Arrest me

С самого утра день не предвещал ничего плохого. Чонгук проснулся, обнимая своего любимого, выспался, спокойно собрался и, получив поцелуй на прощание, уехал на работу. Сентябрь ещё только начался, но Чимин уже начал пропадать в универе и тренировочном зале до ночи, поэтому утро было практически единственным временем суток, когда они могли побыть вместе. Это, конечно, удручало, но Чон знал, как важен его парню предстоящий конкурс, и как долго тот к нему готовился, поэтому ничего не говорил против, не устраивал скандалов и лишь встречал по вечерам уставшего брата объятиями и теплой постелью. Первая половина дня также прошла успешно, они с Намджуном быстро закончили с патрулированием и выписали парочку штрафов за неправильную парковку и превышение скорости. Чонгук действительно не думал, что сегодня может произойти что-то плохое, но это было ровно до того момента, как на экране его телефона не высветился неизвестный номер. Внутри кольнуло неприятное чувство тревоги, живот скрутило, а дыхание чуть участилось Он всегда считал свою интуицию весьма хорошей помощницей и советчицей, но именно сейчас он хотел, чтобы его предчувствие было ложным. — Да? — его голос на удивление спокойный, учитывая то, насколько беспокойно он сейчас выглядит. — Чон Чонгук? — по тону говорящего становится понятно, что что-то случилось, и при том что-то серьёзное. — Вы брат Чон Чимина, верно? — Да. — руки парня вмиг похолодели, а сердце, казалось, рухнуло в пятки. — Что произошло? — Я декан танцевального факультета, Чон Джихун. Дело в том, что сегодня во время самостоятельной практики ваш брат получил травму, и его госпитализировали… — Какая больница? — Чонгук сразу же подрывается с места, не обращает внимания на удивлённые взгляды и возгласы друзей. — Клиника «Нанури». Парень сразу же сбрасывает вызов, стоит ему услышать нужные слова. Он садится в служебную машину, включает сирену и практически вылетает с парковки. Если бы он был на своей машине, то его бы точно лишили прав на продолжительный срок за превышение скорости, обгон через двойную сплошную и выезд на красный, но ужасного воя сирены вполне было достаточно, чтобы добраться до госпиталя без штрафов. Он доезжает до больницы за десять минут, пугает девушку на ресепшене своим грозным видом, с трудом заставляет себя говорить спокойно, узнает номер нужной палаты и, даже не сказав «элементарного» спасибо, скрывается на лестнице. Уже у самой двери он сталкивается с мужчиной в годах и в белом халате. Тот на момент отрывается от бумаг, которые держит в руках, кланяется и переводит всё своё внимание на запыхавшегося Чона. — Чон Чонгук, я так полагаю. — скорее не спрашивает, а утверждает мужчина, протягивая ладонь для рукопожатия. — Я доктор Чхве, лечащий врач вашего брата. — Что с ним? — Чонгук не дает старшему закончить, его всего трясет от нервов и страха за своего парня, и он просто не может сдерживать свои эмоции. — Не перебивайте меня, молодой человек. У вашего брата растяжение, ничего серьезного, в принципе, из всех возможных травм, эта — одна из самых незначительных. — мужчина опускает глаза к карточкам пациентов, явно ища там чиминову. — В течение месяца никаких физических нагрузок, если не хотите усугубить положение. — Вообще, никаких? — ошеломленно переспрашивает Чонгук, он прекрасно понимает, что если Чимину придется ограничивать себя от любых нагрузок в