Это может быть интересно

У вас бывало так, что вы смотрите на человека и понимаете: из-за тебя моя жизнь идет по пизде, но ты лучшее, что со мной случалось? У Стайлза бывало. Точнее, есть. Он лежит на боку, подложив ладонь под щеку, и не может отвести взгляд. Расстояние между его лицом и лицом Дерека настолько крошечное, что эта ладонь едва там поместится. Взгляд лениво скользит по линии шершавых тонких губ, поднимается к подрагивающим ресницам. Волосы растрепались и теперь торчат во все стороны, и оттого Дерек еще больше напоминает ощетинившегося пса. Резкие линии скул и челюсти даже во сне придают ему привычный грозный вид. И Стайлзу нестерпимо, до стиснутых в ярости зубов, хочется убрать из жизни Дерека все, что заставляет его постоянно чувствовать себя в опасности и становиться в защитную позу. Стайлз помнит, с чего началась его одержимость. Стайлз помнит, как хотел приручить. И, ха-ха, дружище, разве не это ты сделал? Где теперь те самые колючки, где ощетинившаяся холка? Ты затащил его в свою кровать. Ты прикасаешься к нему, не боясь, что тебе оттяпают руку. Так в чем же дело? Стайлз не может объяснить. Он думает, что надо было прекратить все это раньше. Потому что сработало совершенно противоположно. Не Стайлз приручил Дерека. Нет. Это Стайлза приручили, как какую-то домашнюю собачонку. Если Дерек скажет прыгать — он прыгнет. Если Дерек скажет подать голос — он подаст. Хуже: даже если Дерек не попросит рвать глотки за него — Стайлз все равно будет. Когда все успело вывернуться в совершенно другую сторону? Блять. Стайлз перекатывается на спину, подкладывает сложенные ладони под затылок и пялится в потолок. Белый, слепящий, как первый девственный снег. Стерильный и чистый, как в больницах. Стайлз знает, раньше он часто там зависал. Он насмотрелся на белые потолки на всю жизнь вперед. Долго Стайлз не выдерживает и снова ложится набок, снова глазеет на Дерека и чувствует себя гребаным вуайеристом. Плевать. Тянет пальцы, не отказывает себе — чего уже терять-то — и запускает их в волосы на макушке. Прохладные и жесткие, густые, путаются между пальцами. Дерек хмурится, морщит нос, ворочает руками под простыней, словно собирается махнуть широкой ладонью и отогнать его, как назойливую муху. Стайлз кусает себя за губу, умоляя не заржать и не испортить момент. Но Дерек просто поворачивается на бок, и Стайлза ведет следом. Он утыкается лбом в углубление между шеей и плечом, прижимается к крепкой спине, обвивает рукой подтянутый горячий живот. Хочет вжаться еще и бедрами, но держит дистанцию, иначе ничто не помешает Дереку открутить ему башку. И Стайлз все-таки не выдерживает — ухмыляется, трется носом об ушную раковину Дерека. Шепчет: — Не знал, что ты любишь позу маленькой ложки. Дерек не реагирует. Действительно спит. А Стайлз чувствует такое умиротворение и покой, что на миг его даже пугает собственная слабость и беззащитность. Физическая нагота более безобидная, нежели моральная. Стайлз мог бы запросто прогуляться голышом по всей Калифорнии, но никогда бы не смог вывалить наружу свои настоящие эмоции и переживания. А с Дереком это происходит изо дня в день. Он будто снимает со Стайлза шелуху, счищает защитный хитин, который тот наращивал годами, и открывает миру того маленького, перепуганного Стайлза, который еще не умел скрывать свои искренние эмоции под кривой ухмылкой. Еще несколько недель назад он бы бежал без оглядки. Но вот же неувязочка — от Дерека убегать как-то не хочется. И это уже проблема. Однако Стайлз подумает об этом позже. На трезвую голову. Потому что сейчас она