Служитель

Страшно было смотреть на искорёженное тело того, кто одним своим существованием заставлял верить — смерти нет. Того, кто приходил к ним в дом, кто говорил с Исидором и улыбался его ученикам, кто делил с ними скромную пищу и пожимал им руки. Симон был горд — подобно всем Каиным — но не заносчив, просто полон внутреннего достоинства. Рядом с ним Стах чувствовал себя таким маленьким, что, наверное, не удивился бы, возьми Симон его в руку и положи в карман. Кажется, сказка такая была. Стах перед ним тушевался, молчал, нервно сцеплял пальцы, ребёнок на ладонях каменного бога. Тёмка, когда ещё с отцом жил, посмеивался в кулак и пихал его под столом ногами — чего, мол, боишься, не съест же. Серебристое его одеяние переливалось, будто мираж, но Стаху казалось, что весь мир кругом зыбкий, и только существование Симона несомненно. И вот так вышло — то, что от него осталось, умещалось в бутылочки вакцины, которые разносили по городу Исполнители в птичьих масках. Ни во время первой вспышки, ни на войне Стах так не верил в смерть, как тогда, когда горячая густая кровь обрызгала его рукава. Мир перевернулся, точно вынули единственный гвоздик, что держал его в правильном положении. Стах скрывался от честных людей, которые потеряли родного, да где — за спинами у бандитов, он делал правое дело, но как — подавшись в воры и святотатцы, он боролся с болезнью — но чувствовал себя прислужником на пиру смерти. Пойти к Каиным казалось способом вернуть всё на место. К тому же они имели право взглянуть в глаза тому, кто скормил городу человека, которого они любили. Данковский, хоть и славный человек, понять его не сумел. Пытался увещевать — вы делали правое дело, вины за вами нет, это одна жизнь в обмен на сотни — но главное упускал. Стах не корил себя, не бежал от своей совести, а просто делал то, что правильно. Разъять Симона было правильно — ведь нельзя безоружным идти против песчанки. Понести ответ перед его семьёй — тоже. Путь Рубина лежал в Горны, и сердце у него колотилось как бешеное. Хоть и говорил он себе, что не страшится смерти, бессознательно цеплялся за жизнь — хотелось всё-таки увидеть, как отступит болезнь, как отцветёт твирь и наступит зима. Что сделает с ним Георгий? Виселица? Пуля в голову? Заражённый дом? Какая, впрочем, разница. И даже почти не страшно. Склонять перед Георгием голову тяжело, но на единственную секунду мир возвращается в правильное положение.