течение месяца, то и конкурс он пропустит. — Танцы… Они тоже считаются физической нагрузкой? — Да, мистер Чон, любая спортивная деятельность, и танцы в том числе, запрещена. Он полежит у нас еще пару дней, а потом вы можете его забрать, но в течение недели должен быть строгий постельный режим. — Чхве поправляет очки в тонкой оправе и проходит мимо парня, вручая ему карточку младшего. — Оставите в регистратуре. Надеюсь, вы сами скажете своему брату об ограничениях, меня ждут другие пациенты. Врач скрывается за ближайшим поворотом, а Гук так и остается стоять перед входом в палату, не решаясь зайти. Что он скажет Чимину? Что все его полгода пота, слез, стараний и обмороков от переутомления были впустую? Что его мечта о победе останется лишь мечтой, только из-за того, что он хотел сделать все идеально? Чонгук не сможет. Он не сможет смотреть на то, как в его парне гаснет надежда; на то, как его глаза наполняются слезами, и при этом не быть способным хоть как-то ему помочь. Но он также понимает, что и промолчать он не сможет. Он собирается с духом, глубоко вдыхает и заходит в залитую светом и пропахшую медикаментами комнату. Чимин лежит на единственной в комнате кровати и улыбается, как только старший заходит в комнату. — Прости меня, хён. — он виновато улыбается, а у Чона сердце кровью обливается только от мыслей о том, что ему придется сказать. — Из-за меня и моей неосторожности тебе пришлось уйти с работы. — Ничего страшного. Для меня главное, чтобы ты был здоров и невредим. — он присаживается на кровать, беря брата за руку. — Как твоя нога? — Уже не болит. Что говорит доктор? — Чон на это лишь отводит взгляд. — Хён? — Чимин, выслушай меня, пожалуйста, и постарайся воспринять все адекватно. — Гук сильнее сжимает чужую ладошку и придвигается ближе. — У тебя растяжение, и чтобы не усугубить ситуацию, тебе придется в течение месяца отказаться от любой физической активности. И от танцев тоже. — Что.? — мальчик еле выдавливает слова и чувствует, как трудно ему становится дышать. — Отказаться? То есть… Конкурс.? — Ты не сможешь участвовать в нем, Чимин. Чимин не может смотреть на парня, перед глазами у него слезная пелена, а внутри будто что-то разбивается. Он пытается сказать хоть что-то, но слова комом застревают в горле и вырываются наружу тихими всхлипами. В один момент все то, чем он занимался столько времени, чем он жил и дышал, оказалось напрасным. Чонгук смотрит на дрожащие губы, на мокрые дорожки на щеках и тянется вперед, чтобы обнять и хоть как-то утешить, но юноша лишь мотает головой, продолжая всхлипывать. Чон не обращает на слабый протест внимания, притягивает хрупкое тело к себе и утыкается носом во взъерошенную макушку, тихо нашептывая успокаивающие слова. До конца дня Чимин не произносит ни слова.

***

Он забирает младшего домой только через четыре дня, и тот все ещё выглядит подавленным и разбитым. Чон пытается сделать все возможное, чтобы его взбодрить, часто обнимает, целует, выполняет все возможные просьбы, помогает ходить, чуть ли не на руках носит, несмотря на чужие протесты. Чимин медленно, но верно идет на поправку и уже через пару недель его пребывания в квартире начинает спокойно ходить и даже бегать без чужой помощи. Чонгук крайне рад такому выздоровлению брата, но он все еще боится, что тот поранится или снова неудачно упадет, поэтому из квартиры не выпускает. На этой почве