"Я" в команде

***       Он не нашел ее ни в номере мотеля, ни у стойки регистрации в ожидании выписки, ни в кафе через улицу. Он четыре, пять, шесть раз звонил ей на сотовый, но она так и не ответила. Звонок каждый раз обрывался где-то на втором гудке, и его перенаправляло на голосовую почту. На миг он задумался над тем, а удастся ли им получить свои сертификаты по курсу «Тимбилдинг» после того, как они пропустили послеобеденное занятие, и решил, что они, скорее всего, провалятся, потому как в последнее время их командная работа оставляла желать много лучшего.              Вместо того чтобы нарезать круги вокруг кровати или униженно ждать под дверью ее номера с блокнотом в руке и самым извиняющимся выражением на лице (оба этих варианта он какое-то время всерьез рассматривал), Малдер решил пойти поплавать. Так он избавится от ощущения, что они приблизились к ужасающей пропасти или, что еще хуже, к сдержанному вежливому прощанию, которое будет означать конец их угасающих отношений. Позади отеля имелся бассейн, и Малдер уже предвкушал, как будет плавать до тех пор, пока не заболят плечи, а легкие не начнут гореть от недостатка кислорода; пока он не перестанет представлять ее, переодевшуюся в свой неизменный черный костюм и без всякого сожаления пожимающую ему руку, уходя от него навсегда под перестук каблуков. В плавках и шлепанцах он вышел через заднюю дверь фойе к бассейну, надеясь, что там будет относительно немноголюдно.              И увидел ее.              Она сидела у противоположного края в тени зонта. На ней были шорты поверх закрытого купальника, волосы убраны с лица. Солнечные очки, скрывавшие ее глаза, не давали ему возможности понять, находится ли он в поле ее зрения, но вряд ли она его заметила: она читала, положив ноги на соседний стул. Она выглядела… спокойной. Она выглядела как женщина в отпуске.              Вокруг было несколько семей; дети в бассейне плескались друг в друга водой, и он принялся осторожно приближаться к ней, стараясь не стать их мишенью. Он ступил в тень от ее зонта, и она вздрогнула от неожиданности, наконец увидев его. Он неловко улыбнулся ей, порадовавшись про себя, что подумал надеть футболку перед выходом из номера.              - Могу я присесть? – спросил он.              Она зажала карандаш между страницами книги и закрыла ее, после чего убрала ноги со стула. Несмотря на хмурое выражение лица, она слегка кивнула.              - Пожалуйста.              - Я пытался позвонить.              - Знаю.              Он уселся на стул, который до этого занимали ее ноги. Она посмотрела на него, не снимая темных очков. Веснушки на ее носу отчетливо проявлялись на коже, не скрытые макияжем, кончики волос до сих пор были мокрыми.              - Я сожалею, - продолжил он.              Она сделала тяжелый размеренный вздох и на мгновение задумалась.              - О чем? - в конце концов спросила она.              Он изучал нечитаемое выражение ее лица в поисках подсказки, но без толку. Это походило на какой-то тест, который он вот-вот завалит.              - Скалли…              - Малдер.              - Скалли, я сожалею, что облажался с письменным заданием. Я не думал, что оно настолько важно.              Она вздохнула и как будто поникла, согнув ногу и подтянув ее к груди, словно щит. Похоже, он предложил неправильный ответ.              - Все нормально, - отозвалась она.              - Нет, не нормально, - возразил он. – То, что ты тогда сказала… почему ты спросила меня об этом, Скалли? Я знаю, что в последнее время у нас не все было ладно, но с чего тебе спрашивать, хочу ли я и дальше быть твоим напарником?              Она повернула голову, и ее профиль – резко очерченный и неуступчивый – осветило послеобеденное солнце. Он заметил, как она нахмурила брови, выступающие над ободками очков.              - Мы всегда хорошо работали вместе, - начала она. – Наша раскрываемость была высокой. Мы достигли определенного баланса. – Она вновь развернулась к нему лицом и опустила взгляд на розовые некрашеные пальцы ног, вцепившиеся в край металлического стула. – И мы были друзьями, как мне казалось. Даже чем-то большим, возможно, потому что партнерство предполагает большее.              