далеко не трезвая. Потому что сейчас Дерек пахнет так, что рот наполняется слюной, и стоит до звона в ушах. Стайлз держит дистанцию. Видит бог, это ему дается неимоверно тяжело. Но он знает, что всего одна его ошибка — и Дерек выпрыгнет из кровати, как ошпаренный. На вид тот грозный пацан с района, который пропишет тебе в табло, не задумываясь, но в некоторых моментах он еще неопытный и растерянный, из-за этого и воспринимает все чувства к Стайлзу в штыки. И Стайлз не давит, Стайлз умный парень. Для Дерека все это в новинку, как и для него, в принципе, боже, иногда Стайлз сам впадает в ступор. Однако если он принял себя, то Дерек отчаянно сопротивляется. Поэтому Стайлз и выжидает, постоянно доказывая, что ему можно доверять, что он не обидит, что он лучше сам себе в табло пропишет, но не навредит Дереку. Пока получается плохо. Но Стайлз упрямый. Порой это упрямство играет не ему на руку, но именно теперь Стайлзу кажется, что это он, тот самый случай, когда надо сцепить зубы и переть танком. Потому что Дерек стоит того, определенно стоит. Стайлз как раз делает жалкую попытку отодвинуться, когда внизу хлопает дверь. Громко и по-хозяйски. Стайлз в курсе, кто это, и не только по той причине, что ключи от квартиры есть всего у двух человек и одни из них у него. Отец всегда хлопает дверью, обозначая свое присутствие. Чтобы Стайлз знал, что больше не один, и ему надо сворачивать все свои грязные делишки, которые тот не должен увидеть и глубоко разочароваться. В который уже гребаный раз. Как учтиво с его стороны. Стайлз ненавидит эту учтивость до зубного скрежета. Устало проводит ладонью по лицу, борясь с желанием остаться в кровати, обнять Дерека и продолжить притворяться, что проблемы из жизни испарятся сами по себе. Но они не испарятся. И будь на месте Дерека кто-нибудь другой, Стайлз точно остался бы, чтобы лишний раз позлить и вывести из себя, однако обстоятельства изменились, и подобная роскошь просто непозволительна. Выдернуть себя из кровати получается с трудом. Стайлз все же притягивает Дерека, целует в затылок и только потом заставляет свое тело подняться, нашаривает спортивки и в считанные секунды натягивает на себя. Приходится напялить еще и футболку, чтобы скрыть стояк, который может помешать предстоящему серьезному разговору. А этот разговор будет именно таким, он не сомневается и секунды. Стайлз понимает, насколько был прав, когда спускается вниз и натыкается на отца — всего такого серьезного и делового, будто они сейчас на одном из его допросов. Он складывает руки на груди и опирается плечом на дверной косяк. Отец молча снимает шерстяной шарф, перекидывает через сгиб локтя кашемировое пальто. И наконец говорит: — Выглядит лучше, чем я предполагал. Ясное дело, он имеет в виду распидорасенную губу, к которой сам и приложил руку, точнее сказать, кулак. Стайлз на него не в обиде, реально заслужил. — Именно поэтому примчался из командировки? — хмыкает он, и губы разъезжаются в насмешливой ухмылке. Ссадина слегка пощипывает, но не катастрофически, даже крови нет. — Не волнуйся, обо мне уже позаботились. Можешь возвращаться обратно. Стайлз блефует. Отъезд отца ему сейчас ни к чему. Отец, к его счастью, и бровью не ведет. Спокойно сносит выпад, только дергает плечом, будто отгоняет назойливую муху. — Давай поговорим, как взрослые люди, — ровно произносит он. Так же ровно добавляет: — Я сожалею. Я не смог уехать, не поговорив с тобой. Стайлз не верит ни единому его слову. В смысле, он бы и сам вмазал себе, будь на месте отца. И тот действительно может сожалеть, да. О том, что