Приятная жертва

      Внутри обманчиво невинно выглядящей коробки были бумаги и папки, тщательно организованные по алфавиту и по размеру. Первое, что привлекло внимание Эдди — это квитанция, подтверждающая участие Эдди в чем-то, финансируемым «Исход Интернейшенал»*, с несколькими логотипами вокруг неё и датированной примерно двумя неделями, когда он потерял воспоминания. «N.A.R.T.H.»?.. Он не знал, что это. Эдди еще раз перебрал коробку и нашел памфлеты для чего-то, называемого Национальной Ассоциацией Исследований и Терапии Гомосексуализма.       Его сердце сжалось, хотя часть его все время это знала. — Исправительный лагерь?.. Она... Она отправила меня в исправительный лагерь?..       Он узнал логотип во всем: он был на майках, баннерах, плакатах ...       Эдди вспомнил, что был взволнован. Он не знал, что такое репаративный лагерь, не говоря уже о том, что его отправили в один из них.       Боль и предательство в представлении истинной природы лагеря.       В брошюрах описывались такие вещи, как «терапия отвращения», «психологическое консультирование» и «круглосуточный уход медсестрой».       Эдди подумал об электродах, как ему сказали, что он болен и должен ненавидеть себя, и вспомнил медсестру, которая впихнула в него седативный препарат.       Он нашел фотографию себя и недоверчиво уставился на лицо, закрывая рот одной рукой. Эдди с фотографии выглядел разбитым, расстроенным. Пустым. Он безмолвно смотрел в камеру, не видя ничего, его лицо было стеклянным. Эдди обнаружил, что вспомнил о текущем состоянии Одры, и это то, что само по себе напоминало его состояние на фото. На голове были повязки, а правый глаз был сильно ушиблен. Ему было шестнадцать лет. Но он больше походил на двенадцатилетнего.       Фотография была в папке с надписью «Иск». Эдди просмотрел на документы, в которых ясно сказано, что Соня Каспбрак не одобрила хирургическое вмешательство, чтобы «исправить состояние её сына», а мистер Рэндалл Вильгельм начал процедуру трансорбитальной лоботомии, что привело к незначительному повреждению лобной доли его головного мозга. Другие врачи говорили, что, возможно, он со временем исцелится, возможно, он застрял так на всю жизнь.       Врач, который это сделал, родился в Дерри.       И теперь, уже теперь Эдди смутно помнил, как его, привязанного к носилкам, завозили в белую комнату. Он плакал и боялся, глаза доктора пожелтели, и он закричал, закричал БИЛЛСТЭНБЕВМАЙКБЕНРИЧИ, потому что в тот момент он знал, что Оно не мертво, а затем рядом с ним была медсестра. Слабый укол в руку и все стало мягким, темным и тихим.       Он помнил, как в течение следующих семи месяцев его жизни всё было довольно неопределенно, так как думал, что его голова была набита хлопком. Его мать должна была сделать все для него: он не мог сделать больше, чем кивнуть или покачать головой. Не то чтобы это имело значение, но когда он это делал, у него было очень мало представления о том, что происходило вокруг него.       Часть его была просто плавающей.       Иск привел к тому, что Соня получила несколько тысяч долларов, чтобы заплатить за больничные счета Эдди, а врач был арестован и лишен лицензии за сознательное выполнение операции на несовершеннолетнем без согласия родителей.       Соня привезла его домой из лагеря и все время плакала. Эдди оставался спокойным. Ему не было грустно, что она была расстроена.       Он ничего не чувствовал.       Мысли о других ужасах, которые он пережил в лагере, стремились к нему быстрее и быстрее, болевыми вспышками вспыхивая, шумя и ощущаясь без конца. Это заставляло его чувствовать себя больным.       Эдди не знал, откуда эти мысли.       Эти (воспоминания не называют воспоминаниями потому что они не случались они не случались) мысли, которые были так же неясны, как дно карьера, вид с верхушки скалы на плевки детей.       Эдди почувствовал ярость — жаркую и бурлящую. Она была так близко, что он взорвался от неё, когда он вернулся обратно в ванную комнату и опустился на колени рядом с ведром, вдыхая густой и соленый запах моющего средства и успокаивающий аромат Ричи. Он был так зол на свою мать, на Миру, на себя. Он был в ярости от Сони из-за того, что она сделала, и того, что она позволила им сделать с ним. Он уехал на некоторое время, и когда он вернулся, он был не тем же самым.       Он не был тем же.       Эдди почувствовал электричество под кончиками пальцев, и когда он закрыл глаза, он увидел непристойные образы обнаженных мужчин, то, что даже маленькие мальчики-геи не должны были видеть, а затем ужасный всплеск тошноты, а затем -

- в его руках были какие-то липкие электроды- -«бззззз», резкий хруст в воздухе, ток, запястье, сильный импульс электрического удара в груди -

      Он рыгал в ведро, запах отбеливателя стоял в носу, глаза закрылись и решили не смотреть, чтобы не видеть. Они не могли наказать тебя, если бы ты не смотрел -

— Эдди?! — терапевт посмотрела на него, немного нахмурившись, строчила что-то в её блокноте, слишком много писала. Волна страха прошла через него, о боже, он ответил неправильно, он ответил не так! — Ты не какой-то пидор, не так ли? — закричали Лонни, Мира и Соня.

— Н-нет, нет, я не!.. Прекратите, остановитесь!

— Эдди, о, Господи Боже! — женские руки схватились за него, и Эдди откинулся назад. — Медсестра, медсестра!

— Н-нет... Нет! Нет, мне это не понравилось! Мне это не понравилось! — отчаянно вскрикнул он, закрыв лицо руками.

Низкий ропот между разными голосами. Один мужской: низкий и успокаивающий. Один женский и взволнованный, и это была Мира или его мать?..Его испуганный ум сосредоточился на одном человеке, который мог спасти его от обоих.

— РИЧИ!