Невидимый любовник

Это была первая его ночь в наркотическом сне. Чимин не помнит, когда в последний раз ему снился такой откровенный бред. Чимин не помнит, когда ему вообще снилось хоть что-нибудь несвязанное с работой, выступлениями или парнями. Все это настолько прочно вошло в его жизнь, что теперь он просто не мог свыкнуться с мыслью о том, что все это исчезло. Просто нахуй провалилось во тьму. Бред какой-то. Пак остатки дня провел в своей постели. Как только за окном послышался скрип шин, он ощетинился и свернулся компактным клубочком на больничной койке. Теперь только эта узенькая твердая горизонтальная поверхность казалась ему самой настоящей. А вот все остальное – эфемерным плодом галлюцинаций, образовавшихся на фоне продолжительного стресса и начавшейся депрессии. Он отказывался от еды, даже не обращая внимания на эти бессмысленные запугивания врачей, что, если он продолжит в таком же духе, его попросту начнут кормить через трубку. Или начнут вкалывать препараты, которые превратят его в без эмоционального овоща, чтобы он сам себе не навредил. Потому что вчера Чимин здорово так приложился головой об изголовье кровати, когда пытался придушить себя и начал биться в истерике, хоть его и предупреждали, что ни один удар об его – теперь драгоценную – голову не будет проходить бесследно. Так и случилось. К ночи он начал загибаться от боли. Болело, казалось, даже то, что в принципе болеть не может! Голова разрывалась на мелкие кусочки, виски пульсировали угрожающе, как будто вот-вот лопнут, живот стучал и урчал, как какая-нибудь страшная махина для уничтожения людей, а ноги и руки вовсе начало судорогой сводить. У него даже кости начали огнем гореть от малейшего соприкосновения с простыней. Чимин себя наркоманом с первой ломкой почувствовал, испугался невероятно, потому тут же кнопку вызова медсестры начал жать истерично. Как оказалось позже, в его капельнице просто закончился обезболивающий препарат, и все травмы начали резко напоминать о себе. Медсестра с перепугу начала колоть ему все подряд. Как итог – наркотическое опьянение и долгожданная эйфория и облегчение. Он вздохнул полной грудью, а поступивший воздух голову вскружил, унося куда-то за самые светлые мягкие облака. И не думал Пак в тот вечер больше ни о дорожном автобусе новеньком, в котором сейчас репетиция идет, ни о своих вокальных и танцевальных талантах, ни даже о жизни новой и старой, сравнивая их, выискивая плюсы новой и недостатки старой. Слишком сложное занятие для расплавленного его сознания. И сны он видел такие же. Непонятные. Там люди были обделенные чем-то, все просили помощи у такого же Чимина, а он не видел их, потому что просто не в силах был. Физически не мог их разглядеть, стой они даже у самого его носа. А потом все эти люди вдруг становились здоровыми. Все, кроме Чимина. И фанатки ему снились, что под окном толпами толкутся. Только они теперь не безгранично его любили, а просто стояли. Они его забывать начали, спрашивали друг у друга, что они тут вообще делают, а другие, кого еще не настигла эта участь амнезии частичной, старались объяснить, но тоже забывали на середине слова. Они просто его имя называли и понять не могли, что же такого важного в этих пяти буквах? Кошмар наяву. То, чего всю жизнь свою звездную боялся Чимин. Забытья. Но это все равно было так блекло по сравнению с тем, что ему снился он сам! Настоящий какой-то, без наигранных и показушных улыбок на камеру, без этих слишком глупых, но так нравящихся всем-всем на телевидение, смешков и ухмылочек. Он был собой, и это таким странным казалось. Чимин там улыбался как-то нежно, своими стеклянными глазами вдаль куда-то смотрел, не в силах разглядеть что-то очень важное для него. Кажется, ему этого не доставало, раз мозг это из закромов и самых темных местечек достал! Чимину себя не хватало. И реальности. «Получи, сука. Хоть ложкой это дерьмо жри теперь.» - повторял он сам себе и во сне, и наяву. Утром, когда действие обезболивающих закончилось, но новая порция боли стала не такой пронзительной, а потому и не столь отвлекающей, он вдруг осознал, что его все просто чертовски бесит, сука. И эти врачи постоянные, сменяющиеся один за другим