не сделал этого гораздо раньше. — Мне тоже. Все, поговорили? Теперь, если ты не против, я пойду себе… — Против, Стайлз. Мы не договорили. — Окей. Давай поговорим. Если для начала ты пообещаешь оказать мне услугу. Так сказать, за моральный и физический ущерб. Отец гипнотизирует его немигающим взглядом. Не до конца понятно, что он значит. То ли «не зарывайся, щенок, сочти за честь, что я отложил все свои дела и вернулся к тебе». То ли «выкладывай, что там у тебя, меня уже ничем не удивишь». — Ну так что? — спрашивает Стайлз, хмурясь и чувствуя себя чертовски неуютно под этим взглядом. Ощущение, что он на допросе, усиливается стократ. — Посмотрим. Конечно. Стайлз фыркает и качает головой. Но через мгновение становится серьезным. Поговорим, как взрослые люди. Хули нет-то. — Нужно прижать за хвост одних зарвавшихся уродов. Отец даже не моргает. Только складка между бровями становится глубже. — Я должен спросить, в какое дерьмо ты ввязался на этот раз? — А я должен спросить, прилетит ли мне еще по роже, если тебе что-то не понравится? На самом деле, Стайлз знает, что прилетит. И отец это знает. Зачем врать о чем-то, если можно просто промолчать и не давать пустых обещаний? Стайлз тот еще говнюк, он нарвется, и не раз. А отец привык разговаривать таким образом: ставить на место и подминать под себя. Работа у него такая. Ну и сын избалованный говнюк, и все это вместе совсем не помогает сохранять нервную систему в ее первозданном виде. — Какая-то местная шпана сперла у тебя мобильник? — спрашивает отец. Стайлз ухмыляется. Как же до черта предсказуемо. Думает, что он будет дергать по такому пустяку. — Почти. Ну так что. Поможешь? — Неужели ты на полном серьезе думаешь, что я стану марать руки подобными разборками? У меня дел по горло, Стайлз. Я ловлю террористов, а не мелких воришек. — Это не мелкие воришки, — отрезает Стайлз, понимая, что такими они, по сути, и являются. И, окей, отец частично прав. Ему некогда возиться со всяким отребьем. Но отец забывает одну вещь — он должен ему. Стоит Стайлзу лишь заикнуться о больнице, стоит лишь произнести имя матери и напомнить, кто сидел возле ее койки, ухаживал за ней, разбирался с врачами. «Будь мужчиной, Стайлз». И похуй, что тебе четырнадцать лет. И Стайлз был. Рыдал, как сопляк, в больничных туалетах, а потом возвращался с улыбкой к матери, делая вид, что все у них будет хорошо. Уже тогда Стайлз понял, что не нужно врать о чем-то, если можно просто промолчать и не давать пустых обещаний. Отец протяжно вздыхает, трет лоб. — Ну и как ее зовут? — Что? — непонимающе сводит брови на переносице Стайлз. — Причину, из-за которой я должен напомнить уродам, где их место. Стайлз едва удерживается, чтобы истерично не заржать. Но стойко проглатывает щекочущий горло смех и отвечает: — Причину зовут Стайлз. Ты же сам говорил, что я эгоистичный ублюдок, думающий только о себе. Что ж, ты был прав. Отец раздраженно поджимает губы. И это уже хоть какие-то эмоции. В принципе, Стайлз привык, что чаще всего его персона вызывает раздражение, это если он плохо постарался, конечно, потому что потом все переходит в глухую злость, а после — в немую ярость. Он тоже мастер в некоторых делах, хоть что-то у него от отца. — Я все же надеюсь на твое благоразумие, сын. — Я благоразумен, как никогда. — Очень в этом сомневаюсь. — Не скажу, что я удивлен. Они смотрят друг другу в глаза, как два бесконечно усталых человека, которые бегают по кругу с кровавой пеной у рта, но не могут остановиться из-за собственного глупого упрямства. Но в итоге первым все же нарушает затянувшуюся