Он начинал беспокоиться. Ее голос был слишком спокойным, слишком пустым: вербальный бастион, воздвигаемый вокруг этой незнакомки в коричневых шортах и лавандовом купальнике. Он хотел коснуться ее руки, но она плотно обнимала ладонями лодыжку согнутой ноги.              – Разумеется, мы друзья, Скалли, - было все, что он мог в итоге сказать.              Но она уже качала головой.              - Не уверена, Малдер… - она сглотнула. – Ты мне небезразличен. И мне кажется, я тебе тоже, по крайней мере как напарник. Одно время я думала, что наши отношения были более личными. – Его ладонь на ее спине на скамейке в захолустье Пенсильвании; его «О, Скалли», когда капля крови приземлилась на отчет по делу; поцелуй, оставленный на костяшках ее пальцев «Прочти парочку «Аве Малдер» за меня», когда он смотрел на нее этими своими печальными глазами. И, разумеется, те часы отчаянного утраченного удовольствия в Антарктике. – Но не уверена, что все так, как прежде, - продолжила она. – А что до работы… мне кажется, ты не считаешь мой вклад в нее таким уж важным. Я даже не уверена, что ты вообще замечаешь его.              Он всмотрелся в ее лицо - на покрасневший нос, во все еще скрытые от него глаза - и вспомнил ее голос, ее влажные усталые глаза «Я не нужна тебе, Малдер, и никогда не была нужна. Я только мешала тебе». А потом свой собственный голос – расстроенный, изможденный, подавленный «Прости, Скалли, но на этот раз твоя наука подвела тебя… И ты по-прежнему отказываешься поверить в мою теорию… А кто оказывается прав в 98,9% случаев?»              Черт.              - Малдер, я уже все потеряла и не хочу потерять еще и это. Но когда ты даже не можешь сказать, что ты ценишь, я… - у нее сдавило горло, и она не сумела закончить мысль.              - Но я могу! Я все сделал, Скалли, все записал. Я покажу тебе. – Он наклонился вперед и взял ее обернутые вокруг коленей ладони в свои, но, даже переплетя их пальцы, ощутил, как она еще больше отдаляется от него.              - Ты думаешь, я не верю тебе, - отозвалась она. – А это, в свою очередь, означает, что ты думаешь, будто я тебе не доверяю. Или что ты не можешь доверять мне, что я не на твоей стороне. Когда я не соглашаюсь с тобой, ты обращаешься со мной, как с врагом. – Она отдернула руки, сложила их на коленях и покачала головой. – Это был трудный год.              - Я хочу, чтобы ты была моим напарником, - сказал он, потому что это единственное, в чем он был уверен наверняка. Он нуждался в том, чтобы она была рядом с ним. Без нее он просто развалина. Она слегка кивнула, а потом медленно встала, взяла полотенце с книгой и надела сандалии.              - Вода приятная, - сообщила она. – Советую искупаться.              - Скалли…              - Малдер, подумай об этом. Так ли я уж тебе нужна? Или ты просто боишься, что, если я уйду, ты каким-то образом потерпишь неудачу? – Она положила руку ему на плечо, давая понять, что говорит это не со зла, и уже тише добавила: - Тебе надо подумать о том, чего ты действительно хочешь… и кого ты хочешь видеть рядом с собой. Если меня… - она покачала головой, – тогда мы это обсудим, потому что так больше продолжаться не может. – На этом она развернулась и пошла прочь от него, мимо бассейна, в котором собралось еще больше кричащих, плескавшихся, нырявших и играющих в жмурки детей.              И тут он увидел ее такой, какой она давно уже не позволяла ему себя увидеть: не просто сурового профессионала в туфлях на высоких каблуках со скальпелем в руках, вооруженную острой как бритва наукой, но еще и хрупкого человека, каким был и он сам. Она пила теплый чай и носила мягкие пижамы, читала романы перед сном; она смеялась под дождем, улыбалась в ответ на его глупые шутки, чтобы потрафить ему (потому что, по какой-то причине, он ей нравился); она придавала ему веса и делала его человечнее (она и вправду помогала ему оставаться честным, и вправду делала его цельной личностью), тогда как он использовал ее, как инструмент, как свое собственное орудие, помогавшее ему в расследованиях. Она была женщиной, которая оплакивала своих сестру и отца, так же как и он; она имела причудливую слабость к дорогим ручкам, была одержима здоровым питанием и любила детей и собак. Она была женщиной, которая заслуживала, чтобы ее любили, но он причинил ей боль, потому что боялся быть тем самым любящим ее мужчиной.              