В овечьей шкуре

      Париж XV века распахнул перед ним двери нового мира. Том быстро приспособился к своему неожиданному перерождению. Возможность начать всё заново, сохранив при этом свои истинные наклонности, казалась ему подарком судьбы. В этом жестоком времени убийство не было чем-то из ряда вон выходящим, особенно если ты владел искусством маскировки и манипуляции, отточенным до совершенства. Церковное облачение давало идеальное прикрытие. Лже-монахиня по имени Тереза – так теперь называл себя Том – предлагала утешение и последнее причастие больным и умирающим. Никто не связывал странные смерти с её визитами. В эпоху чумы и бесконечных войн ещё одна внезапная кончина не вызывала подозрений. — Господь милосерден, дитя моё, — шептала Тереза, склоняясь над очередной жертвой и незаметно подсыпая в чашу с вином смертельную дозу яда, приготовленного из трав, собранных на кладбищах. Её красота, тщательно скрываемая под грубой тканью рясы, становилась смертельной ловушкой для тех немногих, кто был посвящён в тайну её истинной внешности. Особенно Том наслаждался моментами, когда соблазнял неосторожных священников, искавших запретных плотских утех. Их последний вздох, переходящий от экстаза к агонии, когда кинжал проникал между рёбер прямо в сердце, приносил ему то же удовлетворение, что и в прежней жизни. Ночами Тереза бродила по узким улочкам Латинского квартала, выслеживая припозднившихся гуляк или проституток. Она превратила убийство в искусство, каждый раз изобретая новые способы лишить жизни, но не оставляя следов своей причастности. Шли годы, и Тереза обнаружила нечто удивительное – она не старела. Десятилетие за десятилетием проходили, оставляя нетронутой её холодную красоту. Приходилось переезжать из города в город, менять имена и легенды, чтобы избежать подозрений. Вечная жизнь? Проклятие? Дар Анубиса? Том не знал ответа, но принимал своё бессмертие как должное. К XVII веку он уже познал все оттенки порока и жестокости, на которые способно человечество. Охота на ведьм, религиозные войны, инквизиция – он был и палачом, и жертвой, каждый раз возрождаясь в новом облике, но сохраняя свою истинную природу. В один из зимних вечеров в Венеции карнавального 1699 года, Тереза, теперь известная как Контесса Альдини, устроила роскошный маскарад в своём палаццо на Гранд-канале. Гости, скрытые за причудливыми масками, не подозревали, что многие из них не переживут эту ночь. — За новое столетие, мои дорогие друзья! — провозгласила она, поднимая бокал с отравленным вином. — За тайны, которые оно нам принесёт! Гости восторженно поддержали тост, не догадываясь о скрытом смысле её слов. Контесса наблюдала, как одно за другим тела её гостей падают на мраморный пол, корчась в предсмертных судорогах. Музыканты, специально отобранные из слепых, продолжали играть, не видя развернувшейся перед ними картины смерти. Когда последний гость испустил дух, Тереза медленно сняла свою маску и подошла к огромному зеркалу в позолоченной раме. В отражении она увидела не своё лицо, а искажённый в гримасе лик Томаса — того, кем она была когда-то, в далёком будущем. — Мы с тобой одно целое, — прошептала она, проводя пальцами по холодной поверхности зеркала. — Две стороны одной монеты, разделённые временем, но объединённые жаждой. Зеркало вдруг пошло рябью, словно потревоженная водная гладь, и Тереза ощутила, как её затягивает внутрь. Вихрь времени снова закружил её, перенося через столетия и континенты. Том открыл глаза и обнаружил себя лежащим на каталке в ярко освещённом помещении. Вокруг суетились люди в белых халатах. — Пациент приходит в сознание! — воскликнул кто-то. — Давление стабилизируется. Это чудо! Он был клинически мёртв почти пять минут! Том слабо улыбнулся. Новая жизнь, новое время, новые возможности. Сколько ещё масок ему предстоит надеть и сколько жизней забрать, прежде чем цикл завершится? Игра со смертью продолжалась, и он был её главным актёром на сцене вечности.