"Я" в команде

*** Часть 5: Доверие       В девятом часу утра он уже стоял у ее гостиничного номера с кофе и пакетом с завтраком в руках, осторожно стуча в дверь ногой. Через минуту она открыла, одетая в джинсы и черный свитер c V-образным вырезом и с влажными после душа волосами.              – Малдер, – удивленно поприветствовала она его. – Что ты тут делаешь?              Вместо объяснения он протянул ей свои дары, немного нервно улыбаясь.              – Здешний завтрак оставляет желать лучшего, так что… – Он пошаркал ботинком по бетонному полу. – Могу я зайти?              Она покосилась на него, словно бы подвергая сомнению его мотивы, но потом моргнула и отошла в сторону.              – Конечно.              Он поставил на столик их завтрак – приготовленный в соответствии с ее предпочтениями кофе и круассан с ее любимым клубничным джемом.              – Это тебе, – пояснил он.              Утреннее флоридское солнце только начинало пригревать, пробиваясь сквозь жалюзи и покрывая полосками света занимаемый ими столик. Она отхлебнула кофе и убедилась, что он хорош: без сахара, две порции сливок.              – Мы посетим сегодняшний семинар, ладно? И все сделаем правильно.              – Вот как?              – Да, – подтвердил он, смотря на нее со всей возможной серьезностью.              Она окинула его неуверенным взглядом. Он тем временем жевал свой собственный круассан.              – Почему? – спросила она. – Ты ведь не хочешь туда идти.              Он пожал плечами.              – Я не хочу слушать, как какой-то улыбающийся во все тридцать три зуба доморощенный психолог говорит мне оценить мои слабые и сильные стороны, объединить наши совместные усилия, учиться, как добиваться согласия, или тому подобную фигню. Но мы тут, считай, на отдыхе, и конец света не наступает. Мы здесь вместе, небо голубое, поблизости не наблюдается никаких монстров, а днем будет вылазка на природу. Давай просто… побудем обычными людьми, ладно? Посмотрим, получится ли у нас.              Она поджала губы, наблюдая за тем, как он пытается обуздать эту маниакальную энергию и направить ее на то, что происходило между ними. Он нервничал, был взбудоражен, как она заметила, словно всю ночь набирался храбрости для этого.              – Ладно, – после непродолжительной паузы отозвалась она, не отбросив, однако, подозрение и осторожность, а запрятав их в дальний уголок своего разума, подобно ребенку, которого однажды укусила собака и который не торопится снова протянуть к ней руку.              К ее удивлению, он наклонился вперед и коснулся ее волос, а потом щеки, говоря:              – Я не потеряю тебя. Не потеряю.              Она лишь кивнула в ответ, не поднимая глаз от стола. ***       В какой-то момент, осознал Малдер, жалость к себе стала для него последним прибежищем и источником комфорта. Он сидел в своем номере, все еще ощущая ее вкус на губах, с небольшой эрекцией от воспоминания о ее прижимающемся к нему теле и мыслью о том, что он сделает практически все что угодно, чтобы получить еще один шанс все исправить и вернуть ее. Вновь завоевать ее доверие. Он обидел ее, хотя до сегодняшнего дня и не представлял, насколько сильно. Ему было приятно заниматься самобичеванием, трахая Диану на почве гнева и самолюбивого желания услышать, чтобы кто-то – кто угодно – сказал, что верит ему, при этом самоуничижительно держа Скалли на расстоянии. Только вот тогда он ранил уже не только себя. Собственно, и не только тогда. Он думал, что наказывал себя за провал, за очередную потерю «Секретных материалов», за то, что никогда не мог найти нужные доказательства… Но все это время, каждую минуту своего эгоистичного, бесчувственного поведения он на самом деле причинял боль ей. И за это… Господи, каким же гребаным куском дерьма он был.              На его взгляд, для него теперь существовало только два пути: он мог и дальше продолжать свою неудачную кампанию отрицания, ненависти и терзания самого себя из-за того, каким говнюком он был… или что-то изменить и попробовать хоть раз в своей жалкой жизни любить кого-то, несмотря на то, каким уязвимым это его сделает.              Он посмотрел на себя в зеркало. Он фактически стоял в ванной своего номера в отеле и пялился на свою жалкую рожу, говоря себе повзрослеть уже нахрен, потому что она больше не станет терпеливо сносить его закидоны. Эта дурацкая анкета, которую он заполнил этим утром, не отнесясь к ней серьезно? Этот бездумный ответ на вопрос о том, что он ценит в ней? Все неправильно. Она с этим не смирится и не должна. Он заглянул себе в глаза и подумал, что «по какой-то неведомой причине ты ей на самом деле небезразличен, и это твой последний чертов шанс на что-то хорошее в этой жизни, так что НЕ профукай его».              