Не нуждаясь в любви

«Супруг-омега не несёт ответственности по сделкам, совершенным супругом-альфой. Данное положение об обязательствах супруга-омеги может быть дополнено после заключения данного брачного договора при согласии обеих сторон.» Брачный договор Пункты 4.5 и 4.6, Положение об обязательствах

~~~       — Все взял? — бросив быстрый взгляд на Огуна, Тор возвращает его к лобовому стеклу и мягким движением ноги жмет на газ. Автомобиль лениво сдвигается с места да отзывается шорохом колёс по гравию, насыпанному на подъездной дорожке Epoque Hotel. Альфа подле него только хмыкает коротко, но не дает никакой конкретики. Впрочем, Тору конкретика и не нужна. После стольких лет знакомства с Огуном любое его движение Тор трактует с немыслимой даже для себя самого легкостью и правильностью.       — Как Альфёрд, как Фриг? Я давненько не заезжал к ним… — уверенным движением потянувшись к ремню безопасности, Огун коротко ерзает на сиденье, подтягивает брючину армейских, черных штанов на колене свободной рукой. Видеть его не в классическом костюме для Тора непривычно, но скорее вообще непривычно видеть его вновь. Последний раз, не считая того, в котором Тор забирал Локи из отеля, они пересекались, пожалуй, пару лет назад — когда Билли заказали Альфёрда, давненько к тому моменту отошедшего от семейного бизнеса.       Откуда Огун вообще взялся, Тор не имел ни малейшего понятия. И вряд ли мог даже вспомнить день и год их знакомства. В какой-то момент, когда он только начал разбираться в делах семейной компании, отец пригласил его на достаточно короткую, но крайне содержательную беседу. Суть ее заключалась в том, что он протянул Тору бумажный стикер с написанным на нем витиеватым, размашистым почерком номером. И добавил коротко да четко:       — Если появятся проблемы, с которыми ты не сможешь разобраться самостоятельно, ты можешь звонить ему. Его зовут Огун. Это преданный друг семьи, — в тот миг у Альфёрда был привычный, чуть суровый взгляд. Тор запомнил его лишь благодаря собственному удивлению — Огун был частым гостем в их доме начиная, пожалуй, с его четырнадцати лет, и у Тора за все те годы не появилось даже мысли о том, что Огун может быть одним из таких людей.       Одним из тех людей, которые решают дела.       Его истории Тор не знал. С четырнадцати до восемнадцати он с ним и не общался толком. Учеба в Бранести отнимала большую часть его жизни, в стенах родового особняка он появлялся достаточно редко, а приезжая на каникулы и ещё реже подмечая фигуру Огуна в одном из коридоров, не всегда даже успевал поздороваться. Огун в эти моменты либо направлялся в кабинет Альфёрда, либо из него. Иногда он, правда, оставался побеседовать с Фригом — омега обожал усаживать его чаёвничать в главном зале и очень умело любые отказы превращал в согласие за банальные полминуты. И Тор, пускай никогда не говорил об этом, частенько удивлялся — выхолощенный, явно военного уклона альфа удивительно уместно смотрелся, что по направлению к Альфёрду, что среди накрахмаленных скатертей и тонких фарфоровых чашек подле Фрига. Казалось, он мог подстроиться под любые обстоятельства.       — На окраине недавно открылся новый гольф клуб… Отец говорил, что собирается получить там членство. Ближе к весне, — Тор выезжает с подъездной дорожки подле отеля и направляется в сторону ворот выезда. Ночь уже опустилась на Бухарест, в фонарях парковки давным-давно загорели лампочки, чем-то очень напоминающие настоящий, приручённый огонь. Он бросает на эти фонари лишь единый взгляд и сам собой вспоминает о Локи. Но только прищуривается мелко да замолкает, резко сбившись с мысли об отце.       — И к лету его снова выгонят за то, что он посылает мячи в затылок тем, кто ему не нравится… — коротко хмыкнув себе под нос, Огун пристёгивается и вытягивает ноги немного вперёд. Тор позволяет себе коротко хохотнуть, но ответом не откликается и голову отворачивает, тратя десятки секунд на то, чтобы изгнать мысли о Локи из своей головы. Альфа на соседнем сиденье, будто и не замечая ничего вовсе, только руки за голову заводит, добавляет: — Уже лет пять как предлагаю ему построить собственный гольф клуб, но он всё отказывается. Будто такая большая проблема земли найти на окраине.       — Думаю, он подозревает, что в его гольф клуб никто не станет ходить… Или станут только ради того, чтобы закидать его мячами да клюшками, — все ещё коротко посмеиваясь, Тор, наконец, уводит собственную мысль прочь от Локи и обещает себе подумать об этом позже. После того, как они с Огуном со всем разберутся. После того, как сердце Шмидта остановится и единая мысль о Локи не будет притягивать за собой следом резкий укол злобы.       