и называющие свои имена, как будто Пак может их, блять, различить по шагам. И их назначения на всякого рода анализы с процедурами. И постоянная кормежка, которая ему не сдалась вовсе, он привык питаться «тремя зернышками». - Пожалуйста, будьте осторожней, - уже пятый раз за тридцать две минуты повторил один из санитаров, что переводили его в следующий кабинет для дальнейших обследований. Это Чимина тоже достало весь пиздец, но он старался не слушать бубнежа над ухом и сконцентрироваться на своем движении. Чимин судорожно старался перебирать ногами в обычном темпе своей ходьбы. Выходило из рук вон плохо, потому что сознание его услужливо рисовало картинку возникшей из ниоткуда прямо посреди больничного коридора ступеньки или ямки, наступивши на которую, Пак с легкостью может распрощаться с жизнью! И даже не смотря на то, что его поддерживали с обеих сторон, он боялся. Он хотел умереть. Но жить хотел не меньше. Пак с облегчением опустился на очередную кушетку, резко выдирая свои запястья из хватки сопроводителей, и начал вертеть головой из стороны в сторону, как будто осмотреться и понять, куда именно его привели, хотел. Стоит ли говорить, что у него ничего не получилось, и эта идея была изначально обречена на провал? - Здравствуйте. Пак Чимин, верно? – спросил его приятный женский голос откуда-то издалека, но Пак все равно дернулся от неожиданности, а затем испуганно кивнул. Интересно, когда же он привыкнет к этому? Никогда, скорее всего. Так и будет пугаться до смерти каждого возникшего не там, где предполагалось, звука. – Вы в кабинете Магнитно-резонансной томографии. Вам назначено МРТ головы. Чимин еще раз глупо кивнул и предпринял попытку подняться самостоятельно с кушетки, однако его тут же подхватили под руки и придержали, как марионетку. - Прежде, чем мы приступим, я хочу спросить, не нужно ли вам справить нужду? Процедура длится практически пол часа, поэтому, я бы советовала вам сделать все нужные дела заранее. – женщина говорила тихо и очень нежно, как будто обращалась к буйному душевнобольному. Хотя… И Пак предсказуемо кивнул в третий раз, как будто он немой, а не слепой. На самом деле, он просто надеялся хоть на две минуты остаться в одиночестве, хоть на две минуты закрыться от остального мира и посидеть в полной тишине, нарушаемой лишь бурлением воды в трубах. Но вездесущий доктор Чхве проник и в его личное пространство! Он строго-настрого наказал не оставлять Пак Чимина одного ни на секунду! А то вдруг этот суицидник окажется настолько изобретательным, что сможет утопиться в сраном туалете или удушиться к чертовой матери на веревках для сушки белья? Кто ж его знает, этого странного Пак Чимина? Пак с раздражением показательно фыркнул и хлопнул кабинкой туалета прямо перед носом санитара, удивительно быстро нашаривая руками защелку замка, чтобы этот амбал не пролез сюда и не удостоверился, что Чимин не пытается смыться в санузле. И это повторялось изо дня в день. Каждый божий день его таскали за ручку от кабинета к кабинету, повторяли одни и те же фразы, приносили одну и ту же еду, водили в один и тот же туалет. Чимин думал, что как только он привыкнет к этим походам в слепую, он смирится и перестанет обращать внимания на все окружающее. Но нихуя. Он знал, сколько шагов между дверьми, знал, сколько раз бьется его сердце в секунду, когда он спотыкается о неожиданно оставленную каким-то ребенком игрушку, а один из санитаров отвлекается и ослабляет хватку на его руке. Он знал, сколько времени проходит между массажем и электро-процедурами, направленными на уменьшение давления на глаза, а потому научился определять, который сейчас час даже без голосового управления гуглом. Он прошел тут все вдоль и поперек. И это его, блять, просто достало. Достало говорить, что ничего не болит, когда внутри фейерверками разрываются даже самые мелкие сосуды и капилляры. Достало, что все тело иголками пронизывает ложь, как будто состоишь из нее целиком и полностью. Достало, что невозможно отличить физическую и душевную боль, ведь теперь все кажется единым и не отделимым друг от друга. Кажется, легкие болят не от ушиба, и даже не от перелома ребер, а от того, что дышать становится все