Совсем не мечта!

      Без него под боком я не могу написать ни строчки, и это невообразимо сильно меня злит… Я собирался в сердцах пнуть ножку дивана, но на меня осуждающе посмотрел Везунчик, оккупировавший место, полюбившееся в свое время и Антону. Такое ощущение, что мальчишка оставил мне пса, чтобы тот присматривал за мной, будучи его глазами, и докладывал о каждом шаге. Мда, это уже шиза… Как и допущение, что Антон, пока мы спали вместе на диване, видел тот же сон, что и я. Чувствовал всем нутром мое нежелание окончательно довериться ему — и потому не проведывает меня вот уже… второй?.. Нет, третий день…       Я откинулся на спинку компьютерного кресла, погруженного в полумрак затемненной шторами комнаты. Если б я курил — выкурил бы сейчас «залпом» пару сигарет. Если бы пил — напился б в хлам. Но почему? Потому что не могу не видеть его даже такую малость? Или же оттого, что, не видя его, дышу свободнее?..       Везунчик протяжно заскулил, ругая меня за эгоизм. Чего ты от меня хочешь, псинка?.. Чего все от меня хотят?.. Не зная об Антоне практически ничего, прошлый Я сорвался с места и побежал проведывать его, узнавать, почему он перестал приходить ко мне. Нынешний Я сидит в «кабинете» и сгрызает губы до крови вместо того, чтобы сделать хоть что-то. Три дня назад я сам себе накручивал, что лишаюсь активной роли в отношениях, а сейчас что? Сижу и жду каких-то действий от Антона? Это значит, я сдаюсь?..       — Аргх! — издал я неясный звук, ероша спутанные волосы. Пес осторожно спустился с дивана и посмотрел на дверь. — Что, намекаешь, что мне стоит развеяться?.. — Везунчик перевел взгляд на меня, будто ожидая моего решения. — Ну что же, пошли.

***

      Вместе с Везунчиком, соединенные коричневым поводком, мы бесцельно бродили по улицам, погруженные каждый в свои мысли. Хотел бы я знать, о чем думал Везунчик: взгляд у этого пса был еще более сосредоточенный, чем у меня.       Люди кругом мне виделись пылью, летящей по ветру. Дома, в которых ранее я всегда ценил архитектурный стиль, — каменными стенами огромного лабиринта размером с город. Пение птиц раздражало слух, солнце жгло сквозь белую футболку плечи и грудь. На автомате передвигая ногами, я думал лишь о том, чтобы найти тенек и унять наконец огонь, охвативший мою кожу. И сам не знаю, как оказался здесь — перед коричневой металлической дверью…       На чистой лестничной площадке было прохладно и свежо, благоухали комнатные цветы, выставленные кем-то на подоконнике. Пение птиц и возгласы ребятни доносились сюда приглушенными, точно жизнь протекала где-то там, далеко, а здесь время стояло на месте. Оно замерло для меня, в нерешительности прижавшегося к стене возле дверного звонка. Везунчик опустил пушистую попу на наружный коврик при входе и, устав от ожидания, слушал обрывки звуков лета.       Перед моими глазами всплывала моя уверенная фигура в пальто, только-только услышавшая «Проваливай!» через закрытую дверь.       «Ну п****ц! Вот это уже прос­то верх наг­лости и не­ува­жения!»       «Не­ува­жени­ем это бы бы­ло, ес­ли бы ты при­шел ко мне, а я плес­нул бы в те­бя мо­локом! А я все­го лишь про­шу неп­ро­шено­го гос­тя уда­лить­ся вос­во­яси!»       «Я не со­бира­юсь с то­бой все это об­суждать че­рез дверь! Ты ли­бо ме­ня впус­тишь, ли­бо вый­дешь сам ко мне!»       «Есть еще тре­тий ва­ри­ант! Я ос­та­нусь за дверью, а ты пой­дешь до­мой!»       «Ага, «щас»!» — и мой двойник из недавнего прошлого вжал кнопку дверного звонка до предела, охваченный яркой, искрящейся, словно оборванный провод, злостью. Тогда я добился желаемого — добился его. Он был как стихия: неуправляемый, резкий, дерзкий, способный снести все на своем пути, загоревшись какой-либо идеей. Со временем он смягчился, по крайней мере по отношению ко мне. Так что же ужасного в том, что и я стал с ним немного другим?..       