Выехав из ворот, он быстро оглядывается по сторонам, а после выезжает на почти пустую дорогу. До полуночи остается не столь много времени, и большинство достаточно порядочных, не гулящих альф, бет да омег давным-давно спят по домам. Фандрал, вероятно, вновь залетел в какой-нибудь клуб или бар, Натаниель — вновь засиживается за созданием нового сайта в uKit, закрыв входную дверь на все замки. Где именно сейчас находится Локи, Тор не знает и не успевает отследить того мига, на который взгляд опускается в телефону, закрепленному в держателе на приборной панели. Они не говорили с самого вчерашнего вечера, не списывались даже. Вместо того, чтобы нервничать попусту, — Локи все же был способен о себе позаботиться, как выяснилось буквально вчера утром, — Тор говорит:       — Папа подумывает на новогодних слетать в Австралию, в оперу… Ты мог бы составить ему компанию, он все ещё считает, что у тебя чрезвычайно хороший вкус.       На новой развилке дороги Тор поворачивает в сторону выезда из города. А Огун с соседнего сиденья только хмыкает ему в ответ, но на быструю, мимолетную колкость не откликается. Они оба прекрасно знают, что он ненавидит оперу. И вместе с тем имеет удивительную способность удачно вписываться в любые обстоятельства, в которых оказывается. Ни в какую Австралию он, конечно же, не полетит и вряд ли допустит ситуацию, в которой Фригу удастся уговорить его на такую сумасбродную авантюру. Отчего-то Тор ловит себя на мысли о том, что не будь Локи, Огун бы может и согласился даже, — при всем своем непонимании и ужасе пред оперой, — но эта мысль не имеет под собой никаких аргументов или фундамента, и альфа отбрасывает ее, как и предыдущие, связанные с Локи.       Выехав на окружную трассу, он сворачивает вновь, направляясь в сторону Китилы. Конечно, до особняка Иоганна можно было проехать и более коротким путём, через город, но светиться под камерами не хочется. Те как раз только полгода назад заменили на новые, — об этом даже в газетах писали, надо же, — в то время как камеры на окружной трассе заменить только собирались. Качество у них было, к счастью Тора, ни к черту.       Даже у него в гостиной качество камер было… Стоит только в голову прийти мысли о камерах в собственной квартире, как следующий мыслью вновь становится Локи. Поджав губы быстрым движением, Тор приоткрывает окно, а после тянется к приборной панели за валяющейся там пачкой сигарет и быстро закуривает. Огуну не предлагает, но тот и сам не берет. Спрашивает только негромко:       — Как Локи?       И Тор суровым движением свободной руки впивается в руль крепче. О Локи думать не хочется, потому что каждая новая мысль о нем возвращает Тора в тот миг, в котором омега отшатывается от него, отказывается от его прикосновения и еле давит собственную истерику. Тор хотел бы забыть, но не может: ни пятен крови на полу кухни, ни бледной кожи дрожащих плеч Локи, ни той волны чужой злости, что чуть не сбила его с ног ярким, искристым вулканическим феромоном… Он и хотел бы отбрехаться, что все это не было его заботой, что не должно было его беспокоить, но это было абсурдно.       Это было его ответственностью.       А в договоре было прописано коротко и понятно: с момента постановки подписи он заботится о безопасности Локи. И если Огун говорит, что Шмидт заказал Локи, Тор должен сделать все, чтобы предупредить опасность. А не просто ждать первого шага Иоганна, имея в собственном прошлом неадекватного, сумасбродного Джейна, который может… Может сделать что угодно — вот о чем думает Тор, выдыхая табачный смогу в сторону окна.       Только думать уже поздно. И только к счастью ещё не поздно действовать.       Коротко дернув головой, Тор вдыхает поглубже и вновь затягивается. О том, что он стал бы делать, убей Джейн Локи вчерашним утром, Тор старается не думать уже второй день кряду, но вновь и вновь возвращается к этой мысли. Он не уверен даже, что почувствовал бы что-то чрезвычайно тяжелое, — они с Локи все ещё были почти незнакомцами, — но что-то внутри коротко подергивало. И вся его злость от этой мысли агрессивным скакуном поднималась на дыбы, в желании хорошенько впечатать копыто Шмидту в лицо, а после услышать хруст костей его черепа. Именно поэтому, пускай и не только, Тор старается о Локи не думать.       Потому что разъяряться заранее бессмысленно. Ему нужно дождаться, когда они приедут. Ему нужно зачистить угрозу.       — В порядке, я думаю. Сказал, что поедет сегодня встречать Тони Старка в аэропорт, — отозвавшись сухо и коротко, Тор выдыхает дым в щелку приоткрытого окна, а после аккуратным движением стряхивает туда же пепел. Огун не отзывается, но слышится шорох его чёрной толстовки. Где-то под ней у него точно припрятана кобура с пистолетом, но вряд ли нечто большее: согласно ориентировкам, присланным ему Огуном же ещё утром, в особняке Шмидта до немыслимого мало охраны. Двое на въезде, один патруль по территории и до двух человек внутри особняка. Со всеми с ними они могли бы разобраться и голыми руками — руководствуясь этой мыслью да собственной, еле-еле все прошедшие два дня сдерживаемой злобой, Тор ещё утром принял решение не брать с собой оружия. И не звать Фандрала. И никого больше не звать.       