труднее, когда день за днем никто не приходит и не спрашивает о состоянии. Нет, врачи не в счет. Это их чертова обязанность, они ведь чертовы врачи, зарплата которых напрямую зависит от пациента. Не приходят его «друзья»: одни в туре, другие заняты репетициями, третьи вообще потеряли интерес к его скромной персоне, когда узнали о случившемся с ним. Кажется, что руки ломит не из-за растяжения связок, а от недостатка тепла и нормальной жизни. Да, пожалуй, именно нормальной жизни не хватало больше всего. Не хватало солнечного света, не хватало холодных бликов звезд, не хватало ярких улыбок и глаз, смотрящих с любовью и фанатичным обожанием. Было слишком темно. Двусмысленно темно. Перед глазами кромешная тьма, да и где-то там под ребрами не светлее. Не видно ни одного пути. Почему-то теперь всегда тяжело. Всегда что-то болит и доставляет ощутимый дискомфорт, как будто на плечи свалили гору, улыбнулись, потрепали по макушке и ласково так сказали: «я понимаю, как тебе тяжело, но все будет хорошо. Иди». Хотелось уснуть и больше не просыпаться. Никогда. Как минимум. А как максимум, хотелось перебить всех окружающих взявшейся из ниоткуда арматурой, вместо того, чтобы наигранно улыбаться им каждое утро и дарить свой фирменный легкий смех. Хотелось вызывать киллера на всех людей на планете, стравить оставшихся в живых киллеров и заставить их гоняться друг за другом, чтобы дико упиваться их горем. А после этого театра одного актера собственноручно придушить себя к чертовой матери, чтобы не ощущать эту тяжесть этой блядской горы. «Чтобы не быть инвалидом». Никто не предупреждал Чимина, что дышать бывает так больно. Никто не предупреждал его, что жизнь порой играет в очень жестокие игры, не давая тебе даже подсказок, не говоря уже о том, что ты даже не осведомлен о правилах. И теперь приходилось свыкаться с непонятными условиями, не зная, что же будет дальше, как будет дальше, и с чем связано это, собственно, треклятое «дальше». У Чимина в голове была каша. На завтрак, на обед и на ужин. Одна и та же бесцветная жижа горькая на вкус. Потому что у Чимина просто не укладывалось в голове, как можно прожить бок о бок с людьми практически пять лет, отдавая друг другу частичку себя, делить одну ванную на всех, порой спать штабелями в неудобных «кочевых» номерах мотелей, ведь в автобусе просто невозможно было уже находиться, знать об этих людях самые страшные тайны, все их страхи, а потом взять и забыть. Ну вот не понимал Пак, как вообще ребята могли так легко забросить его в этой больнице и укатить дальше, лишь изредка звоня поздними вечерами. Да и разговоры длятся от силы минут пять. Со всеми сразу. Никто из них не звонит по отдельности! Они всегда звонят все вместе в определенное время. Чимин понимал рациональной частью себя, что Европейский тур дается всем очень тяжело, что каждодневные переезды выбивают из парней все силы, а потому они еле как выкраивают крупинки себя после концертов, чтобы позвонить и сообщить, что у них все хорошо. Пак понимал, что они не забыли его. Но вот та часть, что без остановки жалела себя и говорила: «Ах, какой же ты бедный и несчастный Димин-ни», упорно твердила, что мемберы просто будильник поставили и назвали его: «Позвонить инвалиду», и делали это на автомате, как еще одну обязанность, которую им подкидывает начальнический штаб. Кстати о начальническом штабе. Они тоже порой звонят, осведомляются, но так же без особого энтузиазма. Конечно, они оплатили парню люкс-палату с питанием, которое приносят пять раз в сутки к его койке. Они оплатили все дорогостоящие лекарства на несколько месяцев вперед. Оплатили все расходы, кроме операции. Но вот этими деньгами они не могут оплатить моральное состояние Чимина, которое стремительно катилось к отметке «ебанный пиздец» из-за этой всеобщей фальшивости и меркантильности вокруг. Он все чаще ощущал в себе то, что просыпается просто потому что выспался, а не потому что хочет вставать. В нем не осталось желания делать хоть что-нибудь. В нем вообще, собственно, ничего не осталось. Пустышка. Вот и это утро исключением не стало. Как всегда началось с навязчивой мысли скинуться из окна своей больничной палаты, чтоб больше не ощущать