у них возникает несколько небольших ссор, в каждой из которых юноша пытается убедить его, что он не инвалид, что может ходить, и что он не сломает себе ногу, когда выйдет за порог. Но старший всегда остается непреклонен. Последняя и самая крупная, пожалуй, ссора случается за день до того самого конкурса. — Хён, с моей ногой все в полном порядке. Я могу выступать. — Чимин сжимает кулаки из-за злости и подходит ближе к парню. — Прекрати параноить, ты ведешь себя глупо. — Я уже говорил тебе, что врач прописал строгий постельный режим и никаких физических нагрузок. Я не хочу, чтобы с тобой и твоей ногой что-то случилось. Если ты сам не в состоянии здраво оценить ситуацию и позаботиться о себе, то это сделаю я. Ты никуда не пойдешь. — Чонгук тяжело дышит, возвышается над своим бойфрендом и с каждой секундой заводится все сильнее. — Ты не можешь запретить мне это! Почему ты не слушаешь меня, Чонгук? С моей ногой все прекрасно, почему я должен сидеть тут, как в клетке? — Потому что так будет лучше для тебя. Я очень люблю тебя, Чимин, и я не могу позволить тебе навредить себе. — он пытается перехватить чужие руки, но младший вырывается и отходит. — Лучше? Откуда ты можешь знать, как будет лучше? Ты не имеешь права ограничивать меня и мои действия. Я пойду. — Никуда ты не пойдешь. — Чон уже практически рычит и все-таки хватает брата за запястье, притягивая к себе. — Что мне надо сделать, чтобы ты, наконец, понял, что тебе нельзя напрягаться? — А сколько раз мне надо сказать, что я не напрягаюсь, и что я могу танцевать? — юноша пытается вырваться, но парень лишь сильнее сжимает его бока, оставляя синяки. — Мне больно, отпусти меня! — Все будет так, как я сказал, ты понял меня? — он ослабляет стальную хватку, но брата не отпускает. — Почему ты ведёшь себя так? У Чимина в глазах стоят слезы, в горле — ком, а внутри все скручивает от обиды. То, как старший обращается с ним, то, с какой интонацией говорит, то, насколько грубы его слова и действия, ножом полосует по сердцу. Если бы они спокойно поговорили и обсудили все, он бы навряд ли куда-то пошёл и послушался Гука, но тот совсем не хочет его услышать, не считается с его мнением и делает все так, как хочет сам. — Ты эгоист, Чонгук. Я не хочу ни видеть тебя, ни слышать! — старший дергается от этого, как от пощечины и, прежде чем Чон осознает, что он сказал, шипит раздраженное «прекрасно», уходит из квартиры, хлопая дверью и забывая куртку. Юноша потерянно смотрит вслед ушедшему брату, медленно оседая на пол. Он начинает тихо всхлипывать, когда понимает, что натворил, вина сжимает изнутри, и ему хочется как можно скорее оказаться в чужих объятиях, но парень сейчас явно слишком зол и обижен. Чимин мысленно корит себя за глупость и неумение следить за словами, зарывается пальцами в волосы и тянет их вверх, головой стукаясь о стенку. Какой же он идиот. Он только сейчас осознает, что Чонгук пусть и против его воли, но просто хотел заботиться о нем, и что виноват в сложившейся ситуации только он. Чон пытается дозвониться до брата, но тот не берет трубку, и от этого только хуже. Он сворачивается в маленький клубочек в углу комнаты, бездумно смотрит в дисплей телефона, не теряя надежды, что сможет дозвониться до брата или хотя бы получить ответное смс, и иногда всхлипывает. Чонгук не отвечает до самого утра, а Чимин всю ночь тихо плачет, кутаясь в его толстовку.