Это было, быть может, глупо и ему точно не хотелось случайно схватить пулю, но сколь сильно хотелось посворачивать головы всем этим охранникам, а после вырвать глотку и самому Шмидту голой рукой… Тор не смог бы описать это словами. И старался, очень старался весь день, что провёл в Bucharest Tower Center за работой, не думать о Локи. Тот пообещал ему, что возьмёт с собой в аэропорт Рамлоу, — командира-альфу из группы быстрого реагирования Regeneratio, — в качестве поддержки и этого было достаточно для его спокойствия. Ещё вчера Рамлоу повёл себя достаточно профессионально и рассудительно.       А Тор ещё вчера вечером, когда Локи передал ему слова Джейна о том, что того прислал Иоганн, поймал себя на короткой, острой мысли — он убьёт этого чертового ублюдка собственной рукой. Потому что злость в нем, почти яростная, безжалостная, вскипела ещё раньше, в тот миг, когда он увидел оскал губ Джейна, но свою истинную цель она, эта злоба, беспринципная, тяжелая и раскалённая, нашла лишь несколько часов спустя. Шмидт использовал Джейна, чтобы навредить Локи, но Джейн был личным Тора и к Локи не имел никакого отношения.       Личное Тора не имело никакого права вредить хоть кому-либо, не говоря уже об этом интересном, странном омеге, с которым он заключил брачный контракт. На это, пожалуй, Шмидт и рассчитывал — использовать Джейна, уничтожить Локи, а Тору позволить сойти с ума от собственной бессильной ярости. Позволить ему утопиться в собственном желании отомстить.       Что ж. Тор не мог не согласиться — этот план был хорош. Огибая различные, почти не значимые мелочи, вроде тех, в которых у Локи было оружие и он мог за себя постоять, план действительно был хорош. Только давным-давно Тор не был тем шкетом, который в порыве собственной ярости изжил Билли со свету за единый лишь факт согласия им предать Альфёрда.       Тор обуздал свой гнев ещё давно.       И теперь он был готов выпустить его бескомпромиссно и целенаправлено. Тогда, когда придёт время.       — Это не то, что я имел в виду, — Огун все-таки тянется к пачке лежащей на приборной панели, достает сигарету и закуривает тоже. Тор только хмыкает да вышвыривает недокуренный бычок в окно. Им навстречу несется чёрный Mercedes G-Class’а с полностью тонированными стёклами, и Тор только крепче перехватывает руль двумя руками. Меж фар в том месте, где должен быть прикреплён номер, совершенно пусто. И не нужно даже единого слова произносить вслух: они оба, они с Огуном, напрягаются за мгновение.       Чужой автомобиль проезжает мимо, не сбавляя скорости. А ещё не давая даже мелкой возможности разглядеть водителя да пассажиров, но этот момент выжигается в памяти Тора раскалённым клеймом, напоминая — в этом мире все ещё есть люди, у которых много больше власти, чем даже у него самого. И если они захотят вдруг от него избавиться, им вряд ли составит труда сделать это.       — Я знаю. И очень стараюсь не думать о том, что ты имел в виду, — вернув мысль к оборвавшемуся на мгновения разговору, Тор отвечает Огуну, но не глядит на него. Чем ближе они подъезжают к особняку Иоганна, тем крепче его пальцы стискивают руль. Мысленно альфа выкручивает выдержку на максимум, уговаривает себя хоть сколько-нибудь выждать.       Перед глазами вновь стоит образ почти срывающегося в рыдания Локи — он закрывает глаза ладонью и впивается пальцами другой в свой бок с такой силой, с какой сам Тор никогда не позволил бы себе его тронуть. Он очень пытается удержаться. Как пытается удержаться и сам Тор в том моменте, оставшемся во вчерашнем дне, явно ощущая собственную, натачивающую импровизированные ножи злобу.       Эту злобу он так и не выпустил. Не хотел да, впрочем, и не мог себе позволить. Не Локи должен был разбираться с его волнением и его гневом. С ними обоими должен был разобраться Шмидт, приняв весь удар на себя.       — Чувствовать себя виноватым там, где ты не несёшь ответственности… Ты имеешь на это право. Но это лишено смысла, — Огун парой легкий щелчков стряхивает пепел в щелку окна, а после вновь затягивается. Тор не успел даже заметить, когда альфа это самое окно приоткрыл, настолько углубился в собственные мысли. Но, впрочем, это не имеет и малейшего значения. Только заслышав чужие слова, Тор хмыкает: он согласен во многом. И виноватым себя совершенно не чувствует. Но тот факт, что его личная жизнь, его прошлое, было кощунственно взято, чтобы навредить его настоящему, выбешивает его глубоко внутри до крайности.       — Я не чувствую себя виноватым, Огун. Я хочу услышать, как его блядский череп хрустит и разламывается у меня под рукой, — вот что он отвечает и в последние свои слова вкладывает лишь меньшую часть собственной злости. При Локи показать ее было немыслимым действием, прибегнуть к которому Тор не имел права ни когда только вернулся в квартиру и увидел Джейна в окружении людей Рамлоу, ни после. Локи держался отлично. И Тор не мог соврать даже себе — вначале ему показалось, правда показалось, что омеги не коснулось вовсе случившееся. Но стоило только группе быстрого реагирования решить все вопросы, а после уйти, таща бесчувственного Джейна под руки, как что-то в Локи надломилось слишком явно, слишком заметно.       Тор видел это собственными глазами, мимолетно, коротко. Когда Бальдр бросил быстрое, все ещё глядя вслед Джейну:       — Я должен рассказать…       И Локи рявкнул резко, жестко, но больше в ужасе:       — Не смей даже думать об этом! — в тот миг его пальцы сжались в кулаки, будто бы он хотел напасть, но плечи ссутулились, будто бы он хотел спрятаться. Тор верил обоим невербальным сигналам. Но второму все же чуть больше. На чаепитие Бальдру Локи остаться так и не позволил. Тор с ним даже не познакомился толком, — пускай Бальдр и успел пробежаться по нему цепким, внимательным взглядом, — а ещё принял важное решение: не спрашивать, кому именно Локи запретил Бальдру рассказывать о случившемся.       У него было на этот счёт собственное подозрение. А Локи… Ему явно было не до всех этих бесполезных расспросов.       Огун ему больше не отвечает. Докуривает достаточно быстро, стоит только ему заметить, что они подъезжают к нужной кованной ограде. За той уже высится чёрного кирпича, громоздкий особняк — будто кусок горной породы, выросший из антрацитового песка на самой глубине Марианской впадины, он внушает разве что ужас. Или внушать должен. Тор слишком зол, чтобы разбираться с такими условностями.       Не сбавляя скорости, Тор проезжает мимо главных ворот. Он даже головы не поворачивает — вместо него это делает Огун. По шороху его толстовки слышно, что он разворачивается на сиденье полубоком, явно вглядываясь в небольшую сторожевую будку и осматривая весь особняк снаружи. Ему дается на это от силы десяток секунд. Когда они истекают, а ворота проносятся мимо, выдавленные из пространства автомобильного окна основной оградой, альфа говорит:       — В сторожевой пусто, но свет горит. В доме горит тоже. Ворота закрыты, на парковке автомобиль Шмидта. Патруль либо ушел туда же, куда ушла охрана, либо за домом. Спереди никого не увидел, — Огун отчитывает коротко и четко, и впервые Тор ловит себя на короткой мысли сожаления: быть может ему тоже стоило пойти служить, а после отправиться в какие-нибудь войска. Его жизнь, предрешенная Альфёрдом, такого поворота, конечно, не предполагала. С самого его, Тора, рождения отец сделал все возможное, чтобы в конце-концов передать ему их компанию на полноправное руководство.       Тор не был недоволен таким исходом. И был даже рад продолжить семейное дело. Но сейчас эта мысль стрелой вонзается в его разум. А за ней тут же следует другая: уйди он воевать по контракту, это разбило бы Фригу сердце.       Коротко кивнув в ответ Огуну, Тор немного сбавляет скорость, а после включает поворотник, стоит только им проехать кованную ограду чужого особняка окончательно. До следующего дома остается не столь много пространства дороги, но справа уже виднеется съезд в пролесок — Огун предупредил его о нем еще рассказывая о плане особняка Шмидта во время утреннего звонка, сопровождающего отправленный на почту документ с чертежами. И сейчас Тор сворачивает с главной дороги влево. Напоследок оглядывается быстро, но ни впереди, ни позади не видно и единого автомобиля. Дорога пуста.       — Перчатки взял? — Огун отстегивает ремень безопасности, стоит только Тору выехать на земляную дорогу с асфальта. А после забирается ладонью под ткань толстовки. Он вытаскивает из кобуры пистолет, в свете тусклой, включённой им же подсветки проверяет магазин быстрыми движениями рук. Тор только косится в его сторону, чуть гасит фары и сбрасывает скорость почти до нуля. Отвечает коротко, четко:       — В бардачке.       Он проезжает от силы километр вглубь пролеска, а после останавливается. По левую руку чуть вдалеке, в зарослях кустов, виднеется все та же кованная ограда. Огун уже протягивает ему тонкие, кожаные перчатки. И Тор натягивает их сосредоточенными, собранными движениями — вначале он разберётся со Шмидтом, а после найдет ответы на все свои вопросы. Именно так и будет. Злоба рвётся наружу, будто голодный цепной пёс, и Тор удерживает его только лишь силой воли. На то, чтобы разгуляться у него ещё будет время. Сейчас же он должен обеспечить безопасность омеге, что ныне формально является его собственным.       