тишину отец: — Я подумаю над этим вопросом. Для Стайлза это почти согласие. Отцовское «нет» — неопровержимая константа, когда рыпаться и смысла нет. Стайлз вызубрил это еще с глубокого детства. Это мама могла пойти на уступки, улыбнуться солнечно и тепло, и весь мир от этой улыбки сиял еще ярче. Отец же всегда стоял на своем, даже если это переходило все грани разумного. В детстве Стайлз верил, что именно это его упрямство спасет мать, что он не отпустит ее так легко и будет бороться до последнего. Однако оно лишь погубило те жалкие минуты, что у них оставались. — Спасибо, — коротко кивает Стайлз. Мысленно он уже представляет, как прижимает Клайва за шкирку, требуя держаться от Дерека и его семьи подальше. Пожалуй, моментами он действительно похож на своего отца. Власть пьянит и дурманит голову. Но проблема Стайлза в том, что ему быстро наскучивает. Все, за что бы он не брался, чем бы не увлекался, со временем он теряет к этому интерес. Но не Дерек. С Дереком ощущение, что его вечно мало, вечно не хватает, даже если он в непосредственной близости. Стайлзу страшно. Стайлз тащится и кайфует до зуда под кожей. Это словно круглые сутки находиться под какой-то дичайшей наркотой. В один день тебя или размажет от чувств, или просто выгоришь изнутри, как сухая прерия. Отец странно смотрит на него, и Стайлз неожиданно для себя понимает, что завис на добрую минуту. Завис в то время, когда отец ему что-то говорил. Вот же чертовщина. — Я спросил, что за парень ошивается у нас дома, — услужливо повторяют Стайлзу. За шиворот будто дует горячим воздухом. Но это больше злость, чем растерянность. — Кто шпионил за мной на этот раз? — Не важно. — Важно, черт подери, — взрывается Стайлз, сжимая кулаки. — Подбирай слова, — холодно чеканит отец, вздергивая подбородок. — Не забывай, что минутой ранее ты попросил меня об услуге. Эфемерная видимость короткого перемирия между ними осыпается, как карточный домик. Почему они не могут и несколько минут поговорить, чтобы не вцепиться в глотки друг друга? — Шантаж? — горько хмыкает Стайлз. — Всего лишь отцовский интерес. Я волновался. И вот тут Стайлз не выдерживает — фыркает, прячет нервно подрагивающие пальцы в карманы спортивок, натягивает ткань. — Не о чем волноваться. Это мой друг. Раньше Стайлз ответил бы по-другому. Он бы выебнулся и сказал — это мой парень Дерек, мы с ним иногда дрочим друг другу. Твой сын пидор, ты не знал? Он сказал бы так, чтобы в очередной раз позлить, вывести на эмоции, которые отец чаще всего компенсирует покупками дорогого шмота, гаджетов, ну или на крайний случай — ударом по роже. Он сказал бы так раньше, но не сейчас. И дело не в том, что отец может отказать в его просьбе. Просто для него Дерек не способ позлить отца. Больше нет. Его и так сполна использовали всякие уроды наподобие Клайва, Стайлз не хочет стать одним из. Стайлз хочет стать тем, кто защитит, чего бы ему это ни стоило. — Друг, — медленно кивает отец. И что-то в его выражении лица настораживает. Осознание ошарашивает несколькими мгновениями ранее, но злость притупляет его. Однако теперь Стайлзу все предельно, чертовски ясно. Он не задает вопрос напрямую. Например: как давно ты за мной шпионишь? Как много тебе известно? Он спрашивает, двигая желваками: — Тебя ведь и просить не нужно было, так ведь? Отец предпочитает ничего не отвечать. Зачем врать, если и так все понятно. — Ну и хули ты разыграл этот фарс? — повышает голос Стайлз, когда тот спокойно вешает свое гребаное кашемировое пальто на стул. А Стайлза в это время трясет, как в эпилептическом припадке. Ему