Утрата

      — Одно из самых известных блюд из фугу — фугусаши, — Ганнибал аккуратно поставил перед профайлером настоящее произведение кулинарного искусства. — Перламутровые ломтики сырой рыбы укладываются лепестками на круглом блюде; часто повар создает из кусочков настоящую картину: пейзажи с бабочками, летящей птицей, или, к примеру, экзотическими цветами. Рыбу едят, окуная ломтики в смесь понзу — уксусного соуса, асацуки — крошеного лука-резанца, момиджи-ороши и красного перца, — пояснил Ганнибал, усаживаясь во главе стола. — В икре, на коже и в печени фугу содержится тетрадотоксин: вещество, обладающее нервно-паралитическим действием. В одной рыбке этого яда хватит, чтобы убить около сорока человек, причем эффективного противоядия до сих пор не существует, потому подают данное блюдо лишь немногие повара: риск довольно велик. Доктор Лектер сощуривается, и уголки губ его дрожат в слабой улыбке: — Приятного аппетита, Уилл, — немного помедлив, он подцепляет вилкой кусочек нежного мяса и готовится отправить его в рот.       На некоторое время в комнате вновь воцаряется тишина, нарушаемая лишь стуком столовых приборов о глазурованный фарфор тарелок и тихим потрескиванием дров в камине.       Практически всю дорогу мужчины провели молча, вернее, Ганнибал довольно резко и весьма успешно подавлял все попытки профайлера к нежелательным, по его мнению, вопросам. Пока нежелательным. Доктор Лектер излучает хладнокровное спокойствие и сохраняет совершенно безучастное выражение лица; сегодня он дает званый ужин для особого гостя, и от исхода этого вечера зависит очень многое, если не сказать все.        — Что же, — мужчина первым нарушает густую тишину; он плавно встает из-за стола, поднимая высокий бокал, наполненный рубинового цвета вином, на уровень глаз. Пронзительных и, казалось, немного печальных. Одобрительным, едва различимым кивком головы он приглашает профайлера присоединиться к тосту.        — Аmicum proba, probatum ama*, — изрекает Ганнибал, слегка склонив голову над изящным бокалом.       Вино наполняет рот профайлера выразительным букетом, расплавленным металлом прокатывается по пищеводу, оставляя обреченное послевкусие.       — Итак, прошел ли я испытание? — не поднимая глаз, спрашивает Уилл. Его плечи опущены, словно под тяжестью непомерной ноши.       — Ты здесь — значит, ответ тебе известен, — тихо отзывается Ганнибал, опускаясь на свое место.       — Ты собираешься меня убить? — Уилл поднимает взгляд, проваливаясь в печальную тьму глаз доктора.       — Не исключено, — усмехается тот.       — Ты подобен Кроносу, друг мой, — отвечает Грэм, — Ты убиваешь и пожираешь своих детей — свои творения. И однажды убьешь и меня — к этому обязательно все придет.       — Не надо сумрачных пророчеств в такой дивный вечер, прекрасная Кассандра — тебе все равно никто не поверит, даже я.       Миг они смотрят друг на друга, словно пытаясь разгадать мысли или, может, объединившись в телепатическом консенсусе.       Доктор вдруг порывисто поднимается со своего места и легко запрыгивает на стол. Он идет навстречу Уиллу, застывшему от изумления, идет, перешагивая лакированными ботинками через изысканные блюда в безупречной сервировке, идет, неотвратимый, как смерть.       Он спускается к Грэму, словно превратившемуся в соляной столп от этого странного зрелища.       Ганнибал запускает длинные пальцы в жесткие смоляные кудри, грубо и настойчиво тянет вниз, заставляя профайлера открыть его пристальному взгляду обнаженную шею; выждав пару мгновений, мужчина, точно изнемогая от жажды, приникает губами к пульсирующей жилке на горле, борясь с безумным желанием буквально разорвать его зубами.       Поцелуи, которыми доктор покрывает шею профайлера, выходят грубыми и жаркими, практически сухими, и, выждав момент, мужчина все же задевает зубами чувствительную плоть, ощущает, как по подбородку его горячей струйкой стекает вязкое, греховно-алое, пьянящее не хуже самого дорогого и изысканного вина.       Да, этой ночью Ганнибал намерен выпить жизнь Уилла до капли, заново наполнить фарфоровую чашку совершенно иным, отличным содержимым.       Вспороть, взрезать острым ножом толстый кокон, в который он так долго чарующе нашептывал нужные ему слова.       Его величайшее, самое прекрасное творение. Его имаго.       Помочь наконец расправить крылья совершенно новому существу.       Уилл так красив. Скорее всего, он и сам не догадывается, никогда не осознает в полной мере, насколько он привлекателен.       