И пускай Тор не влюблён, — впрочем, влюбляться в такого, как Локи, даже не собирается, что за абсурдная затея, — но в его жизни есть вещи много важнее романтической привязанности. Одна из таких — обязательства.       И свои он должен выполнить. Прямо сейчас.       — Не глуши мотор, на случай, если придётся уезжать в спешке, — бросив коротко последнее, Огун покидает автомобиль первым. Тор проверяет, как много сигарет осталось в нагрудном портсигаре, удостоверяется, что не забыл телефон, а после следует за ним безмолвно и послушно. Пускай он и был тем, кто вызвонил Огуна вчера вечером с просьбой о помощи, отнюдь главным прямо сейчас он не является. И его это полностью устраивает.       Огун лучше знает, что им делать. У Огуна больше опыта.       Покинув автомобиль, они направляются вдоль ограды. Земля мягко пружинит под подошвами, но не расползается грязью — слишком уж давно не было дождей. Тор идёт, идёт и глядит сквозь сумрак ночи Огуну в спину, пока в собственной голове все ещё видит пред глазами разъяренный, блестящий не пролитыми слезами взгляд Локи. Омега держится, держится чрезвычайно хорошо, пускай его феромоны, обозлённые, жестокие и столь остро пробуждающие в Торе возбуждение, разлетаются в стороны, что сотни осколков бракованного зеркала. Страх душит их, эти невозможные, восхитительные ароматы, но не может изжить на корню.       А Тору только хочется взять чужое лицо в ладони, провести по щеке большим пальцем. И заглянуть в глаза. Молчать, смотреть и пытаться лишь взглядом передать: он разберётся.       Он, блять, разберётся с этим дерьмом, которое своевременно не устранил сам.       Вчера он Локи так этого и не сказал. Ещё не взял его лицо в ладони, не погладил по щеке. Быть может и стоило, на тот случай, если в доме Иоганн устроил им засаду и уже ждал их. Но, впрочем, это сожаление было бессмысленно — их с Локи ничего, кроме брачного контракта и прописанных обязательств, не связывало.       И было бессмысленно это романтизировать.       В сумраке ночи они проходят вдоль ограды до самого ее конца, а после сворачивают влево. Тропинка кончается незаметно, и им достаётся путь сквозь кусты да траву, по которой ступала разве что лапа охотничьих псов. Таких в штате прислуги Шмидта не было точно, но может были у владельцев соседних особняков — на ближайшие километры их было около десятка.       Путь сквозь негустой лес приводит их к калитке достаточно быстро. Она находится именно там, где и была на плане Огуна. Тот подступает к кованной двери, выполненной на манер всей ограды, неслышно, а после осторожно толкает ее.       Калитка без единого звука, на идеально смазанных петлях, отворяется сама собой.       Либо их ждут, либо кто-то до них очень хорошо постарался, чтобы скрыть своё появление. И третьего не дано — вся калитка увита диким лозами плюща, а вокруг много сорняков и давно не стриженной травы, за которую то и дело цепляются носки ботинок Тора. Шмидт явно достаточно редко пользовался этим выходом с территории. И вряд ли, не остригая травы, кто-то заботился о смазывании петель.       — Как я и думал… Кто-то уже был здесь. Не удивлюсь, если те, кто ехал нам навстречу, возвращаясь в город, — Огун недовольно качает головой, оглядывается. Тор движется на звук его шепота, как до этого двигался на шорох его шагов. В окружающей их тьме невозможно разглядеть и собственной руки, не напрягая глаз.       Огуну Тор не отвечает. Только губы поджимает настойчиво. Впереди уже виднеются стены особняка. Его внутреннее освещение, прорывающееся сквозь широкие окна, немного освещает часть сада и выложенную щебнем дорожку, огибающую чёрные каменные стены. Там, в тех самых широких окнах, должна бы вовсю кипеть жизнь, должна ходить прислуга, но вокруг стоит почти гробовая тишина. Крадучись они оба пробираются ближе к дому. Но не доходят и пары десятков шагов — Тор спотыкается о темную тень, недалеко от уже виднеющейся дорожки из щебня. Огун мгновенно оказывается подле него, опускается на корочки. И говорит негромко:       — Труп. Посвети-ка мне чем-нибудь, — свет из окон почти не дотягивается до тела, лежащего за высоким кустом, который вот-вот собирался обойти Тор, и ему приходится дотянуться до телефона. Включив фонарик на минимуме возможной яркости, он передаёт телефон Огуну. Тот быстрым движением проходится светом по всему телу альфы-охранника. Это именно он и догадаться совсем не составляет труда: на ухе все ещё прикреплена гарнитура, пола пиджака не скрывает кобуры. Пистолета только не видно, но, вероятнее всего, он лежит где-то неподалёку. Из-под головы мужчины тянется след примятой травы — его явно сюда дотащили, убив где-то в другом месте на территории особняка.       