этой твердой перины травматологии, не слышать ворох накрахмаленных до невозможности дорогих простыней, не ощущать этот противный запах хлорки вперемешку со сладковатым ароматом клубники, исходящий из коробочки витаминов. Но вместо этого он лишь тянется к мобильнику, рефлекторно жмет на кнопку блокировки и еще какое-то время пялится в экран, пока не понимает, что времени ему все равно не удастся узнать. - Отлично, твою мать, плюс десять к желанию сдохнуть. – шипит парень, пытаясь понять по шуму за дверями палаты, какое же сейчас время суток. Надоедливых детских криков не слышно, значит, сейчас либо раннее утро, либо сонный час. Но на обед его никто не поднимал, хотя какой-то писклявый голосок всегда зовет, даже не открывая двери палаты. Следовательно, сейчас раннее утро, обход еще совсем не скоро, следовательно, у него есть дополнительное время позаниматься самокопанием. Уж на что, а на это Чимин всегда находил время. Парень немного поежился, накинул на плечи легкую простыню и опустил озябшие ноги на холодный больничный пол. Потертый линолеум с закосом на благородное дерево. Пак четко ощущал подушечками пальцев эти неровные вырезы, словно годичные кольца на срезе дуба. Противно до невозможности, но выбирать не приходится, за него теперь все решают окружающие. Он, выставив руку вперед, двинулся мизерными шажками к окну. Нет, он не боялся наткнуться на какой-нибудь неожиданно выросший посреди палаты рояль, или споткнуться о воздух (ну, самую малость). Он изучил этот путь от и до, просчитал количество маленьких шагов и каждый раз повторял изученную территорию вслух, как мантру, как будто это могло помочь ему. - Обойти кровать слева… десять, одиннадцать, двенадцать. Тумбочка, шестнадцать, семнадцать… выступ, айщ, будь неладен, слишком большой шаг. Двадцать четыре. – шепотом проговорил Чим, пока не уткнулся вытянутой рукой в прохладное стекло. Пак подошел вплотную, прижимаясь к нему лбом и ощущая неровность. Приоткрыто на проветривание, ручка вытащена. Конечно, не такие уж эти врачи и глупые… а особенно психолог, которого Чимин ненавидит всеми фибрами своей души, потому что его не обманешь обычным: «нет, ничего не болит. Нет, у меня все в порядке. Нет, я не ощущаю ничего подобного», когда на самом деле уже сто раз убил себя самыми различными способами. Потому что этот самый психолог в страхе за жизнь своего кумира (он тайно попросил автограф уже на второй день работы) выписал ему антидепрессанты, и теперь Чимин даже самому себе напоминал самого настоящего овоща. От них спать хотелось весь пиздец. Только есть и спать. Желания двигаться не было совершенно. - Тепло… - надломленным голосом произнес парень, зажмуривая глаза посильнее. Он живо представил себе, как в окна его палаты бьет уже не такое теплое, но не менее красивое осеннее солнце, освещая лишь какую-то малую часть. Представил себе «рыжий» рассвет, что растекается неровными ручейками по зеленым-зеленым деревьям и белесым макушкам гор, которые поблескивают под солнечным светом. Представил себе только начавшие зажигаться неоновые вывески магазинчиков с сувенирами, призывно мигающие, зазывающие к себе туристов, а еще представил потухающие вывески ночных клубов, которые всегда стороной обходил. Пак аллею оживленную в одном из парков своих любимых представил, что на отшибе города находилась. Почему-то так сложилось, что чем больше народу собирается прогуляться именно в этом живописном, удаленном от городского шума местечке, тем сильнее идет дождь. Порой даже ливень проливной проходится! Но людей это не останавливает, они гуляют, любуются, дышат и наслаждаются этим запахом мокрого асфальта вперемешку с еще не отжившими свой век цветами. И примечательна эта аллея тем, что по ней абсолютно каждый идет с зонтиком! Целый парад зонтиков самых разнообразных оттенков и форм: с рисунками и без, одиночные и чуть-чуть побольше, прозрачные и полностью непроницаемые. Каждый раз это завораживало и привлекало все внимание Чимина на ближайший час прогулки меж небольших деревьев и прудиков. Он даже не заметил, как за всеми этими воспоминаниями о красочном восприятии мира, по щеке скатилась первая прозрачная слезинка, оставляя после себя обжигающий