впервые, впервые, будь он трижды проклят, хочется подойти, развернуть отца за плечо и вмазать со всей силы. Вмазать за то, что был хуевым отцом, за то, что был хуевым мужем, за то, что испоганил всю его гребаную жизнь, думая, что деньги могут воспитать и любить лучше, чем человек. Стайлз не хочет признать, что злится потому, что это его обвели вокруг пальца, это им манипулировали. Сделали то, что обычно делает он. Это очень хреново — чувствовать себя использованным, как будто ты не живой человек, а какой-то пакет из вторсырья. Отец продолжает молчать, словно читая его мысли. А Стайлза продолжает кипятить изнутри. — Ты думаешь, что таким образом указал мне мое место? И это действует. Отец разворачивается волчком, вперивает в него взгляд серых стылых глаз. — Я думаю, что ты заигрался, Стайлз. Заигрался в своей попытке наказать меня. Ты зашел слишком далеко. — Нихрена ты не знаешь, — с яростью выплевывает Стайлз. — Не знаю? — повышает голос теперь и отец. — Ты считаешь, что ты до черта умный и изобретательный. Признаю. Этот твой…друг — что-то новенькое, я бы сказал, крайняя степень отчаянья. Но брось свои игры, Стайлз. Все кончено. Поигрались и хватит. Я понял, что нужен тебе. Лучше поздно, чем… — Ты был нужен мне в десять, блин, ты был нужен мне в четырнадцать, когда умерла мать. — Я знаю… — Нет, проклятье! Не знаешь! И Стайлз в панике понимает, что голос ломается не просто так, когда слизистую обжигает. Ну не сейчас же, сука, не сейчас. — Ты прав, — соглашается аномально спокойно отец. Хватит быть таким спокойным, — хочет проорать Стайлз. — Хватит быть сраным бесчувственным роботом. Но взамен трет костяшки в попытке унять нервы, отвлечься. Это не то, что ему нужно на данный момент. Разрыдаться перед отцом, как поганая десятилетка, не входило в его планы. — Я сделаю вид, что этого разговора не было, и окажу услугу нам обоим, — хриплым голосом отвечает Стайлз, не поднимая на отца глаз. — А ты выполнишь мою просьбу и снимешь с меня хвост. Отец молчит слишком долго, но все же отзывается: — Договорились. Но и у меня есть условие. — Серьезно? — скалится изломанной ухмылкой Стайлз. — Серьезно, — беспристрастно произносит отец. — Я помогу тебе, эти уроды больше не приблизятся к тебе и твоему…другу и на милю. И Дженкинса отзову, теперь ты сам по себе. Но и ты должен пообещать кое-что. — Бросить курить и хорошо учиться? — с издевкой спрашивает Стайлз. Он язвит, потому что знает ответ. Он язвит, понимая, что от него ждут беспрекословного согласия. — Завязывай со своими попытками наказать. Я на твоей стороне, Стайлз. Вранье. Какое же вранье. — Ближе к сути. Чего ты хочешь? — Проводи своего друга, скажи ему, что вы хорошо повеселились, но на этом вам пора распрощаться. Навсегда. И тогда все наладится, обещаю. Не понятно, что приводит в ярость больше. То, что отец говорит о Дереке, словно об одноразовом развлечении или это его — все наладится. Ни черта не наладится. Это как пытаться реанимировать труп. Стайлз выравнивается, распрямляет плечи. Смотрит отцу в глаза, чувствуя странную пустоту и холод. — Знаешь, когда на его месте будет тот, кто мне безразличен, я так и поступлю. — Стайлз, — предостерегающе начинает отец. Он тоже слишком хорошо знает своего сына. — А сейчас, если ты позволишь, я съебываю. Прости, если грубо изъясняю свою позицию. Рад был повидаться. — Стайлз! Давай поговорим, как взрослые люди. Будь взрослым, Стайлз. Ты же мужчина. Спасибо за совет, отец. Пригодился. — Уже поговорили, — оборачивается Стайлз через плечо. — «Приятная» получилась беседа. И закрывает за собой дверь.