***

Чонгук просыпается из-за шума в соседней комнате, потирает сонные глаза, поднимается, выходит и видит валяющиеся на кухонной полу кастрюли, сковородки и застывшего посреди всего этого Намджуна. Он устало вздыхает и помогает другу собрать всю посуду и убрать её по местам, после чего сам вызывается приготовить завтрак, пока Ким не разрушил свою же кухню. Чон никогда не был богом готовки, но до того, как к нему переехал Чимин, ему всегда приходилось готовить самому, поэтому он довольно быстро делает омлет с беконом, и уже через десять минут они вдвоём уплетают завтрак за обе щеки. Сегодня пятница, и на работу им надо выйти уже через полчаса. Парень искренне рад, что старший согласился приютить его у себя, и что у них один размер одежды. Когда он вчера поссорился с братом и ушёл из дома, то у него по сути было всего три варианта, куда он мог пойти: Хосок, Тэхен и Намджун. К первому идти было не вариант, так как Гук хотел выспаться, а не слушать целую ночь чужие стоны и скрип кровати. Оставались два Кима, а так как он не взял куртку, и Джун был ближе, то пошёл он именно к нему. Мужчина не имел ничего против того, чтобы Чон переночевал у него, ведь жил он в свои 28 только с собакой. За несколько минут до выхода он, наконец, проверяет свой телефон и видит десятки пропущенных вызовов и сообщений от своего бойфренда, и ему тотчас становится совестно. Чонгук ещё вечером видел, что Чимин начал звонить сразу же после его ухода, но был слишком раздражен, чтобы ответить, ведь сделай он это, они бы только сильнее переругались. Последний звонок был 40 минут назад, а до этого младший звонил каждые полчаса, и парень понимает, что тот не спал всю ночь из-за волнения и чувства вины. Он прекрасно знал, как Чим любит накручиваться и винить во всем себя, но при этом все равно заставил его нервничать. Он почти уверен, что всю ночь мальчик не сомкнул глаз и, возможно, даже плакал. Гук искренне не любил слезы своего парня, они всегда полосовали его сердце словно острые лезвия ножей. Он звонит ему, пока они едут к участку, но телефон оказывается недоступен, и он сваливает все на то, что он просто разрядился. До конца дня Чонгук успевает написать ему ещё несколько сообщений и начинает нервничать, когда Чимин не отвечает ни на одно из них и все также не берет трубку. Он практически считает секунды до окончания рабочего дня, подрываясь с места сразу же, стоит часовой стрелке оказаться на шести. Живот неприятно скручивает тревогой, из-за чего он порядком превышает скорость и нервно барабанит пальцами по рулю. До квартиры он доезжает и поднимается за считанные секунды, дрожащими руками открывает дверь и надеется увидеть своего парня, но видит лишь пустую прихожую. — Чимин-а? Чонгук, не разуваясь, ходит по комнатам, сначала проверяет кухню, потом ванную, гостиную и спальню, но не обнаруживает брата ни в одной из них. Его охватывает паника, и он уже тянется за телефоном, не глядя набирает нужный номер, но не успевает нажать на кнопку вызова, как слышит тихий всхлип из-за своей спины. Он стремительно оборачивается, обходит кровать, заглядывает за шкаф и видит в небольшом промежутке между ним и стеной свернувшегося в клубочек Чимина. На секунду он чувствует облегчение от того, что с юношей ничего не случилось, но оно почти сразу сменяется болью и страхом, потому что личико младшего и его глаза красные от слез, а сам он дрожит и тихо скулит как побитая собака. — Малыш, ты чего? Что произошло? — на это мальчик пытается сказать хоть слово, но заикается и снова заходится в слезах. — Шшшшш, не плачь, милый, тихо-тихо. Чон осторожно прижимает хрупкое тело к себе, подхватывая под бедра и заставляя его руками обвить шею, а ногами — талию. Он проходит к кровати, садится сам и поудобнее устраивает брата на своих коленях, продолжая поглаживать подрагивающую спину. — Прости меня, малыш. Я не должен был заставлять тебя волноваться. — он ласково прикасается губами к холодному лбу, но юноша тут же отстраняется, смотря на него опухшими заплаканными глазами, наполненными