Затем он заставил себя выспаться, принял душ и отправился покупать ей завтрак. ***              Допив кофе и посидев какое-то время в тишине, слушая лишь звук собственного дыхания, она подняла на него взгляд и повторила: «Ладно», а потом «Спасибо за завтрак». И тут на ее лишенном косметики веснушчатом лице он заметил слабый проблеск того, что дало ему надежду.              И вот они сидели спина к спине на уродливом ковре с группой других болванов, выполняя нечто, называемое «рисованием вслепую». Она говорила бессмысленные слова, давая ему указания рисовать на бумаге фигуры, которые потом сложатся в картину, и он старался как мог.              – Ладно, а теперь нарисуй треугольник, выходящий из центра длинной дуги.              – По касательной?              – Ага, так чтобы дуга формировала короткую сторону, а дальний угол был острым.              Он закусил губу, концентрируясь на задаче.              – Э-э, ладно. Думаю, я понял.              – Теперь маленькую дугу почти в виде круга, получающуюся из длинной с левого края, но сделай ее похожей на луковицу.              – Скалли, какого черта ты заставляешь меня рисовать?              Она рассмеялась и запрокинула голову, уронив ее ему на плечо.              – Не подглядывай, – заявил он.              – Ты тоже.              И впервые за, казалось, месяцы, они оба смеялись, и да, да, она не убрала голову с его плеча, отчего его сердце забилось быстрее, а руки стали дрожать. Он слышал улыбку в ее голосе, когда она говорила ему что-то вроде: «теперь маленький черный круг» или «другой очень маленький треугольник, примерно треть от фигуры в виде луковицы», и в конце концов даже нарисовал что-то адекватное.              – Эй, это птица?              – Малдер! Ты жульничал?              – Нет! Гляди! – С этими словами он развернулся и показал ей рисунок, и она рассмеялась при виде его ужасной птицы, но он был прав: он угадал верно, добившись маленькой, но такой значительной победы.              – Теперь моя очередь, – все еще улыбаясь, объявила она. – Могу я позаимствовать твой карандаш?              Когда она снова отвернулась и принялась рисовать, держа свой блокнот на коленях, то облокотилась на него спиной, и они остались в таком положении, делясь теплом своих тел. Он пытался сосредоточиться и схематично объяснить ей, как нарисовать трактор («большой и маленький круги… несколько прямоугольников»), но не мог перестать думать о том, что в кои-то веки, вероятно, делал что-то правильно.              Между ними установился мир, чье тихое присутствие было подобно низкому гулу. Чему-то знакомому. Он узнал этот тихий звук, вспомнив, как он впервые возник во влажном номере мотеля в Орегоне, подумав о его электрическом гудении рядом с десятками больничных коек или о низкоцикличном резонансе кушеток, на которых они засиживались допоздна плечом к плечу. Это был их звук, пришло ему на ум. Это был звук того, что они создали вместе и едва не потеряли. Это было их доверием, прежде всего. ***              Вот они снова в лесу, но на этот раз без всяких людей-мотыльков или высасывающих жизненные соки жуков – только компас в руках у одного и карта – у другого.              – Эй, индейский проводник, где у нас запад?              Он держал компас плашмя, изучая, поворачиваясь и указывая. Они вышли на пешую прогулку.              Голубая бандана удерживала ее волосы от попадания в глаза, нос был запачкан в грязи. Он хотел стереть ее, удалить поцелуем. Хотел прижать ее к дереву и показать, насколько он благодарен за этот второй шанс. Однако же он ограничился тем, что поддерживал ее за руку, когда она карабкалась по ухабистой тропе, и касался ее спины ладонью, удерживая на весу тонкую колючую ветку, чтобы она могла пройти под ней. Она не выговаривала ему за эти джентльменские знаки внимания, не окидывала недовольным взглядом, и он прятал эти мгновения в потайных уголках своей памяти, расценивая их как маленькие победы.              На резком уклоне он поскользнулся и начал падать назад, едва не опрокинув ее, но она удержала его на весу.              – Полегче, – сказала она. – Ты в порядке?              – Я в норме, – подтвердил он, ухватившись за ближайшую ветку для равновесия. Он замер – они оба замерли – и ее рука осталась прижатой к его груди чуть дольше, чем было необходимо. Их лица оказались почти на одном уровне, и внезапно они стали просто… смотреть, потерянные в любопытных взглядах друг друга – просто два человека, вдруг оказавшиеся лицом к лицу. Его собственная рука, как он осознал, покоилась на ее бедре, пальцы касались пояса джинсов. Воздух вокруг них вдруг стал плотным, но флоридская влажность не имела к этому никакого отношения. – Все хорошо? – уточнил он низким, почти хриплым голосом, и она ответила чуть заметным кивком головы. Его пальцы сильнее сдавили ее бедро.              – Малдер, – произнесла она.              Он закрыл глаза и стиснул зубы.              – Знаю.              – Ты доверяешь мне, – сказала она, замаскировав вопрос в форме утверждения.              – Ты же знаешь, что да. – Она не убрала руку, ощущая, как быстро бьется его сердце под ее ладонью.              – Я доверяю тебе свою жизнь, Малдер, но не… – «свое сердце», – мысленно закончила она. Пока еще нет. Она заглянула ему в глаза и увидела в них понимание.              – Я не могу простить себя, Скалли, и не прощу. И с моей стороны совершенно нечестно просить тебя попробовать. – Его пальцы вновь пришли в движение – большой палец задел кожу, воспламеняя ее, словно спичка. – Но я собираюсь попросить тебя об этом. Позволь мне показать, что ты можешь мне доверять.              Подбодренный собственными словами, он пустил в ход еще два пальца, поглаживая ее бедро. Ее ладонь почти ласкающим движением скользнула вверх по его груди, мимо ключицы, и обвилась вокруг шеи, которая оказалась влажной от пота после долгой ходьбы и влажности; Скалли ощущала схожую влажность на коже там, где на плечи давил рюкзак. Здесь им было куда теплее, разумеется, чем в Антарктиде, но они были столь же затеряны в этих лесах, где низкая вибрация глубокой примитивной потребности вновь возникла между ними. Ей внезапно дико захотелось слизнуть пот с его подбородка и толкнуть его в чащу, на камни и землю, после чего поглотить его целиком. Она хотела пометить его как принадлежащего только ей и заставить доказать, что он ее любит. Это было безумием. Это было одержимостью, но она могла совладать с этим не больше, чем велеть своему сердцу перестать биться.              – Скалли.              – Да, – отозвалась она, удивляясь тому, что ее голос стал таким низким и тяжелым.              – Я собираюсь тебя поцеловать, – ответил он, и она не смогла бы остановить его, даже если бы хотела, потому что ее тело устремилось ему навстречу помимо ее воли; ее предательские бедра прижались к его собственным. Его губы обожгли ее, словно раскаленным железом, и она прижалась к ним, приоткрывая рот и умоляя его своим языком. Она не могла ничего с этим поделать. Боже, она ничего не могла с этим поделать. Она слишком сильно его хотела.              Он отпустил ветку, за которую держался левой рукой, и нежно коснулся ее лица, изливая свою любовь в этой ласке. «Поверь мне, – словно бы говорил он, – поверь, что я люблю тебя», тогда как другая рука переместилась с ткани ее джинсов на открытые участки мягкой кожи. Они прижимались друг к другу так тесно, что практически падали друг на друга, подчиняясь настойчивому давлению той основополагающей сущности, что поднималась из земли и разливалась по их коже и венам, устремляясь к сердцам.              А потом они и в самом деле упали: камень вырвался из своего земного захвата, и они поскользнулись, с треском грохнувшись в заросли подлеска и вниз с холма, скатившись в кучу листьев и земли. Малдер прижал ее к себе, защищая от колючек и шипов, пока они не остановились, грязные и смеющиеся, пытаясь восстановить сбившееся дыхание на лесном «полу».              – О, Малдер, – протянула она. – Ты в порядке? – Она коснулась его головы, потом лица и шеи, будучи все еще распростертой на нем. Она вытащила лист из его волос, но пораненными оказались его руки – на предплечьях проявились три глубокие красные царапины, оставленные колючим кустарником.              – Я в порядке, – все еще улыбаясь, отозвался он и накрыл ее щеку ладонью. – А ты?              Она кивнула.              – В порядке. – И тут вдруг словно бы осознала, в каком положении они оказались, и, переведя взгляд вниз на их тела, помятую одежду и переплетенные конечности, покраснела. Однако прежде, чем она могла что-либо сказать по этому поводу, взять себя в руки и вновь призвать их обоих вести себя разумно и рационально, где-то с расстояния в несколько метров до них донесся голос.              – Вы в порядке, ребята? – спросил он. – Боже, мы видели, как вы упали! Вам нужна медицинская помощь?              Не такими уж затерянными, как им казалось, они были.              – Мы в порядке! – отозвался Малдер, а потом тише, для нее, добавил: – Пора вставать. – Но прежде чем Скалли слезла с него, быстро привлек ее назад для поцелуя – отнюдь не невинного, а влажного и горячего, исполненного облегчения и подпитанного адреналином от их краткого злоключения. – Я покажу, – прошептал он ей на ухо, оторвавшись от ее губ. – Я покажу, как сильно тебя люблю.              Затем он помог ей подняться и отряхнуться и полез в задний карман за компасом, надеясь, что он не разбился при падении.              – Сюда. – Он кивнул обратно на тропу.              Ошарашенная и немного нетвердо державшаяся на ногах Скалли последовала за ним.