Огун удовлетворённым не выглядит, молчит. Быстрыми движениями расстегнув на альфе задравшийся пиджак, после расстёгивает и рубашку. Сбоку виднеется почти высохшее пятно крови: либо кровотечение было очень долгим, либо его застрелили совсем недавно; но, впрочем, обе эти догадки Тора имеют место существовать одновременно. Целились в печень.       — У тебя есть платок или салфетка? Я хочу взять на экспертизу… — Огун негромко обращается к нему, укладывая пистолет себе на бёдра, и Тор тут же тянется к внутреннему карману пиджака за платком. Вытащив и пихнув портсигар, тоже стремящийся наружу, глубже, он встряхивает платок быстрым, коротким движением, пока альфа забирается пальцами, обтянутыми чёрными перчатками, — когда только успел их надеть, — в дыру пулевого ранения. Шарится внутри он недолго, а стоит только ему найти пулю, как тут же коротко одобрительно цокает. Усевшись на корточки, Тор протягивает ему ладонь, укрытую платком. Огун бросает на неё пулю, подбирает с бёдер пистолет осторожным движением, чтобы не запачкать его сильно. И выпрямляется. — Мы опоздали. Иоганн, скорее всего, уже мёртв. Насчёт его убийц не знаю. Они могут быть ещё здесь, могли уже уйти.       — Предположения? — поднявшись на ноги, Тор протягивает альфе скомканную в тканях платка пулю, а другой рукой тянется за телефоном. Огун быстрым, чуть раздражённым движением стряхивает с пальцев лишнюю кровь, а после совершает обмен — телефон на пулю. Тор спрашивает отнюдь не из чистого любопытства. Если у Иоганна были враги, ему лучше будет узнать о них первым, ведь вероятность, что они могли бы быть его собственными друзьями, довольно относительна. Как, впрочем, и вероятность того, что Огун может что-либо знать обо всем этом, конечно, но Тор все же спрашивает.       — Что ты знаешь о семье Локи? — утерев пальцы о платок, Огун складывает его, кровью внутрь, а после прячет в боковом кармане форменных брюк и крепче сжимает рукоять пистолета. Его ответный вопрос на мгновение ставит Тора в тупик, и ему будто бы кажется даже, что какой-то пазл уже начинает складываться в его голове… Но нет. Информации слишком мало.       — Отец и старшие братья военные. Бальдр, средний, что-то типа вольного инфлюенсера с наглостью размером со всю Румынию. Предполагаю это заболевание у него врожденное, — повернув голову в сторону огней чужого особняка, он хмыкает, чуть хмурится. Огун отвечает быстрым, коротким, что выстрел, смешком. И направляется к дому. А Тор замирает лишь на пару секунд, вспоминая слова Локи сказанные им совсем недавно.       — Потому что мои старшие братья одни из тех альф, которые входят в пункт о защите… — вот как он сказал тогда, с тяжелым, серьезным выражением на лице. И Тор хранил это воспоминание где-то на задворках сознания, а сейчас оно неожиданно всплыло. Подняв глаза к особняку Шмидта вновь, он только прищуривается недобро. Страха в его взгляде как не было, так и нет, и он позволяет себе замереть ещё на секунды, глубоко вдыхает.       Если во всем этом замешаны старшие братья Локи, ему, возможно, придётся поговорить с омегой об этом. И Тор очень хочет верить, что этого разговора не случится, понимая прекрасно — Локи это не нужно.       — Если ты не можешь вести дела так, чтобы твой омега чувствовал себя в безопасности и был спокоен, значит ты не должен вести дела, — именно так говаривал временами его отец, и Тор был с ним во многом согласен. Сколько бы ни было в Локи булатности, сколь бы сильным он ни выглядел и как бы ни старался выбить себе место в этом мире, мире альф, Тор хотел приложить все возможные усилия, чтобы оградить его от опасности. Настолько, насколько это было возможно.       Настолько, насколько это было в его задокументированных обязательствах.       — Уже успел познакомиться? — голос Огуна, уже отошедшего на пару шагов, звучит чуть насмешливо, что для него большая редкость. И Тор только скалится в подобии улыбки, возвращаясь рывком из собственных мыслей. Перешагнув труп и больше к нему не оборачиваясь, он следует за альфой. И коротко дергает головой, пихает телефон в карман да покрепче, до скрипа кожи перчаток, сжимает руки в кулаки — он удержит свою злость до того мгновения, в котором найдет Иоганна. Живым или мертвым.       — Заявился вчера, когда Джейна повязали. Хаотичный, сумасбродный… Локи еле удалось выставить его за дверь. Как я понял по их разговору, он не просил Бальдра приезжать, но тот все равно сорвался… Не думаю, что он мог бы чем-то помочь в этой ситуации. Только шуму навёл. А, ну, и Джейну врезал. За то, что тот рот раскрыл лишний раз, — они выходят на выложенную щебнем дорожку, что огибает особняк. Огун все ещё идёт впереди, прекрасно ориентируясь в направлении. Похоже, ему не составило труда запомнить план территории полностью, чего о себе Тор сказать не мог точно. Он знал лишь, что есть два входа: центральные ворота у дороги и калитка с торца.       — Забавно. Он ничуть не изменился, — Огун хмыкает себе под нос, не смеется. Тор чувствует, что где-то там, на его лице, точно мелькает быстрая усмешка, но, впрочем, не видит ее и не претендует на правоту. Вместо этого вслушивается в тишину, в попытке выцепить хоть единый звук, кроме шепота Огуна. Ничего не выходит. — Я познакомился с ним ещё два года назад, когда Локи принял меня на работу. Заносчивый малый этот Бальдр, конечно…       — Вся эта муть с Epoque Hotel… Это прикрытие? — бросив быстрый взгляд на горящий в окнах главного зала свет, Тор вновь переводит его к спине Огуна. Тот останавливается, оборачивается медленно и поднимает взгляд переливающихся темно-алым цветом глаз к лицу Тора. Они смотрят друг другу в глаза несколько секунд, замерев на расстоянии шага. И Тор мимолетно ловит себя на привычном подле Огуна ощущении: от того не пахнет альфой совсем.       Это совершенно не ново на самом деле, но только последние годы Тор не обманывается — Огун явно находится на подавителях. Быть может это особенность его работы, и этот вариант наиболее вероятен: вряд ли кто стал бы нанимать киллера, которого можно было бы учуять за километр при попутном ветре. Других вариантов, к тому же, у Тора нет вовсе.       А только деталь эта, слишком важная в их мире, переполненном феромонами, напоминает Тору о себе с завидной регулярностью. Приём препаратов, подавляющих феромоны, среди альф не принят вовсе и многими сравнивается с публичной кастрацией. Альфа без феромонов или со слабым феромоном в нынешнем мире обречён на низменное существование и не имеет ни веса, ни статуса. И пускай те, кто собственные ароматы не глушат, используют их достаточно редко, — это все же по сей день в определенном смысле является дурным тоном, — а все же их присутствие, оно будто бы является более весомым, более настойчивым. Даже имея нюх, предрасположенный эволюционно к считыванию омежьих запахов, Тор всегда знает, если в помещение входит альфа. Это ощущается на инстинктивном уровне, не столько обонянием, сколько всей кожей.       Огун не ощущается вовсе, пускай и стоит прямо перед ним, вглядывается ему в глаза цепко, внимательно. Правды ждать от него явно не стоит, вот о чем Тор думает, а следом Огун все-таки ему отвечает:       — Это работа, — и в его голосе звучит уверенная, стальная нотка. Впрочем, отвечает он все-таки правду. И не имеет значения, скрывается она в том, что кто-то нанял его для защиты Локи, или в том, что он просто работает главным помощником управляющего, притворяясь, что отошел от дел. Тору этого знать явно не обязательно, вот что читается в глазах Огуна. Отвернувшись назад, он продолжает идти. И задаёт уже свой вопрос: — Что ты знаешь о других его братьях?       — Военные? — Тор пожимает плечами больше сам для себя, чем для Огуна, устремляющегося быстрым шагом вперёд. Их с Локи разговор, случившийся ещё позавчера вечером, у омеги в спальне, ему не забыть в ближайшие пять лет, как впрочем и короткого, незнакомого и названного ему имени. Но отчего-то в моменте слова не идут на язык, топорщатся, отказываются, и Тор не продолжает дальше и единым предложением. Его вопрос, скорее адресованный отсылкой к одной из предыдущих собственных фраз, повисает над правым плечом Огуна. А тот все идёт и идёт. Чуть впереди из теней уже вырисовывается дверь запасного входа в дом.       — Особое подразделение. К югу от четвёртого сектора, за окружной, у них есть открытый полигон и несколько крытых зданий. Въезд закрыт, все окружено колючей проволокой. Под землей этажей семь-десять, точно не знаю, — Огун крепче стискивает пистолет в пальцах, но Тор не задаёт и единого вопроса. Скрывается ли за его движением и сосредоточенной, обычной, пожалуй, интонацией, личная история или нет — Тор не станет лезть в это. Это не его дело и не будет им ровно до момента, пока Огун не попросит помощи. Случится это, естественно вряд ли. Огун — человек дела. И никогда не подставит единственного наследника семьи Одинсонов под удар. — Его отец там главный. А самые старшие братья, близнецы… У него под крылом.       Последние слова он проговаривает будто бы сквозь зубы, напряженно, настороженно. И Тор только хмурится, прищуривается. В груди поселяется короткое, надрывное чувство — будто бы от всего громадного пазла его отделяет единый вопрос. В этом чувстве нет страдания, лишь интерес. И осторожность. Тор спрашивает:       — Над чем они работают там, к югу от четвёртого сектора? — и останавливается за спиной у Огуна. Тот замирает тоже, легким движением руки, явно на пробу, тянет на себя небольшую, чёрную дверь. Она отворяется с легкостью, даже лишнего усилия прикладывать не приходится, а стоит ей отвориться, как Тор видит четко и ясно в свете, тянущемся из широких окон особняка — замок аккуратно вырезан полностью. На его месте пустует небольшая, круглая дырка.       