мокрый след. Казалось, он каждой микро-клеточкой кожи ощущал эту противную горечь от жалости к самому себе и непонятную агрессию, которая теперь присутствовала в его теле всегда, просто иногда пряталась за другими эмоциями очень умело. На кого была эта злоба неоправданная? На самого себя? Быть может. А может и на всех сразу. Не понимал Чимин. Чимин, если быть честным, вообще ничего не понимал. Единственное, что четко осознавал сейчас Пак, так это то, что очень хочет увидеть эти первые несмелые лучики солнца, которые раньше бесили и доводили чуть ли ни до исступления, потому что: «Какой, черт вас всех дери, мудак открыл в моей комнате занавески и не соизволил их закрыть?! Я и так не высыпаюсь, мать вашу!» Пак ощутил своим плечом колебание воздуха и боязливо отшатнулся в сторону от странного действия. Кажется, это не похоже на дуновение ветра. Это явно кто-то посторонний, что постарался подойти тихо и незаметно, вот только не учел, что тот, кто потерял один орган чувств, резко ощущает обострение какого-нибудь другого. - Доктор Чхве? Уже время обхода? – удрученно спросил хриплым голосом он, утирая слезы с щек, стараясь делать это незаметно. Еще одну дозу антидепрессантов он точно не перенесет без моральных потерь - Как жаль, а я думал, что сейчас рассвет. Уже успел себе представить, какого он цвета и как расползается по горам. Хотя… с чего бы, да? Я ведь даже не знаю, что видно из моего окна. Парень невесело ухмыльнулся и непроизвольно сложил руки на груди, собираясь уже отойти к своей кровати, но кто-то неожиданно взял его за руку. Снова те же электрические разряды, снова оголенные нервные окончания, на которых играет чья-то невидимая рука с медиатором. Он не понимал, что происходит, потому тупо остановился и посмотрел в ту сторону, где находился странный человек. А затем на свое запястье, что все еще сжато ладонью. Чимин клянется, что его взгляд даже при наличии зрения был бы вот таким тупым и ничего непонимающим. - К-кто вы? – испуганно спросил Пак, пытаясь отскочить, но руку сжали сильнее и перехватили поудобнее за запястье, накрывая большой и холодной ладонью. Казалось, что чужая рука полностью повторяет все изгибы паковской ладони, сливается с ней в одно целое. – Что… что вы делаете? Он ощутил, как три пальца правой руки сгибают, а указательный наоборот подпирают и заставляют выпрямиться. Пак слепо – ха-ха, какая ирония – подчинялся этой сильной властной руке и немного испуганно морщился, чувствуя, как сердце бьется о грудную клетку, заставляя ребра ходуном ходить. Раньше он не боялся подобного, наоборот, был даже слишком тактильным и постоянно тянулся к различного рода прикосновениям. Но раньше было раньше. Сейчас его пугали даже незначительные потуги прикоснуться к нему. «Рассвет... Оранжевый. Как твои волосы, только насыщенней и немного контрастней.» - вывел на подоконнике пальчиком Пака незнакомый человек, заставляя одновременно обрадоваться и еще сильнее смутиться. Этот неизвестный человек появляется из ниоткуда в такую рань, раз за окном такой насыщенный рассвет, застает его врасплох и видит уреванным, опухшим и вообще никаким, так как он не успел привести себя в порядок и снова надеть масочку, которая каждому буквально в лоб стреляла с криками: «Я самый счастливый человек на этой планете». Затем не дает никаких объяснений о том, что вообще его тело забыло в этой палате и кто он такой, не говорит ни слова совершенно, но его собственным указательным пальцем выводит знакомые буквы на плоской поверхности, объясняя какого цвета рассвет за окном? Какого, собственно, черта? - Какого, собственно, черта? – вторит Пак своим мыслям и неуверенно смотрит туда, где предположительно находится его рука, что все еще сжата каким-то незнакомцем. – Кто вы, что вы делаете в такую рань в моей палате, почему вы не гово… Договорить ему свой вопрос не дали. Нагло заткнули его открывший поток пробкой и заставили замолчать, хотя так хотелось вылить свое копившееся возмущение хоть на кого-нибудь! К его губам приложили тонкий холодный палец и проговорили тихое «тш-ш-ш», как будто успокаивали младенца. Надо сказать, что это подействовало. Странно, но Пак действительно успокоился и как-то