Когда она исчезла за дверью мотеля, Малдер уронил голову на свои такие пустые ладони. ***       Скалли едва удалось сохранить достоинство на пути до своего номера. Бросив вещи на маленький столик и закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней и сорвала солнечные очки с лица, чтобы спрятать его в ладонях. По-прежнему опираясь на дверь, она дала волю ногам, которые тут же подкосились, отчего она бесформенной кучей осела на пол, наклонилась вперед и зарыдала, безмолвно сотрясаясь и некрасиво скривив рот.              Вот комната, где, как она думала, все закончится. Вот дерьмовое захолустье, где она наконец потребовала, чтобы он посмотрел на нее, и распалась на части, когда он по-прежнему ничего не увидел.              Она сказала себе, что это просто минутная слабость. Она попотворствует ей не дольше, чем несколько тяжелых, сдавливающих горло вздохов, прежде чем поднимется и снимет с себя все еще влажный купальник. В душе она сотрет с себя все это.              Потянувшись за шампунем, она заметила, что ее руки дрожали, но усилием воли заставила себя успокоиться. Она сказала то, что должна была, и теперь даст ему возможность все обдумать.              Но оставалось еще так много недосказанностей, так много тугих клубков из эмоций, слабостей, предательства и тайного облегчения – клубков, обернутых в слова вроде «Диана» и «Антарктика». Он мог выбрать не ее, но она не позволит ему уйти на дно вместе с ней, из-за нее – настоящего предателя. Она не позволит ему стать соблазненным или дать себя обмануть, поверив в то, что ложное было истинным, даже если это означало, что ей придется покинуть его, чтобы заставить услышать себя. Даже если это означало никогда не упоминать те часы на краю света – те моменты, когда она была уверена в том, что он выбрал ее, воплощая в жизнь свои слова, сказанные перед тем, как она упала на пол в коридоре у его квартиры. Эти мгновения она не могла стереть из памяти, как бы сильно ни притворялась, что их и вовсе не было.              Измотанная до предела Скалли ограничилась тем, что надела пижамный верх и трусы, после чего плюхнулась на кровать, чувствуя прохладные струи воздуха от кондиционера и влажное пятно на подушке под головой. Она вспомнила его руки в футболке, то, как его длинные пальцы выглядели в шлепанцах – его тело, на которое она не позволяла себе пристально смотреть, пока они разговаривали. Она устремила взгляд на рельефный потолок цвета попкорна и, несмотря на собственный запрет, обнаружила, что ее руки сами собой устремляются к промежности. Она сказала себе, что не станет этого делать. Она сказала себе, что воспоминания лишь причинят ей боль, но сегодня и так было уже столько боли – она по крайней мере заслуживала чего-то приятного для разнообразия: мимолетной пульсации удовольствия и стыда, которые куда лучше, чем просто стыд. И вот уже комнату наполнили шуршание простыней и отрывистые вздохи, а потом она заснула.              Она не слышала тихого стука в дверь и не видела сложенных листов бумаги, подсунутых под нее. *** Осень 1998 года       Он затерян в море как в буквальном, так и в метафорическом смыслах. Какая-то живительная энергия в воздухе заставляет его задаваться вопросом, а не сон ли все это, и подпитывает его храбрость, побуждая смеяться в лицо нацистам. Это ощущение совершенно противоположно тем мгновениям на льду в Макмурдо, когда мир был таким плотным и темным, и ему казалось, что он увяз во времени. Теперь же он за его пределами - не в ловушке под покровом реальности, а как бы где-то на ее краю. Эта призрачная энергия придает ему наглости, так что он хватает ее и целует так, как поцеловал бы, не будь мир таким, какой он есть. Он привык целовать ее в своих снах, но сейчас все кажется реальным - какой-то полубессознательной правдой на границе здесь-и-сейчас, и он ощущает, что на вкус она такая же, как тогда, в тот другой раз.              