***

Закрывает и спотыкается взглядом о Дерека, натягивающего на себя куртку. В грудной клетке все странно обмирает: тепло и приятно. А затем тревожно. — Далеко собрался? — спрашивает Стайлз, подпирая дверь, скрещивая руки на груди. Он почти жалкий, потому что отрезает Дереку пути к отступлению. Ха, будто это сможет остановить, если тот решит уйти. Стайлзу самому себе стремно признаться, насколько же сильно он сейчас нуждается в Дереке и его присутствии. Так что да, он подпирает дверь и в упор смотрит на Дерека, который все еще сонный и взъерошенный. Значит, только проснулся и сразу же бросился собирать манатки и бежать. Чего уж там, Стайлз его не осуждает. Он поджимает губы и старается оставаться сконцентрированным, а не распыляться на нервный румянец на щеках Дерека, на вздыбленные на затылке волосы, которые хочется пригладить. — Мне надо домой, забрать телефон, — отвечает Дерек, избегая смотреть на него. Раздраженно хмурит брови, дергает змейку. У него дрожат пальцы. У Стайлза тоже. — Я пойду с тобой. И вот теперь Дерек смотрит прямо на него. — Может, хватит за мной таскаться? Стайлз выразительно вскидывает брови. Дерек выдыхает, раздувая ноздри. — Я же сказал: мне нужно решить кое-какие проблемы. И я разберусь с ними сам. — Решай, окей, — ровно произносит Стайлз. — А я подстрахую, если что. — Не надо меня страховать, блин, — Дерек злится, ерошит волосы. — Мне по слогам повторить? Я сам разберусь. Без твоей помощи. — Вот как, — протягивает Стайлз. — Ладно, разбирайся. Ты бы предупредил, что ты раздраженный с утра. Я бы кофе притащил. Можешь покурить, если это поможет тебе успокоиться. Знаете то чувство, когда от выстроенного вами забора, метафорического, разумеется, остались только несколько раздолбанных и раскрошенных кирпичей, и вы чувствуете себя голым и беспомощным перед всем миром? Знаете? Плохо, что знаете. Значит, вы бывали на месте Стайлза. Хуевое это чувство, правда ведь? Стайлз миллион раз подтвердит, что хуевое. — Я не раздраженный, — цедит Дерек. Опять трогает волосы, смотрит неуверенно, раздосадованно. — Послушай, у тебя своих проблем не хватает? Я решу все, а потом поговорим. Ладно? Ладно. Вот только ты и примерно не представляешь, в какой жопе мы оказались. Понятно, Стайлз не говорит это вслух, он сегодня вообще часто говорит не то, о чем думает на самом деле. — Иди сюда, — просит. Именно просит. Стайлз понимает, что происходит. Дереку страшно точно так же, как и ему. Им обоим страшно до усрачки, потому что все эти чувства не к месту и не вовремя. Им обоим страшно, потому что они и не предполагали, во что все выльется. Есть разница между «давай разок засосемся в подсобке» и «давай проведем ночь вместе и проснемся в одной кровати». Дерек оказался не готов, да что там, Стайлз тоже. Он знает, что виноват. Он втянул их в это. Он и его уебанская натура, которой стало скучно и которая решила поразвлечься. Но самое страшное знаете что? Если бы Стайлз снова оказался там, возле мусорки забегаловки, зная, чем все закончится, зная, каких проблем они огребут. Оказался там, вылизывая взглядом прямую спину и гибкие лопатки в вырезах растянутой майки, он бы все равно сказал: «Крутая татуировка». Он бы опять прошел все круги ада, не задумываясь и секунды. Дерек стискивает челюсти, но Стайлз видит в его глазах сомнение. — Нахера я тебе сдался? Он уже слышал этот вопрос. Слышал и так легко отвечал: «ты мне нравишься». Но в эту секунду язык словно налит гранитной тяжестью. Стайлз больше не может так легко разбрасываться подобными словами. Потому что банального ты мне нравишься становится бесконечно мало для того, чтобы описать все то, что Стайлз ощущает к Дереку. — А я тебе? — вопросом на вопрос. — Ты мне не… Но Дерек не договаривает. Дожили, черт подери. Они даже соврать друг другу, как следует, не могут. — Иди сюда, — повторяет просьбу Стайлз. И Дерек чеканит: — Нет. Так, словно от этого «нет» зависит их жизнь. Словно он пытается бороться со своим страхом в то время, когда Стайлз уже давно сдался. — Хорошо, — кивает Стайлз, засовывая