Глава 30
24 апреля 2018 г., 20:08
От усталости в преддверии сна меня бросало по воспоминаниям, как корабль по волнам в сильный шторм…
***
По иссушенной летним зноем деревенской дороге в тени одноэтажных домиков бегали дети в цветастых майках и шортах. Их смех разносился далеко, а голоса были кичливыми и звонкими. Оставляющий яркую белую полосу на голубом небосводе самолет привлек их внимание, и дети резко повернули головы. Перепугавшись не на шутку, я пригнулся и спрятался за горячим шиферным забором, из-за которого наблюдал за чужой идиллией. Меня же не увидели, правда?.. Проверять было страшно, даже через щель между двумя листами шифера, так что я аккуратно спустился с металлического крепления на покрытую травой тропинку. Наш двор был большой и зеленый. От хлипкого деревянного крыльца через весь участок тянулась узенькая заасфальтированная дорожка, прерывающаяся посередине покатыми цементными ступеньками, с которых я падал каждое лето и разбивал колени в кровь. С обеих сторон дорожку обрамляли фруктовые и ягодные деревья и кустарники. Сразу после ступеней слева кусты редели, открывая тропу к покосившейся песочнице и таким же неустойчивым деревянным скамейкам. Далее на дорожке появлялись восемь каменных плит, изрисованные мелками вдоль и поперек. Справа от них раскидывала свои нити паутина троп меж широких грядок, засаженных клубникой, земляникой и различными овощами да травами. Посреди этой системы дорожек возвышалось огромное абрикосовое дерево. Его громадные ветви, точно ненавидя друг друга, росли в противоположные стороны — создавалось впечатление, что ствол был расщеплен молнией в очередную пугающе прекрасную грозу. В десятый раз за сегодня я взобрался на это дерево, ободрав предплечья и локти, и уселся на одну из ветвей, оглядывая свои владения. Отсюда были видны оба сарая возле разрисованных плит, и крыльцо нашего дома, частично скрытое листвой яблони возле него. Даже улица была видна! Черт, а вдруг и меня видно с улицы?.. Я не хотел, чтобы меня заметила шумящая весельем компания детей, и спустился как можно скорее. Футболка зацепилась за корявый ствол, и рукав, громко затрещав, разорвался. Плохо дело… Если бабушка увидит, опять будет ругать… Конечно, я всегда могу сделать вид, что сам этого не заметил… — Ох, ну надо же! — воскликнул я на весь огород, практикуя удивление. — Какая неожиданность! Нет, кажется, соврать не получится… Вприпрыжку я добрался до песочницы, где уже неделю раскинулся песчаный сад. Из-за прошедших дождей мост и кубики-дома заметно оплыли, а воткнутые в песок крупные листья, заменяющие деревья, совсем прибились к земле и завяли. Хотелось построить что-нибудь новое, но жалко было рушить этот сад: в памяти еще был свеж его образ в первые минуты после завершения строительства… По моей ноге пополз огромный черный жук. Я аккуратно пересадил его на деревянное ограждение песочницы и присмотрелся. Какие у насекомых все-таки забавные глаза… — Привет… — меланхолично поздоровался с ним я. — Не хочешь задержаться?.. Поговорить… — Жук дернулся, будто осматриваясь по сторонам, и припустил по доске к пышному кусту пиона. — О, ты занят… ну ладно, удачи. Заходи в мой песочный сад… Хотя, возможно, скоро вместо него будет что-то другое! — крикнул я, но жука уже и след простыл. Вокруг была тишина. Относительная. Ветер шелестел листвой, и с каждой стороны до меня долетало шипение, будто в зелени притаилась целая армия змей. Это не пугало. Скорее… успокаивало — что рядом есть кто-то еще. Хотелось пить. Со лба градом струился пот. Я попытался убрать длинный чуб, но непослушные пряди снова упали на лицо, прилипая к коже. Когда во рту пересохло настолько, что трудно было двигать языком, я