Эта полубессознательность проникает и в его больничную палату, где настоящая Скалли кажется исполненной облегчения при виде него. «Возможно, я все же не оттолкнул ее», - думает он, забывая о своих словах. Чувство вины притупляется близким контактом со смертью и болеутоляющим, и его наглость длится дольше того волшебного поцелуя из снов. Он постукивает ее по бедру и благодарит за спасение мира, но на самом деле имеет в виду «спасибо, что спасаешь меня, спасибо, что остаешься со мной, спасибо, что веришь в меня». Он не знает, как еще это выразить, пока поток его признаний не притягивает ее к нему и он не произносит: «Я люблю тебя», словно это триумфальный ответ на какую-то загадку.              Он знает, что она не может ответить в том же духе. Он знает, что она заковала себя в непроницаемую броню, скрывающую рану, которую он ей нанес. Но он улыбается, когда трогает синяк на щеке, оставленный в ответ на его наглость ею – той другой Скалли снов, красных платьев и поцелуев на границе времени.              Позже его стыд возвращается, и он говорит себе, что не имел этого в виду и что она это знает. Он бежит: от бессмысленности их нового назначения, от любви, от себя самого. Он сбегает в Нью-Мексико, чтобы доказать, что все еще предан своему делу. Она едет с ним, но в итоге это ничего не меняет.              Дома он находит изменения в своей квартире и думает, что это дело рук Дианы. Он звонит ей, но она все отрицает, а потом напрашивается в гости, чтобы увидеть своими глазами. Она видит все, как и он – в зеркале у себя над головой. Стыд и сожаление оказываются сильнее пульсации оргазма - он понимает, что оно того не стоило, и клянется, что этого больше не повторится.        *** 28 декабря 1998 года       На какой-то краткий миг Скалли позволяет себе надежду. Она улыбается при воспоминании об их обмене подарками и о том, как они заснули у него на кушетке, сплетясь конечностями под одеялом, пока ей не пора было уходить. На работе застой, и он где-то бродит. Она решает найти его и пригласить на обед, чтобы еще больше разрушить ту странную стену, что выросла между ними.              Она бродит по в основном пустому зданию, притихшему на время выходных. Она проверяет все известные ей места, но впустую. С внутренним трепетом она рассматривает возможность спуститься в подвальный офис. Возможно, он и вправду там, хотя она и надеется, что нет. Она не проверила его. Собравшись с духом и стараясь ступать как можно тише, она шагает между полками на пути к двери, что когда-то была входом в их кабинет, но та закрыта. От охватившего ее облегчения у нее покалывает пальцы.              Она поворачивается, чтобы уйти, и вдруг до нее доносятся два голоса. Спорящие? Отрывистые слова и затем стон – гневный? Она делает несколько шагов к темной кладовке, пахнущей чистящими средствами. Она видит его одетую в пиджак спину и едва не зовет «Мал…», но вовремя останавливается. Его брюки приспущены, бедра странно двигаются. Чья-то голая нога скользит вверх по его бедру, и Скалли сглатывает подступающую к горлу тошноту. Услышанное ею затем пронзает ее тысячей ножей, заставляет кожу головы покалывать, воспламеняет щеки и сжигает изнутри.              Она слышит слово «Фокс».              Она разворачивается, плотно зажмуриваясь в свете потолочных ламп, внезапно ставших слишком яркими; ее внутренности одновременно горят и сковываются льдом, скручиваясь в нечто невозможное, противоречивое. Какое-то мгновение она не может двигаться. Ее уши пылают. Коридор кружится и уходит у нее из-под ног. Ее дыхание кажется громким и рваным – слишком громким. «Они услышат, - думает она. - Шевелись», - велит она себе и на цыпочках крадется к лифту.              Она оставляет записку на его столе – всего несколько слов.              И уезжает домой.