виной, сожалением и горечью. — За что ты и-извиняешься? Это же я виноват во всём. Т-ты просто заботился обо мне и не хотел, чтобы я что-то повредил, а я… Я столько тебе наговорил, хён, прости меня… — он снова прячет лицо в чужом плече и прикусывает губу, еле сдерживая новый поток слёз. — Ты вспылил, я понимаю. Я не сержусь и тем более не обижаюсь, прекрати плакать, милый. Я люблю тебя. — Гук поднимает лицо брата, взяв в его ладони, и поцелуями проходится по следам мокрых дорожек от слез, целует прикрытые веки и улыбается, когда видит, что тот постепенно успокаивается. Чимин ничего не отвечает, сильнее льнет к парню и обнимает его так крепко, будто бы тот может испариться в любой момент. Они сидят так до тех пор, пока младший окончательно не приходит в свое обычное состояние. Он все так же шмыгает носом и смеется, когда Чонгук забирается ладонями под тонкую майку и мягко щекочет бока. Он смотрит на кроличью улыбку своего возлюбленного, на его улыбающиеся глаза, искрящиеся нежностью, и целует, ладонями проводя по плечам, спине. Чон охотно отвечает на поцелуй, гладит талию одной рукой, а другой перебирает отросшие рыжие пряди. Он позволяет опрокинуть себя на мягкий матрас и нависнуть сверху. Мальчик целует медленно и тягуче, растягивая удовольствие и параллельно пытаясь стянуть с крепкого тела рубашку. Он немного ёрзает бедрами в опасной близости от чужого паха, благодаря чему слышит хриплые стоны. Парень под ним кладёт ладони на ягодицы, но не успевает сжать хоть раз, как его руки сразу сбрасываются, а Чимин выпрямляется, облизывая припухшие губы. — В этот раз я побуду сверху и сделаю все сам, родной. Он припадает губами к крепкой шее, поцелуями проходится вдоль выпирающих вен, оставляет засос прямо на кадыке, посасывает кожу вокруг и спускается на ключицы. Рубашка уже валяется на полу ненужной тряпкой, и Чимин сгорает от желания кинуть туда и всю остальную присутствующую на них одежду. Он очерчивает руками пресс, спускаясь к брюкам и как можно быстрее стаскивая их с крепких бёдер. На нем самом до сих пор остаются широкая майка и мягкие спортивные штаны что совсем не скрывают стояка. Он сильнее наклоняется, трётся вставшим членом о чужой торс, играясь языком с сосками брата. — Чимин… — хрипит Чон, когда полностью освобождается от одежды и чувствует упругую задницу рядом со своим возбуждением и теплые губы на своей груди. Он не сдерживается и тянется ладонями к поясу штанов, стремясь поскорее избавиться от них. Юноша, на удивление, его руки не отталкивает, привстает и снимает боксеры следом за штанами, а затем и майку. Он приникает к влажным губам своего парня, потираясь обнаженными ягодицами о чужой пах и доставая из-под подушки лубрикант. Он выдавливает холодный гель на свои пальцы и заводит одну руку за спину, второй удерживая руки старшего на своей талии. Мальчик тихо стонет в поцелуй, проталкивая в себя сначала один смазанный палец, а затем и второй, разводя их и начиная скользить ими взад и вперед. Гук еле сдерживается, стоит ему почувствовать дрожь тонкого тела над собой. Ему невероятно хочется опустить ладони на мягкие притягательные бедра, помочь брату растянуть его, а после посадить на себя и начать вдалбливаться как можно сильнее, но раз уж парень захотел сделать все сам, то он не будет ему мешать. Он лишь приглушенно рычит, когда Чимин отстраняется и громко стонет, трахая себя уже четырьмя пальчиками. Ему прекрасно известно, что длины маленьких пухленьких пальцев недостаточно для того, чтобы достать до простаты, и осознание того, что младший не в состоянии удовлетворить себя в одиночку, очень заводит. Младший изводит их обоих, тихо всхлипывая, хныча и пытаясь толкнуться как можно глубже, но до комочка нервов так и не достает. — Черт, детка, давай быстрее. Чонгук чувствует, что его терпение подходит к концу, а болезненное возбуждение становится почти невыносимым. В какой-то момент он даже тянется к чужим ягодицам, но юноша возвращает его руки обратно, вытаскивая, наконец, из себя пальчики. Он