Ганнибал тяжело выдыхает: грудь сковывает непосильный для них обоих жар; ощущение, смежное с томительной, давящей болью: ни выдохнуть, ни вдохнуть. Он чувствует привычный запах дешевого лосьона после бриться: неизменный «Морской бриз» мешается со слабой ноткой алкоголя, и доктор Лектер останавливает взгляд холодных глаз на чудом уцелевшей капле вина, застывшей на нижней губе профайлера. Чувствует, как тонкие губы кривятся в подобии улыбки, вновь впивается жадным, болезненным поцелуем, находит каплю терпкого вина, ощущая, как мешается на языке чужая кровь.       — Уилл, — хрипло выдыхает прямо в сомкнутые чужие губы. — Смотри на меня.       Что ощущает убийца, глядя в глаза своей умирающей жертвы? Должно быть, желает почувствовать себя Богом, увидев последний проблеск жизни в её угасающем взгляде.       Ганнибал грубо толкает Уилла на уставленный изысканным фарфором стол: так, что профайлер спиной налетает на дорогую посуду и, цепляясь за шелковую скатерть в попытке удержать равновесие, увлекает его за собой вместе со всем изысканным убранством.       Тончайший фарфор разлетается на тысячи звенящих осколков; они больно впиваются в тело, вновь как-то знакомо хрустят под подошвой лакированных туфель доктора, словно и не было тех восьми месяцев горького страдания, этого изломанного, искалеченного прощения… Лунный свет тонким маревом просачивается в неплотно зашторенные окна.       — Мы снова вернулись в момент, — Ганнибал улыбается почти ласково, но жест этот — не более, чем чуть видное движение губ. — Когда разбивается чашка. Сегодня время для смелости, Уилл. Завтра, быть может, для прощения.       Доктор Лектер резко припадает к бывшему профайлеру, ставит руки по обе стороны от его талии; он совершенно спокоен и холоден, игнорируя острую боль от десятка впившихся в ладони обломков.       Растерзать, почувствовать, познать.       Он тяжело нависает над Грэмом, смотрит холодно, не мигая, и, вдруг выхватив острый осколок глазурованного фарфора, точно кокон взрезает тонкую ткань рубашки профайлера. Режущий край намеренно задевает кожу, оставляя на ней белые полосы, которые вскоре заалеют, воспалятся тонкими царапинами.       Ганнибал хочет видеть. Видеть оставленную им метку — длинный изогнутый шрам внизу живота — живое напоминание о его прощении, видеть, как взбеленится ужасом этот всегда немного отрешенный, мутноватый взгляд, но не видит ровным счетом ничего, похожего на страх, и это пьянит ещё больше, заставляет упиваться неконтролируемым желанием.        Страха нет, словно Уилл отверг уже все земное, посвятив себя Ганнибалу, как монахи посвящают себя Господу. Нож или осколок фарфора — он готов ко всему, лишь бы не прекращались эти поцелуи. Но даже эта странная обреченность не спасает его от дрожи, когда пальцы Лектера касаются шрама, изучая, вспоминая… Уилл вспоминает боль, с которой лезвие прочерчивало эту рану — и еще более страшную боль, с которой разбивалось в тот момент его сердце. И тут он решается на вольность — хватает руку Ганнибала, замершую на грубоватой текстуре шрама, и целует ее. Он хотел бы коснуться губами каждого пальца, но доктор не позволяет, резко отнимая желанную длань.       Их губы снова сливаются, и Грэм не смеет проявлять инициативу — он покорен, как любит его монстр. Пальцы Ганнибала скользят по телу, пробуждая дрожь.       «Неужели это случится… неужели сейчас… Неужели…» — бьется в голове у Уилла, когда Лектер оставляет его губы.       — Кажется, тебе удалось меня поймать, — шепчет доктор, прикусывая мочку уха профайлера. — У нас есть час.       «Час до чего?» — хочет спросить агент, но его рот вновь закрывают поцелуем, проникновенным и горячим, как дыхание дракона. Он не может больше сдерживаться, он так отчаянно желает Ганнибала, что, рискуя навлечь на себя гнев, касается кончиками пальцев его щеки и волос. У Уилла кружится голова и перехватывает дыхание, потому что доктор не отстраняется и позволяет ему эту небольшую вольность. Он упивается гладкостью его волос, теплом его кожи, его губами с привкусом крови и вина…       Вино! Догадка подобна телепатии. Пересиливая себя, Уилл прерывает поцелуй и шепчет:       — Ты ведь отравил вино?       Ганнибал лишь смотрит на него тяжелым взглядом, подтверждающим правдивость этой мысли.       — И свое тоже? — в голосе Грэма звучит долгожданный страх, и вместо ответа Лектер вновь приникает к губам профайлера.       — Яд находился в обоих бокалах, — Ганнибал бесстрастно прерывает поцелуй, но в темных глазах его все еще можно различить проблески затаенного желания. — Различие лишь в том, что в одном из них доза ничтожно мала. По истечении часа покров неведения падет с твоих глаз, Уилл. Это все, чего я хотел для тебя. Но ты оставался слеп.       Застывший, с обагренными кровью губами он подобен Сатурну, беспощадно рвущему в клочья плоть своих собственных чад. Это он создал Уилла Грэма. Однако творение его оказалось слишком совершенным.       — В этом мире никогда не будет места для нас обоих, — холодно подытоживает доктор Лектер, ловко выхватывая из нагрудного кармана безупречной белизны платок. — Я желал обладать тобой. Желал удивить тебя, уподобив самому себе. Но ты, — он заботливо промакивает тканью чуть дрогнувшие губы профайлера. — Оказался сильнее, чем мне казалось. Это медленнодействующий курареподобный яд. Один из нас умрет сегодня.       Уилл смотрит на него исподлобья, решаясь, потом в его взгляде словно что-то обрывается, желанный страх исчезает — загорается пламя.       — Тогда не теряй времени, — хрипло шепчет он, снова удивляя своего создателя.       Их губы снова сливаются, руки сплетаются… Разрезанная рубашка Грэма летит на пол, и Ганнибал отстраняется, любуясь волнующей наготой. По телу Уиллу пробегает легкая дрожь, когда пальцы Лектера скользят по его коже, — он запрокидывает голову и закрывает глаза, полностью отдаваясь на милость наставника.       — Смотри на меня, Уилл, — вновь властно произносит доктор, аккуратно расстегивая ремень брюк профайлера. Тот подчиняется без слов, возбужденный и опьяненный происходящим. Ему не верится, что сны воплощаются в реальность, прямо сейчас, почти так, как он себе представлял. И в то же время в душе дрожит волнение: вдруг он не достоин, вдруг он не будет достаточно хорош для Ганнибала, вдруг… И этот холод в его глазах. это непроницаемое лицо, словно он оценивает картину в музее, а не обнаженного любовника. Кровь теплой струйкой течет с шеи на грудь — Лектер склоняется и слизывает ее кончиком языка, снова заставляя Уилла трепетать.       Уилл тяжело сглатывает, выдыхает судорожно — так, словно бы Ганнибал наклонился в стремлении испить его страдание: он сделал бы это с такой же непринужденной легкостью, с какой отнял бы его жизнь — и вдруг решается, в мучении перехватывает руку, бездушно скользнувшую за расстегнутый ремень его брюк — в движениях доктора не сквозят необузданные страсти, они едва ощутимо тлеют лишь в его глазах, но профайлер все еще может прочесть их. Он все еще видит приглушенные отблески некогда живых чувств, все еще слышит их шорохи и потому позволяет себе непростительную вольность — он останавливает Ганнибала, и мольба, эта очередная мольба срывается с поджатых губ с сиплым вздохом — Уилл не может понять, чего ему больше жаль.       — Я хочу… — он качает головой, и холодная испарина сбегает по увлажнившемуся виску. — Я хочу чувствовать… В последний раз ощутить, каково это — жить.       — Один из нас уйдет — другому достанутся лишь тени, — холодно вскидывает голову доктор Лектер, и взгляд темных глаз его — двух окропленных ядом буравчиков — ввинчивается в самую душу Уилла Грэма, с хрустом преодолевая костяной остов. — Откуда такая уверенность, что тебе не удастся избежать этого?       — Я… Я знаю, — профайлер щурится, когда соленая капля попадает ему в глаз, окончательно застилая взгляд. — Я ведь уже узнал. Я… Я бы не смог, — тихо шепчет Уилл, и пальцы его, онемевшие и дрожащие, цепляются за золотые пуговицы Ганнибала. — Я бы не смог, если бы не нашел тебя.       — Уилл, — наконец отзывается Ганнибал, позволивший профайлеру провозиться с изысканным жилетом. Одним резким движением он срывает его с себя и в следующее мгновение уже нависает над Грэмом, чувствует исходящий от него жар.       — По словам местных жителей, мясо животных, отравленных ядом кураре, пригодно для потребления в пищу, — его взгляд, непроницаемый и спокойный, не выдает ни единой эмоции, что бушует сейчас в мерно бьющемся сердце. — Ты понимаешь меня, Уилл? — доктор Лектер с упоением глядит на уголок нервно дернувшихся губ, но страх, страх, который ему вновь удалось пробудить, тонкой нитью вытянув его из охваченного пламенем страсти сознания, дает о себе знать. — Оставшемуся в живых придется уважить поверженного: кульминация этого ужина еще не состоялась.       — Лучше бы ты сразу убил меня, — с ненавистью бросает профайлер, отворачивая лицо от Ганнибала, окончательно сбросившего пред ним личину человека. — Ты и впрямь думал, что я смогу сделать это с тобой? Это твое прощение? Неужели я и впрямь заслужил его?       — Я простил тебя, Уилл, — с горечью отвечает доктор Лектер, и ладонь его, холодная и сухая, все же скользит за чужой ремень, заставляя судорожный не то вздох, не то всхлип, срываться с дрогнувших губ. — Потому и уподобил самому себе.       — Ох, — выдыхает Уилл, весь напрягаясь от ласк Ганнибала, — Подожди, я…       — Молчи, — приказывает доктор, и агент подчиняется, отдаваясь его медленным и уверенным движениям. Желание переполняет Грэма, на миг стирая все различия между ними. Вскоре тело изгибается в оргазме, дыхание срывается — и весь мир сужается до желанной руки и плоти, взрывающейся под ее прикосновениями. Доктор лишь с легким прохладным интересом наблюдает реакцию партнера — словно изучает какое-то научное явление. Желание — лишь в глубине глаз.       Лектер срывает с еще одурманенного оргазмом Уилла штаны и белье, разворачивает, послушного, как кукла, кладет на стол и быстро расстегивает собственные брюки.       — Ганнибал, стой, больно! — вскрикивает Грэм, очнувшись от грез удовольствия, но контакт не прерывается.       — Терпи, — велит Лектер, — Ведь этого ты хотел.       Его пальцы ныряют в темные волосы профайлера, заставляя того подняться, делая проникновение еще более тесным.       — Этого? — снова повторяет доктор, и его голос звучит сталью, а дыхание касается шеи профайлера.       — Да, — борясь с болью, отвечает Уилл, — Да.       Он не позволяет Уиллу привыкнуть, не позволяет в полной мере свыкнуться с новыми ощущениями, не позволяет примириться со своим прощением. Движения доктора грубые и рваные, жесткие ладони крепко удерживают бывшего профайлера за плечи, когда Ганнибал толкается резче обычного, уже привычного Уиллу темпа, впечатывая последнего в острый край столешницы. Удар резного дерева приходится прямо под ребра, выбивает воздух из легких, заставляя его согнуться еще сильнее, лихорадочно хватать ртом воздух, упираться дрожащими руками в край искусно сервированного стола. Из груди Ганнибала вырывается раздраженный не то хрип, не то вздох, и он больно тянет Грэма за волосы, заставляя его подняться, заставляя его против воли вцепиться в несчастную столешницу.       — Не противься, — зло выдыхает доктор, склоняясь к самому уху охваченного дрожью профайлера. — Этого ты так ждал. Не за тем ли пришел?       Его ладонь, холодная и уверенная, мерно скользит, вниз, к горлу, ложится на пульсирующую жизнью жилку.       — За тем, — вновь повторяет Уилл, и в уголках глаз его против воли собираются злые слезы.       «Чего же ты ждал, глупец? Вечного блаженства в Райских кущах? Это уже смешно.»       И Уилл смеется. Смеется хрипло, содрогаясь каждой клеткой своего истерзанного тела, и смех этот подобен какому-то жалкому, гееньему тявканью.       Эта боль раздирает, расщепляет его надвое, на «до» и «после», и он бьется в своей мелкой агонии, бьется в руках Ганнибала, в сдержанной страсти своей уподобившегося зверю.       Но агония не продолжается вечно. Вопреки воле Лектера страсть захватывает и Уилла, желание побеждает боль — и вот он уже сам подается навстречу болезненным толчкам Ганнибала, соединяется с ним, задыхаясь, сдерживая стоны, кусая губы… Грэм чувствует, как разрушается духовно и физически, становится падшим в своей страсти, грязным от желания, и это доставляет ему злую, мстительную радость. Этого он хотел, да. Именно этого. Их взаимодействие никогда не обходилось без боли — отчего же обойтись теперь?       — Нравится? — шепчет Ганнибал, терзая его бедра.       — Да, — Уилл говорит чистую правду, страшную, страстную правду. Он снова чувствует возбуждение. Мысль, что доктор желает его, сводит с ума, мысль, что они едины хотя бы телесно, заставляет трепетать.       — Еще, — выдыхает агент, выгибаясь, — еще!       И они бьются в едином ритме, в первый и последний раз, задыхаясь в своем прощении и прощании. Возбуждение нарастает, разрядка приближается, сбивчивая от яда, что уже пульсирует в крови.       Пальцы доктора, смилостивившегося над своей жертвой, помогают Уиллу вновь достичь финала.       — Ганнибал, — страстным выдохом произносит он, снова загибаясь в оргазме — и этот срыв тянет за собою и Лектера, который с глухим рыком изливается в тело профайлера. Они соединяются в общей боли и удовольствии, в последний раз отдавая друг другу все то, что задолжали за столько времени, делая, наконец, реальностью то, что так долго лишь подразумевалось между ними.