Служитель

Город после войны вроде бы всё тот же -- но Стах идёт по улицам, будто чужой. Он ушёл воевать, когда кончилась эпидемия. Прошло несколько недель после того, как сняли карантин, и капитан Равель объявил о наборе добровольцев. Война эта шла давно, и вот докатилась и до их мест. Стах пошёл. Он был здоровым и крепким, и ему совсем не хотелось отсиживаться в городе, который только-только вырвали из когтей смерти, в ожидании врагов. Или -- в этом было страшно признаться -- тяжело ему было оставаться здесь, где столько напоминаний о том, что перед некоторыми вещами он совсем-совсем бессилен. Не то чтобы на войне было чем-то лучше. Стах идёт к дому Равеля в позорной надежде, что его дочери дома нет, и разговор придётся отложить на завтра. Страшно такие вести приносить. Его надежды не оправдываются. Она открывает дверь сразу широко и бросается ему на шею. -- Стах! -- она скорее выдыхает его имя, чем говорит. -- Вернулся! Живой... а что папа? Есть от него новости? Когда он приедет? Он опускает голову. -- В том-то и дело, Лара. Твоего отца расстреляли при Карстовых бродах. Лара бледнеет и отворачивается. Плечи у неё дрожат, но она молчит, даже не всхлипывает. Стах шагает к ней и касается ладонью спины -- мол, не стыдись своего горя, ты в нём не одна. -- Если я могу... -- сконфуженно бормочет он. Лара качает головой. -- Уходи пока. А если правда не всё равно, то зайди проведать меня завтра -- хорошо? Он думает, что зря, наверное, ушёл -- ведь из стыда она его погнала, скорее всего, а не оттого, что хотела в одиночку переживать горе. Но, раз уж решил послушать Лару, терпеливо дожидается утра. Лара встречает его в аккуратном домашнем платье, с уложенной причёской, и только чуть осунувшееся лицо выдаёт ночь без сна. Взгляд её светлеет при виде Стаха. -- Всё-таки пришёл. -- Пришёл. Куда я денусь? -- Спасибо тебе. Они сидят в её чистой гостиной, и Стах чувствует себя великаном среди изящной мебели и лёгких занавесок. Лара достаёт из шкафчика твирин, наливает им двоим и -- ужасная женщина -- разбавляет свой чаем и кладёт три ложки сахара. -- Нежная я слишком для таких напитков, -- чуть застенчиво поясняет Лара. "Я тоже", -- косится на её стакан Рубин, но вслух ничего не говорит. Они усиленно притворяются, что всё в порядке, и это просто друг пришёл проведать Лару, и долго говорят о чём угодно, кроме того, что их свело. -- Ты вот что, Лар, -- говорит ей Стах, -- Если тебе что-то нужно, проси меня. Я ведь тоже плачу по твоему отцу, помогу обязательно. Лара благодарно кивает. -- Знаешь, я давно хочу начать одно дело, -- говорит она. -- И, думаю, сейчас самое время для этого. Ты ведь на хорошем счету у Ольгимских? Скажи младшему Владу, что мне нужно его видеть. -- И всё? -- И всё. Я хочу просить его о помощи. Понимаешь, я давно думала, что хочу открыть приют. А теперь... я, кажется, поняла, почему мне последнее время люди в лицо не смотрят. -- Что? -- За что отца расстреляли? -- Дезертирство... -- Вот. А я -- Равель... никто даже не подумал мне сказать, а уже сторонятся. Я приют открою. Для бедных. Пусть фамилия Равель значит для них надежду, а не предательство. Стах сжимает кулаки. И вот эту женщину люди презирают из-за судьбы отца! -- Святая ты, Форелька, -- шепчет он. -- Я бы так никогда... -- Я и для себя. Скоро ведь и хлеба мне никто не продаст. -- Твирины вон со мной распиваешь, -- неловко шутит Стах, -- Страшно подумать, что про тебя скажут. Щёки у неё румянятся, она смеётся. Пусть горько, пусть натянуто, пусть так тихо, что только Стах и поймёт, что это именно смех, а не прерывистый выдох -- смеётся.