руки в карманы. — Нет так нет. Дерек поджимает губы, шевелит челюстями. — Ты же понимаешь, что это не закончится ничем хорошим. — Понимаю, — легко соглашается Стайлз. — Откровенно говоря, мне кажется, что пиздец будет еще тот. — Тогда нахера нам все это? — Потому что порой надо перелопатить гору дерьма, чтобы добраться до того, что тебе нужно на самом деле. Я к своему нужному добрался. А ты? — Это все неправильно, — Дерек говорит, будто из него слова щипцами вытягивают. — Кто сказал? Дерек прикрывает глаза и выдыхает, будто злится на то, что Стайлз заставляет его озвучивать очевидные вещи, которые он озвучивать не хочет. — Я сказал, ясно? — Ну, если ты сказал, тогда да, неправильно. Стайлз и сам начинает заводиться. Господи, почему ты не даешь ему хоть минуты покоя? Окей, Стайлз согласен, он больше никогда не скажет, что ему скучно. Хватит макать его мордой в его же ошибки. Хватит. — У нас друг из-за друга проблемы, — продолжает Дерек. — С чего ты взял, что у меня проблемы из-за тебя? — Хочешь сказать, ты ссорился с отцом не из-за меня? — яростно выпаливает Дерек. Ясно. Слышал все. Глупый, как всегда винит во всем себя. Нельзя же так, ну. В мире полно уродов, которые только этого и добиваются. Зачем добровольно совать им козыри в руки? — Нет, ты ни при чем. Это наша привычная манера общения Стилински. Мы просто друг друга не перевариваем. Так бывает, когда твой отец бесчувственный мудак без малейшего грамма совести, а твой сын самовлюбленный, эгоистичный уебок. Дерек недоверчиво фыркает. А потом матерится под нос, отворачивается. — Да блять, если бы ты позволил мне спокойно уйти, этого разговора бы не было. — Что ты, не держи в себе. Мне интересно послушать, узнаю много нового. — Тебе проще, ясно? — шипит Дерек. — Тебе похуй на все. У тебя примазанная жизнь, богатенький папаша. Я же должен думать не только о себе. Сердце пропускает удар. Мышцы на лице Стайлза напрягаются. Разговор несет явно не в ту степь, но сдерживать себя получается все труднее. — По-твоему, мне заебись, да? — криво усмехается Стайлз. — Ты понял, что я имею в виду, — огрызается Дерек, но Стайлз видит проблеск вины в зеленых глазах, который, правда, тут же гаснет. — Я-то понял, — с горькой ухмылкой говорит Стайлз. Горько так, будто желчи напился. — А вот ты, Дерек, не понял нихера. Он отходит от двери, надеясь, что отец не поджидает под дверью. Даже для него это слишком низко. Наверное сидит в своем кабинете и глушит скотч, думая, что Стайлз не знает об этой его привычке. Стайлзу же похуй. Стайлзу ведь всегда и на все похуй, разве нет? Так ведь о нем думают люди? Отец, друзья, теперь вот Дерек. Стайлз надеялся, что уже всеми мыслимыми и немыслимыми способами показал, насколько тот ему небезразличен. Видимо, этого оказалось недостаточно. — Не смею задерживать, — любезно распахивает он дверь, ощущая, как желчь полынной горечью отравляет все изнутри. — Поговорим, когда успокоимся. Не хочу, чтобы мы наговорили друг другу лишнего на эмоциях. Дерек не двигается с места. Он просто смотрит на Стайлза, будто видит впервые. Он вроде и зол, а вроде и растерян и не знает, как же ему поступить правильно. Он выглядит так, словно уже сожалеет о том, что наговорил, но отступать некуда. И тогда дергает подбородком, словно кивая самому себе, что, мол, да, уйти будет лучшим решением, и направляется к двери. Стайлзу каждый его шаг будто по живой ране режет. В груди больно так, что сдохнуть охота, но он сохраняет равнодушную мину до последней секунды. Впервой, что ли. — Мне не всегда плевать, — говорит зачем-то. — На тебя никогда не было. Смешно, будто это что-то изменит. Дерек сбивается с шага. Останавливается в метре от Стайлза. — Мне тоже, — глухо отзывается он. Мажет взглядом по его лицу, словно собирается с силами, чтобы уйти. — Именно поэтому тебе будет лучше держаться от меня подальше. Отца за дверью все-таки нет. А Дерек все-таки уходит. Стайлз думал, что ему страшно из-за того, что Дерек рядом. Но, по правде говоря, теперь, когда его рядом нет, это намного, чудовищно-много страшнее.