подзабил, мол, раз все хорошо, значит, все хорошо. Чего там еще выдумывать? «Неважно. Я просто хочу тебе помочь.» - коротко выводит неизвестный, уже не так сильно сжимая ладонь Пака, давая возможность вырваться. Но ему почему-то не хочется сейчас никуда уходить, хоть и страшно до пара из ушей. Чимину казалось, что у него сейчас кожа на груди порвется, а оттуда вывалится истерично бьющееся сердце, а затем попытается ускакать куда подальше от этого места. Окей. Он нихера не спокоен. - Помочь? Где ты был раньше, когда я с ума сходил, теряясь между реальностью и каким-то третьим пространством? Когда не мог привыкнуть к слишком громкому звуку? Когда не понимал, почему запах стал таким острым, а вкус таким ярким? – почти шепотом проговорил Пак и оскорбленно выдернул свою руку из чужой хватки. Он понял по одному пусть и мягкому, но тяжелому прикосновению и неровной ногтевой пластинки на большом пальце, что это мужская рука, потому уверенно заговорил в мужском роде, и очень надеялся, что не ошибся. Ему до безумия интересно, кто этот самый неизвестный тип, почему он приперся так рано и сейчас вновь переворачивает только-только успокоившуюся бурю в стакане под названием «Пак Чимин». Но вот обида сейчас была куда выше интереса. К тому же, опять ощущение потерянности. Снова эта неразбериха, как будто он только-только проснулся и осознал, что ослеп. Почему чужие длительные прикосновения вводят его в подобное состояние? Почему потом хочется постоянно ощущать чье-то присутствие? Это так странно и непонятно, что верещать хочется, но выходит лишь сдавленно выдохнуть, вновь чувствуя, как легкие наполняются свинцом. Незнакомец вновь несмело коснулся паковской руки кончиками пальцев, как бы спрашивая разрешения, и, не встретив никакого сопротивления, уже уверенней сжал его запястье, вновь начиная вырисовывать знакомые буквы на подоконнике. Он как будто писать каллиграфией учился. Где-то Чимин слышал, что ученикам завязывают глаза и заставляют ровно выводить линии каждого символа. Интересные ощущения. Но еще более пугающие, когда понимаешь, что глаза не завязаны ничем, а ты не на уроке, твою мать! «Прости. Но я не мог.» - как-то неуверенно вывел этот кто-то и тут же отпустил его руку, заставляя разочарованно выдохнуть, а потом мысленно отвесить себе пощечину. Нельзя. Нельзя никому верить, Пак Чимин. Тебе осталось продержаться последний день, уже сегодня в обед ты отправишься домой. - Почему ты не говоришь? – устало переспросил Чим, боясь даже шевельнуться лишний раз. Ему почему-то казалось, что этот парень стоит слишком близко, потому была огромная вероятность столкнуться с ним и навернуться прямо на пол с «благородным деревом». Это был еще один новый страх в жизни рыжего. Теперь он боялся сделать лишнее движение, неправильно наступить и подвернуть ногу, порой, в самые темные времена его депрессии, даже дышать боялся, запутаться в собственных конечностях или упасть с кровати. Он знал, что один неверный удар головой, и он может умереть прямо на месте. И никто не успеет спасти даже! А незнакомые люди вообще не поймут, что именно случилось. Тяжело, когда ты по жизни неуклюжий. «Не хочу.» - неуверенно вывел этот незнакомый парень рукой Чимина, а затем отодвинулся на безопасное расстояние, чтобы этот буйный слепой его «нечаянно» из окна не выбросил. Он в таком состоянии и через маленькую щель вверху окна его просунуть сможет, наверное. - Как это «не хочу»… что вообще значит… Айщ, к черту. – обиженно насупился певец и вновь отвернулся от невидимого человека в сторону окна, ощущая, как бронзовую его кожу греет еще сильнее. Видимо, солнце почти взошло и теперь освещает гораздо большее пространство в палате, а потому Пак рефлекторно жмурится и даже улыбается, но затем стирает эту глупую игру со своего лица и открытыми глазами спокойно пялится на светило. Или не на него. Может там ночь вовсе, просто все его обманывают, шутят вот так? А этот парень, что неизменно рядом стоит, как будто мысли читает, вновь его руку берет и осторожно выводит: «Солнце из-за облаков вышло, и теперь не оранжевое. На лимон теперь похоже. Такое же желтое». А на лице Пака красуется нежная улыбка, в уголках которой скапливаются непрошеные