смирился с неизбежным. Придется идти домой, а там бабушка увидит разорванную одежду и обязательно накричит… может быть, даже ударит… как тогда… Я слишком живо вспомнил ее озлобленное морщинистое лицо, боль в левой щеке и мокрого белого плюшевого мишку, выпадающего из моих дрожащих рук на асфальтированную дорожку, — и мои глаза, как и в тот раз, наполнились слезами. Несправедливо… Ему было жарко, я хотел, чтобы он охладился, поплавав в воде, он же белый — северный медведь… Ну и что, что вода дождевая в той ванночке: дождь — чистый… После того случая мне запрещено выносить игрушки из дома во двор… А… может… попить из ванночки?.. Я покосился на ржавую посудину, в которой, согнув ноги в коленях, мог бы поместиться сам. Чтобы не возвращаться домой, это выход. Смогу отдалить крик и поучения еще часов на пять, пока не наступит вечер и не придется пойти домой… Я подошел к ванночке и сосредоточенно взглянул в прозрачную воду. На ее поверхности кружились зеленые листочки, осыпавшиеся с ближайшего куста жасмина. И жук… — О Боже! — воскликнул я, подбирая один из мокрых листков и доставая им из воды бедного жука. — Ты живой?.. — Я с тревогой смотрел на хрупкое тельце и тонюсенькие раскинутые лапки. Но вот насекомое шевельнулось, и я облегченно выдохнул. — Ну слава Богу… Тебе несказанно повезло, что я решил подойти к воде… Я бережно положил лист с приходящим в чувства жуком под ствол жасмина, где на него никто не сумел бы наступить. Пить из ванночки уже не хотелось… Может, ягоды смогут утолить мою жажду? И почему я сразу об этом не подумал?! Зато я спас жука! Пожав плечами, будто кто-то другой произнес мои собственные мысли, я сделал шаг по направлению к огороду, но из-за попавшего под подошву круглого камня моя нога поехала, и я упал сперва на колени, а потом и на живот, не сумев подставить руки вовремя. Как же больно… Удар чуть не вышиб из меня дух… Но хорошо, что этого никто не увидел!.. О Боже, я же не испачкал травой носки?! Я поднялся, опершись покрытыми ссадинами ладонями на траву. Белые носки были девственно чисты, но на ободранной правой коленке уже выступала кровь. Ногу было не согнуть: от любого движения, тревожащего рану, меня простреливала боль. Как ученый, изучающий результаты эксперимента, я согнулся и всмотрелся в оголившееся мясо. В рану попала земля и пара травинок. Нехорошо… Охая и немного посмеиваясь над тем, как же забавно, должно быть, я выглядел со стороны, я поднялся по деревянным ступеням и прошел в заполненный прохладой темный коридор. Приближаться к двери, обтянутой неизвестным мне мягким темно-оранжевым материалом, будто кресло или диван, было страшно, но выхода у меня не было: перекись-то дома… Не издавая ни скрипа, я проскользнул в не менее темную прихожую, освещаемую лишь слабыми дневными лучами, пробивающимися через узорчатый тюль далекого кухонного окна. Из-за расшитой рыжими цветами шторы, заменяющей двойные двери большой спальни, доносились голоса бабушки и малышки Лизы. Не могу же я заявиться в комнату в таком виде: кровью я напугаю Лизу. Лучше подождать, когда бабушка выйдет сама… С горем пополам — ногу ведь сгибать нельзя! — я снял грязные сандалии и допрыгал до старого дивана, настолько мягкого, что, усаживаясь на него, вмиг проваливаешься. Будто покрытое пледом облако! Я ждал — разглядывал великое множество наклеек на маленьком белом холодильничке, шумящем между входной дверью и громадным сундуком, придвинутым к дивану. По ноге словно бы снова побежал жук, и я, не глядя, провел пальцами по коже, чтобы скинуть насекомое, но не травмировать и не убить. Пальцы стали мокрыми. Кровь от колена уже давно добралась до когда-то белоснежных носков, пропитывая их. Ну вот… теперь попадет и за носки…***