***

— Отправь за ним Дженкинса. Отец поднимает на него взгляд. Смотрит долго и пристально. Как Стайлз и думал, тот сидит в кабинете, по правую руку от него стоит бутылка скотча и кристально чистый стакан, по левую лежат очки и стопка бумаг. Наверняка работал. Какая бы ебола не происходила в жизни отца, он забывается в работе. Умирает от рака жена — работай, сын превращается в избалованного ублюдка — работай, сын в конец наглеет и переквалифицируется в голубую лигу — работай втройне. В работе можно спрятать все свои проблемы, горести и печали. Вот почему в мире так много трудоголиков. Им гораздо проще решать проблемы чужих людей, нежели свои. — Хорошо. Будто изначально знал, что Стайлз придет. У него нет на лице и тени удивления. Только исполинская усталость. Стайлз раньше почему-то не замечал, как много прибавилось морщин у линии рта, вокруг тусклых глаз, на лбу, за которым прячется живой и резвый ум. Но Стайлз не испытывает жалости. Время никого не щадит. Мать вот оно тоже не пощадило. — Проследи, чтобы с ним и его семьей ничего не случилось. Ты дал слово. — Дал, — и не спорит отец. Внимательный взгляд не покидает его лицо. Стайлз первым отводит глаза, не выдерживая, скребет ногтями скулу, пытаясь содрать ее с себя, отворачивает лицо и пялится на гобелен на стене. Уродлив до невозможности. Но отец почему-то оставляет висеть это темно-изумрудное убожество который год подряд. — Я не смогу держаться от него подальше, — говорит Стайлз. Он не намерен лгать. Отец все равно за версту чует ложь. А Стайлз все равно собирается быть с ним честен хоть раз в жизни. — А оно ему надо? — спрашивает отец. И Стайлз на мгновение теряется, потому что ожидал совершенно другого. Например, тогда и сделке конец. Например, ты заигрался, сын. Но отец знает, куда бить. Он и не таких крепких орешков у себя в отделе раскалывал. В висках ноет, и сердечная мышца дает перебой. Хочется сдавить голову и выдавить оттуда все плохие мысли. Если бы все было так просто. — А с этим я уже сам разберусь, — отвечает Стайлз. — Ты у меня всегда был смелым, сын. Я гордился тобой и сейчас горжусь. Но не забывай, что все люди разные. Что под силу одним, может оказаться не под силу другим. Кто-то способен жить в свете софитов, даже если его ненавидит и проклинает весь мир, а кто-то вечно прячется в тени. Угадай, к какому типу принадлежишь ты, а к какому он. Стайлз издает короткий, болезненный смешок. — Теперь я знаю, почему тебе так много платят. — Все дело в том, что правда стоит гораздо дороже, чем ложь, — серьезно отзывается из-за стола отец. — Ты ведь знаешь, что я не отступлюсь. — Знаю. Ты у меня еще и упрямый до чертиков. И это до ужаса странно, но они обмениваются короткими ухмылками. Настолько схожими, что волоски на затылке Стайлза встают дыбом. А затем оба сконфуженно отводят глаза и делают вид, что этой вспышки понимания между ними вовсе и не было. Так происходит, если родной человек кажется тебе самым чужим на целом свете. Наверное, Андромеда ближе к Серебряной монете, нежели Стайлз близок к отцу. И здесь не виноват кто-то конкретно. Облажались обе стороны. — У вас все равно ничего не получится. Ты же понимаешь? Есть определенные фразы, которые игнорируешь намеренно. Притворяешься, что не расслышал, не понял, был слишком занят своими мыслями. По той причине, что в глубине души ты с ними согласен, но вслух соглашаться не готов. — Когда найдешь нужных нам ребят, возьми меня с собой. Стайлз хочет лично посмотреть Клайву в глаза, чтобы убедиться, что тот раз и навсегда зарубил на своем паршивом носу, что с ним лучше не связываться. Отец молчит некоторое время, обдумывая, а стоит ли вообще. Но потом, на удивление Стайлза, соглашается: — Как скажешь. Стайлз благодарно кивает, стараясь не задумываться об истинных причинах такого поступка отца, и направляется к выходу. Его никто не останавливает. Звон стекла заставляет самого Стайлза притормозить уже у двери. — Отец, — произносит он, и горло дерет словно наждаком. Он почти уверен, что тот за его спиной обескураженно замирает с поднесенной бутылкой. — На этот раз я не играл.