привстает, опираясь о крепкую грудь и медленно опускается на длинный член. Сколько бы он себя не растягивал, диаметра его пальцев никогда не хватало для того, чтобы он резко мог сесть на чужое возбуждение. Чон под ним откидывается на подушки и хрипло стонет, зарываясь пальцами в волосы, чтобы не сделать все самому. Узость и жар чужого тела ничуть не сбавляют его возбуждения и не облегчают ситуацию, а лишь распаляют его еще больше. Когда юноша со шлепком полностью насаживается, то он не спешит двигаться, немного покачиваясь и пытаясь отдышаться. Так проходит больше минуты, и вот тогда парень не выдерживает. — Чимин. — старший смотрит на него темными затуманенными глазами из-под челки, его голос, хриплый и тихий, заставляет Чимина покрыться мурашками и сжаться вокруг члена. — Если ты сейчас же не начнешь двигаться, то я забью на то, чего ты хочешь, и сам трахну тебя так, что завтра ты не встанешь. Мальчик кусает дрожащие губы, кивает и привстает, тут же опускаясь обратно. Он стонет и всхлипывает, понемногу набирая темп и позволяя брату положить ладони на становящиеся красными от шлепков о чужой пах ягодицы, но двигается при этом самостоятельно. Через какое-то время его бедра уже дрожат от возбуждения и он практически плачет от того, что не может двигаться в нужном темпе. Чонгук под ним ухмыляется, сильно мнет в ладонях ягодицы, оставляя на бледной коже синяки, но не спешит помогать, даже видя то, как юноша не может получить то, что хочет. — Гук… — Что такое, детка? — голос Чона сладкий и тягучий словно патока. — Быстрее, пожалуйста, я не могу… — младший буквально скулит, продолжая в рваном темпе двигаться на чужом члене, кладёт ладонь на сочащуюся предэякулятом головку своего органа и крепко сжимает. — Помоги, хён… — Конечно. Парень тянет брата на себя и медленно целует нежные губы. Он сильнее сжимает бедра, заставляя лечь на свою грудную клетку, выходит и резко вгоняет свой член на всю длину. Чимин громко стонет в поцелуй, пальцами зарывается в тёмные волосы на чужом затылке и потирается возбуждением о пресс своего бойфренда. Они целуются до боли в губах, а после Чонгук переходит на тонкую шею, нежно скользит губами и языком, немного прикусывает нежную кожу, наслаждаясь сладкими высокими стонами и продолжая толкаться в растянутую дырочку. — Я люблю тебя… — шепчет Чон, прежде чем снова приникнуть поцелуями к острым ключицам. — Так люблю, маленький мой… — Хён… — Чимин снова плачет, подаваясь бёдрами назад все сильнее. — Я тоже… Старший возвращается к алым и припухшим губам, нежно целует, сплетая языки, и мягко водит ладонями по стройными ногам. Он начинает толкаться быстрее, задевая простату и заставляя мальчика стонать, пока одну руку просовывает между их тел и кладет на чиминов член, начиная медленно гладить ствол. Юноша беспорядочно стонет и сжимает брата в себе, чувствуя скорое приближение оргазма. Он толкается в руку парня, уже не осознавая происходящего и не чувствуя зацелованных губ. — В меня… — шепчет на ухо, когда понимает, что Гук тоже близок к разрядке. Тот на это тихо рыкает, вцепляется зубами в плечо и упирается головкой члена в нежную простату, от чего Чон громко стонет. Он еще несколько раз проводит ладонью по чужому члену, прежде чем чувствует на пальцах вязкую теплую жидкость, и только после этого кончает сам, заполняя любимого спермой. Он осторожно перекатывается на бок, все еще не спеша выходить из желанного тела, и дает брату отдышаться. Чимин что-то невнятно бормочет, пытаясь выразить свою мысль, но слова просто не складываются в предложения. — Душ… — Давай так еще полежим. Ты устал, солнце, тебе надо отдохнуть. — когда Чонгук говорит это, прижимая парня к себе за талию и поглаживая по мокрым волосам, то чувствует волнами накатывающие усталость и сонливость. Он прикрывает глаза, чувствуя родное тепло рядом, и сам не замечает, как засыпает.

***

На следующее утро Чимин просыпается первым и долго ворчит на старшего, которого позже самого заставляет вымывать все из себя, но как будто тот имеет что-то против.