соленые слезки. Почему-то так странно от солнечного сплетения расходится ко всем органам тепло, заставляя еще сильнее зажмуриться. Слезы в три ручья катятся, и он ничего сделать с этим не может. «Ты почему плачешь?» - выводит парень немного испуганно. Пак почувствовал, как у того рука совсем немного дрогнула на знаке вопроса. - Я солнца давно не видел. – так же испуганно отвечает ему Чимин, пытаясь остановить свои слезы, что выходит из рук вон плохо. Он даже не сразу понимает, чего хочет незнакомец, когда отнимает маленькие ладошки от лица, вглядывается в него несколько бесконечных секунд, а затем осторожно смахивает прозрачные слезинки с щек. Парень рукавом мягким утирает влагу и осторожно треплет за пухлую щечку разок, выдавливая весь воздух из легких. Свитер. Скорее всего, из шерсти… Крупная вязка чувствуется. А рукав широкий, значит это – безразмерная вещица. Все, как любит Пак, потому его снова пробивает на легкую улыбку от того, что теперь он представляет не рассвет, а приятного молодого человека, что почему-то до сих пор держит его руку. И прикосновение почему-то кажется таким знакомым. Как будто держали его уже так когда-то давно. Лет сто назад. В прошлой жизни. Этой «прошлой жизнью» певец называет время, когда он еще был в состоянии смотреть, различать силуэты и фигуры, мелькающие перед глазами, мог спокойно передвигаться, не нащупывая руками воздух, не собирая пальцами ног все возможные табуретки, тумбочки и выступы. И так хочет, если честно, в эту прошлую жизнь вернуться… как будто с обратной стороны век ему это желание выжгли, и ничего кроме него он теперь не видел. Повисает долгое молчание, но никому из сторон нисколько не тяжело, словно они знакомы всю паковскую жизнь. Хотя, кто знает? Может и знакомы. Этот чудик ведь отказался говорить свое имя. Да и вообще хотя бы что-нибудь сказать он не соизволил, а потом вновь поставил Чимина в неприятное положение и нагнал на него испуг. Конечно, он был еле ощутимым, быть может из-за принятых перед сном антидепрессантов или из-за того, что его все еще не попытались придушить, но все-таки непонятный испуг витал где-то в воздухе. Мало ли… может фанбой какой-нибудь сумасшедший, который сюда пробрался, а теперь пользуется слабостью парня, чтобы заполучить его расположение, а затем хвастаться в твиттере: «вау, смотрите, у меня есть фотографии Чимина! Вау, я теперь дружу с ним!». Неприятно. «Не бойся.» - вновь пишет ему его «собеседник», выдергивая из неприятных мыслей и заставляя немного поежиться от четкого ощущения реальности. И вообще, хей! Не так-то просто вернуться с периферии своего сознания, когда какой-то незнакомый человек буквально мысли твои читает, по малейшему движению тела про тебя все узнает. Словно перед ним не человек стоит, а книга какая-нибудь открытая! Да и не роман для старшеклассников, а обычная детская сказочка, которую понять – раз плюнуть! - А ты бы не испугался? Незнакомый человек приходит к тебе, слепому инвалиду, в палату ни свет ни заря, не называет своего имени, не дает возможности уйти, а потом вообще рассказывает тебе, какого цвета рассвет и солнце! Игнорируя все вопросы! Скажи спасибо, что я шум не поднял и не заистерил, прося выдворить тебя отсюда. – победно заключил Чимин и даже улыбнулся развязно. «Дурак». – написал ему в ответ этот парень, вводя в окончательный ступор. То есть, он тут распинается, строит из себя самую настоящую жалкую жертву, которую напугали до смерти и продолжают подвергать страшным мукам, заставляя заживо сгорать от интереса… а его просто обзывают вот так вот по-детски и руку отпускают? Непостижимая и необъятная наглость. Котячья такая. - Кот. – обиженно фыркает Пак и почти чувствует своей кожей этот вопросительный нахмуренный взгляд. – Обычно коты так наглеют, как ты. Краем уха удается словить тихий смешок, брошенный куда-то в сторону. Теперь Пак убежден, что знаком с этим человеком, ведь такую манеру смеха он уже у кого-то слышал, вот только этот засранец даже смеется шепотом, потому разобрать не получается от слова «совсем». Ну ничего, когда-нибудь ему надоест символы на первой попавшейся горизонтальной поверхности рисовать, сам расколется и заговорит нечаянно. Это