Раздался щелчок. Дверь внезапно открылась, и Везунчик подпрыгнул с тихим поскуливанием, получив ощутимый толчок в зад. Не отлипая спиной от стены, я меланхолично повернул голову налево и встретился взглядом с Антоном. Считанные секунды на его лице можно было прочесть лишь удивление, но незаметно оно сменилось выпивающей его досуха виной. Мы в гробовом молчании смотрели друг на друга, искренне не понимая, за что другой извиняется без слов. Я не желал нарушать тишину — просто не знал, что хочу или должен сказать; кажется, Антон разделял сковавшую меня неизвестность. Так бы мы и стояли, не способные пробиться через ментальные щиты друг друга, если бы не пес. Везунчик, что-то унюхав, юркнул в приоткрытую дверь — натянулся струной поводок, и я врезался лбом в наличник. Руки Антона крепко схватили меня и затащили в квартиру. Мальчишка грубо толкнул меня на низенькой комод при входе, наваливаясь всем телом, прижимаясь губами к моим губам, не оставляя ни единого шанса на сопротивление — о, как будто я собирался бороться! Мы целовались страстно и самозабвенно. Я обхватил его за затылок и шею, чувствуя такие родные нежные руки, гуляющие по внешней стороне моих бедер. Постепенно его напористость превысила мою: наши языки ласкали друг друга уже не у него во рту, а у меня; сминающие мои легкие летние брюки пальцы скользнули дальше, сжимая ягодицы. Прежде, чем я успел что-то подумать, я пихнул Антона ладонью в грудь, пожалуй, слишком жестко. Абсолютно растерянными, но в то же время бесконечно виноватыми глазами он взирал на меня, потирая ушибленную грудину.       Черт возьми… Я искренне хотел перед ним извиниться, но слова комом встали в горле, и, по-прежнему упираясь в комод, я откинулся затылком на стену.       — Ты все еще злишься на меня? — неожиданно спросил Антон, опуская кулаки.       — Злюсь за что?       — За случившееся три дня тому назад.       В моей памяти вновь всплыл удивительно правдоподобный сон, и стенки сознания оцарапала крупица паники. Нет, он точно не о том, что делал со мной в том сновидении, потому что сон — просто сон, «короткометражка» в моей голове.       — Я не понимаю, о чем ты, — ответил я, пожимая плечами.       — Серьезно?.. Ты ничего не помнишь? О том, как мы «смотрели фильм»…       — А что я должен помнить?       Антон отвел взгляд всего на секунду — этого ему вполне хватило, чтобы мужественно и честно, глядя прямо в глаза, признаться:       — Я опоил тебя.       Что-то небольшое, шерстяное и омерзительно холодное едва дернулось в темноте моей памяти, и я поспешил закрыть эту воображаемую дверь.       — Чтобы переспать со мной?       — Косвенно, — кивнул он. — Теперь ты меня ненавидишь? Презираешь? Не доверяешь мне еще больше?       — Нет, — вяло усмехнулся я, потирая гладко выбритые щеки. — У меня такое ощущение, что… даже если ты намеренно ножом мне кожу рассечешь, я при всем желании не смогу начать хуже к тебе относиться. И это меня очень сильно тревожит.       Антон отступил на шаг, чтобы лечь спиной на противоположную стену. Он задумчиво глядел на бликующий пол. Я слышал движение его мысли. Когда-то я ощущал это как слаженную работу шестеренок внутри его головы, холодный механизм, просчитывающий все. Сейчас же я улавливал нежное шуршание натянутых до предела тканей, чувственно текущих по поверхности друг друга.       — Ты не ощущаешь себя в безопасности, сближаясь со мной? — предположил он вполголоса, чтобы хоть так скрыть свою печаль. — Нет, я… понимаю… Особенно после того, как, по сути, накачал тебя… Но как ты можешь любить меня и мне же не доверять?       Я остолбенел. Глаза застыли от ужаса, точно я сотворил нечто кошмарное и теперь ожидал столь же мучительного наказания. Я хотел спросить: «С чего ты взял, что я тебя люблю?!» — но вовремя себя остановил, ведь подобной формулировкой, наверняка, разбил бы его сердце вдребезги. И мой взгляд забегал по полу.       — Ты признался, когда был пьян, — пояснил Антон, с сочувствием глядя мне в глаза. — И что бы ты сейчас ни сказал, я этому ни за что не поверю. Потому что, похоже, только в тот момент ты был со мной предельно честен.       — Я был не в себе, — с надрывом рассмеялся я, но Антон скептически поднял брови.       — Тогда давай сделаем так, — сдержанно предложил он, заканчивая прислоняться к стенке. — Ты будешь говорить, а я — делать шаг тебе навстречу, если слышу правду.       — И в чем смысл? Что будет, когда ты приблизишься ко мне?       — Мы оба будем знать правду. Говори.       — Что говорить? — потупил я взгляд.       — Что угодно. Что тебя терзает. Что не дает тебе довериться мне.       — Я не хочу об этом снова говорить, — покачал я головой, но Антон позволил себе смешок:       — Я не о смене ролей. Говори. Ну же.       Я тяжело вздохнул, ерзая по комоду.       — Мне не нравится, что только я зависим. Ты захотел побыть наедине со своими мыслями — ты перестал заходить, сидишь себе спокойненько и в ус не дуешь. Я же, в отличие от тебя, места себе не нахожу… Чего стоишь на месте? Я сказал правду, делай шаг вперед.       — Нет, это ложь. Потому что не ты один мечешься, не зная, куда деться от эмоций. Я перестал заходить не для того, чтобы побыть в одиночестве, а чтобы дать тебе время остыть — чтобы ты меня не возненавидел за содеянное.       — Отлично, и сколько бы ты времени мне дал? Не навещал бы неделями, месяцами?       — Да, — кивнул Антон, — если бы тебе нужны были все эти недели, чтобы простить меня. Но ты пришел через три дня, значит, трех дней тебе достаточно.       — И ты всегда планируешь ждать, пока я приду?       — Разумеется. Ты же мужчина в наших отношениях.       Я замер. В его голосе я не слышал ни единого намека на издевку. Что это, очередная манипуляция? Он понял, что именно меня беспокоит, что задевает мои оголенные нервы, — и решил сыграть в «поддавки»?.. Мне не нужны подобные подачки…       — Когда я был не в себе, — продолжил я, — ты неверно истолковал мои слова. Я говорил уже когда-то, что ты мне безумно нравишься, и это так. Но… ты ведь понимаешь, что любовь — это слишком сильное слово? Невозможно полюбить кого-то за считанные месяцы…       — То есть? — как-то бесчувственно и отстраненно попросил уточнить Антон. Не похоже, что мои слова его задели — он вообще их как будто не услышал, недопонял, пропустил.       — То есть… прости меня, но… я тебя не люблю…       С улыбкой победителя он сделал шаг вперед.       — Да, и я тебя тоже люблю, — сквозь тихий смех вымолвил он.       — Что?.. Нет, ты не понял, прости, мне очень жаль, но я сказал, что не люблю…       Второй его шаг, и я вжался в стену.       — Да, я тоже тебя люблю, — повторил он с еще более широкой улыбкой.       — Почему ты двигаешься?! Остановись! Ты меня будто вообще не слышишь!       — Я делаю шаг, когда слышу от тебя правду. Но никто не говорил, что ты должен произнести ее вслух, — с непоколебимой уверенностью ответил Антон. — О, ты опять это подумал! — и он шагнул в третий раз.       — Я не думал! Я вообще ни о чем таком никогда не думал! Что за самомнение?! Почему ты ни на секунду не допускаешь, что не прав?!       — Потому что я прав, — всплеснул руками Антон. — Давай же, мне остался до тебя всего один шаг. Продолжаем!       — Нет, не продолжаем! — Я выставил перед собой руки, словно пытаясь остановить мчащуюся на меня легковушку. — Я говорю то, что думаю на самом деле, но ты меня не слышишь! Что мне сделать, чтобы ты меня понял правильно?!       — Ну не знаю, — изобразил Антон задумчивость, — попробуй, например, сказать все наоборот. Может, сработает.       — «Может»?       — Да, может.       Он ждал, проникая сосредоточенным, уверенным взглядом внутрь моей головы и разнося все мысли, точно ураган. Нет, не так уж сильно он и изменился. Стихия. Вот он кто… И как мне, простому человеку, справиться с бурей? Я могу построить укрепления, могу спрятаться в погребе при приближении этого торнадо, но когда оно — буквально — в шаге от меня… что я могу?..       Отдаваясь на растерзание жестоким безумным ветрам, я закрыл глаза и опустил руки.       — Я люблю тебя…       Мое сердце замерло. Я слышал его шаг. Теплые руки, словно крылья, обняли меня за плечи, а левого уха коснулся пробирающий до возбужденной дрожи голос:       — Я тебя тоже люблю.