На круглом столе, покрытом старинной розовой скатертью с тесемками, зазвонил старенький мобильный телефон, доставшийся мне от старшего брата, и я бросил строить с Лизой домик из книг. Тоже мне строительство, когда один из рабочих постоянно ломает этажи и смеется… — Алло, — весело произнес я, зная, кто звонит впервые со времени моего прибытия в деревню. — С днем рождения, зайчик! — услышал я мамин голос. — Спасибо! Как у вас дела? — Все хорошо! Ешь побольше ягод и слушайся бабушку! — Конечно, — улыбнулся я. Она всегда так говорит, каждый год. Не помню, когда бы я праздновал день рождения с родителями, ведь после школы меня всегда увозят сюда… — А папа будет поздравлять? — без особой надежды спросил я. Мама на несколько секунд замялась. — Напомни ему, пусть отправит SMS-ку, а то бабушка целый день будет ворчать, что он меня не поздравил. — Хорошо, зайчик… — Ее голос был грустен, и я попытался исправить ситуацию: — А у нас тут жарко! Мы… ходим на озеро… едим творог… Я видел птицу… — Мои впечатления о начавшемся пару недель назад летнем отдыхе быстро иссякли, так что я просто рассмеялся в трубку. Неуместным мой смешок матери не показался, и она начала что-то рассказывать о городе и о своей работе. Я не понимал ни слова, но обязательно кивал, словно она могла меня увидеть, и вставлял давным-давно отработанные шаблоны по типу «О-о-о, как интересно!» или «Ну надо же! А еще что?» Мне просто было приятно слушать ее голос. Не скоро я смогу услышать его вновь, ведь она занята…***
Я сидел на полу возле чрезвычайно мягкого дивана в прихожей, на котором лежала бабушка в ярком голубом халате. Говорить приходилось шепотом, иначе проснется Лиза, а ей без дневного сна никак нельзя. — Он же вернется, правда?.. — спросил я, утыкаясь лицом в чужую руку. Кожа была тонкой и морщинистой. — Куда же денется, — без особого беспокойства ответила бабушка. — Он всегда уходит. Мы уезжаем в город — он живет сам по себе. А когда возвращаемся — опять приходит. — Но ведь это жестоко — бросать его здесь одного… — Он спит зимой на чердаке, ест мышей. Ему хорошо, — отмахнулась она, как и всегда. — А тебе было бы хорошо на чердаке с мышами?.. Ему некуда деваться… Но мы могли бы брать его с собой… Ему бы там понравилось, не было бы одино… — Не говори глупости! Я замолчал, отодвигаясь от нее подальше по скользкому коричневому линолеуму. Как же она не понимает… ему ведь плохо… он совсем один… как и я…***
Прошла неделя с тех пор, как я его видел в последний раз… Сердце было не на месте, но бабушке, похоже, было все равно. Лиза же — слишком маленькая, чтобы что-то понимать… Я вышел на улицу, притворив за собой большую деревянную дверь. Впереди шумел куст пиона: он был гораздо больше, чем тот, что растет у нас во дворе. Под него вечно прохожие деревенщины кидают всякий мусор. И вот опять! Я нагнулся, чтобы подобрать пустую бутылку. Нельзя же делать из растения свалку… Что-то большое и разноцветное лежало вместе с прочим мусором под кустом. Легкий ветерок развевал белую, серую и рыжую шерсть… Нет!.. Я отшатнулся, прижимая руки к губам… Я вскрикнул и дернулся, но перед глазами был уже не солнечный летний день, а темнота моей спальни. Мой рваный вопль явно слышал Антон, но, кажется, мальчишка не проснулся, только крепче обхватил меня вокруг живота. Я судорожно вздохнул, пытаясь привести мысли в порядок. Тепло Антона, использующего мою правую руку вместе с плечом в качестве подушки, только помогло отбросить остатки кошмара. Я полагал, что сон, пусть даже основанный на реальных событиях, всегда только сон, с комом самой разной надуманной мишуры. Почему же теперь мне снятся чистые, нисколечко не измененные воспоминания?..