как заставлять видящего человека на ощупь передвигаться. Все равно он устанет, подсмотрит, а-то и вовсе глаза откроет. Вот и этот псевдо-немой тоже когда-нибудь заговорит, если, конечно, он вообще задержится в жизни Пака и не исчезнет прямо сейчас. Или он уже исчез?.. Что-то подозрительно тихо стало в помещении. - Эй? – испуганно тянет Чим, рефлекторно крутя головой в разные стороны, как будто пытается отыскать своего нового-старого знакомого в своих же мыслях. Ему уже кажется, что он сам себе все напридумывал, намечтал, выстроил непонятную ситуацию, и сейчас проживает ее. Тут есть только два варианта: либо с катушек слетел от передозировки лекарствами, либо до сих пор спит и видит самый жуткий кошмар. Видит, что он не одинок. Но руки вновь этот кто-то касается и заставляет облегченно выдохнуть. Что ж, он не сошел сума. Да и прикосновения кажутся абсолютно реальными, а лениво выведенный знак вопроса вовсе заставляет расплыться в улыбке и кивнуть куда-то в пустоту. Кажется, больше себе, чем этому незнакомцу. - Да ты замолчал. – Пак осекся и еще ярче улыбнулся. Чертова ирония теперь будет преследовать его всю жизнь, да? – Черт, это смешно. Правда. Я просто потерял тебя из виду… Ну вот опять! Чимин засмеялся, но как-то ненатурально. Если комментарий о молчаливости собеседника был действительно смешным, если этот парень реально не немой, то этот принес новую порцию утренней боли и заставил чуть ли не захлебнуться в желчи, вновь поднимающейся жалости к себе и самоненависти. Неужели теперь это будет всегда так? «Смотреть внимательней надо, Чимин-а.» - написали ему в ответ на эту притворную улыбку, а Пак почти ощутил, сколько теплоты вложено в это предложение. Нет, конечно, доля сарказма тут присутствовала, явно ощущалась, но была почти незначительной. Самое интересное здесь то, что он не ощущал чужой жалости к себе, будто ее и не было совсем. Он ощущал лишь тепло и тонкую беззлобную насмешку. Оказывается, предложения тоже можно ощущать? Это что-то совершенно… новое. И почему-то с этого осознания «прошлая жизнь» куда-то еще дальше отодвинулась, на пустой, не такой уж и темной странице, жизни появилась первая закорючка. Некрасивая такая, неровная, еще и слишком расплывчатая, зато теплая и такая нужная. Даже дышать теперь стало чуточку проще, словно его концентрированный свинец чем-то полегче разбавили, да баночку с глотком свежего воздуха открыли. Интересно. А кончики пальцев все еще жжет от этого приятного прикосновения. Чувствительного носа тоже что-то касается, но Пак из-за обилия нахлынувших ощущения разобрать не может, что именно он чувствует. Он всем телом теперь ощущает прикосновение, его подбородок куда-то в плечо парня утыкается и ткань свитера колется приятно, потому Чимин только успевает понять, что это действительно шерстяной свитер! Его плечи оказываются в чужом правлении, их сжимают осторожно, но крепко. С нежностью, но так сильно, что Пак теряется просто. Кажется, Чимина этот незнакомец только что обнял. Вот просто взял и, ничего не объясняя, обнял! Как будто ему этого позволили или он это разрешение в письменной форме у его компании выкупил! А, точно. Он же уже не в компании. Он легкий запах ментоловых сигарет ощущает своей щекой и вдыхает поглубже, упиваясь сладковато-терпким ароматом, от концентрации которого так близко голову кружит. И эта сыворотка любви «с первого запаха» одним ментолом не кончается. Она ниточкой тянется к кремовому запаху пены для бритья, а заканчивается на яблочном резком одеколоне. Ему этот запах знакомым кажется. Но он не заморачивается, потому что с ума сейчас сходит. Чимин пошатнулся, когда эти неуверенные объятия его выпустили из своей хватки, и почти потянулся следом, но вовремя остановился, тяжело выдыхая. Слишком много контакта. Он слишком долго будет привыкать к блядскому одиночеству снова. Незнакомец вывел его рукой в воздухе кривое и неровное: «Я зайду еще. Обязательно зайду.», а затем хрипло кашлянул и тут же испуганно отпустил руку Чимина, как будто Пак попытался скачать с него информацию о том, кто именно стоит рядом. Парень еще раз потрепал Пака по плечу и стремительно зашагал к выходу, оставляя его наедине со своей неразберихой.