Огун только вздыхает еле слышно, а после быстрым движением снимает оружие с предохранителя. Пока он проходит внутрь темного, ничем не освещенного зева прохода, Тор оглядывает сад, оставшийся у них за спиной. Но не видит и единого огонька света, и тот, что протягивается из окон, не освещает ничего подозрительного. Поджав губы напряженно, он проходит следом за альфой внутрь.       В особняке стоит такая же гробовая тишина, что и снаружи. Первый труп они находят сразу, как поднимаются по короткой лестнице черного выхода и выглядывают в залитый светом коридор первого этажа. Стоит только двери, ведущей в этот коридор, открыться, как свет прорывается на лестницу, выдавая сваленное в углу тело. Это альфа. Тоже из охраны.       Завидев труп, Огун замирает, останавливается и коротким движением поднимает руку с пистолетом вверх, останавливая тем самым их обоих. Тор послушно замирает, и они прислушиваются почти минуту, но не слышат и единого шороха. Ни отдаленного грохота посуды в кухне, ни шагов прислуги. Даже электричество, кажется, не потрескивает еле-еле слышно в стенах. Не течёт вода.       — Они уехали. Убили здесь всех и уехали, — минуту спустя, Огун опускает оружие и возвращает его на предохранитель, а после сует за пояс форменных брюк. Тор только бросает короткое, негромкое:       — Блять, — и они все-таки выходят в коридор. Их шаги не становятся громче, но этот оттенок скрытности пропадает. Огун ведет его по коридорам так, будто не единожды бывал здесь раньше, и несколько минут спустя они оказываются в кабинете Шмидта, на третьем этаже. У самых дверей лежит ещё один труп, снова альфа, снова охранник. Пули раздробили ему переносицу и нижнюю губу, лужа крови, растекшаяся вокруг головы, уже почти впиталась в ковёр.       — Если они забрали его… — Тор успевает бросить лишь это, переступая через хладеющий труп, а следом, уже проходя в чужой освещённый кабинет, видит все-таки Иоганна. Тот мертвым грузом развалился в кресле, глаза его закатились, но следов крови видно не было. Одна рука, будто нарисованная чьей-то очень умелой кистью, покоилась на груди и явно разыгрывала сердечный приступ. Что ж. Мало кто знал об этом, но розыгрыши Тор чрезвычайно не любит.       — Не забрали, — Огун констатирует факт, но не останавливается на одном месте. Он проходит по периметру кабинета, принюхивается, будто гончая, и зачем-то касается самыми кончиками пальцев, скрытых чистой чёрной перчаткой, полок встроенных в стены шкафов. Весь кабинет выглядит убого и безвкусно, и Тор понимает это достаточно быстро, пускай и не оглядывается. Он следит только за Огуном, пытаясь удержать собственную злобу на поводке. Огун же проходится по яркому, ляпистому ковру, претендующему на звание старинного антиквариата, осматривает потертые, вроде бы тоже антикварные массивные кресла, стоящие напротив камина. Камин у Шмидта в кабинете настоящий, с дымовой каменной трубой и потухшим зевом, переполненным пеплом, но среди бесчисленной позолоты рамок картин, — вряд ли оригинальных, — и этих истинно уродливых, обтянутых тканью с каким-то немыслимым, хтоническим узором кресел он выглядит жалко. Замерев подле него, Огун проходится пальцами по каминной полке, хмыкает какой-то собственной мысли, а после подхватывает кочергу и ворошит угли да пепел. Судя по всему, он так ничего и не находит.       И на Тора не смотрит. Либо чувствует его состояние, либо слишком занят осмотром кабинета, но это не имеет значения. Тор глядит, как альфа направляется к широкому рабочему столу Иоганна. Дерево стола выглядит дорого, властно и совершенно абсурдно — вся власть жалко комкается в этом мгновении, потому что владелец стола мёртв, пускай ещё и не до конца мертвецки бледен.       Потянувшись рукой к лицу, Тор трёт переносицу и тяжело, надсадно вздыхает. Он пытается обратиться мыслями ко всем тем урокам по контролю над феромоном, что дал ему отец, но в мыслях лишь единый образ: капли крови на полу в кухне и переполненный злобой да страхом взгляд Локи. В нижних веках омеги уже собирается влага. Он обнимает себя одной рукой и очень пытается удержаться.       Тор вдыхает глубже носом, прикрывает глаза. А после просто дергается всем телом, и чувствует, как волна его ярости выплескивается наружу, яростным всплеском его феромона расходясь в пространстве.       — Блять! Гребанный ублюдок! — Тор дергает головой, жмурится, но не слышит и единого шороха Огуна, не слышит его надсадного хрипа или стука опускающегося на пол тела. Огун выдерживает его ярость, что окатывает весь кабинет, электризует воздух его гневом и дает пространству четкое понимание: здесь сильный альфа и он чрезвычайно зол. А когда сильный альфа зол, всем, кто находится рядом, лучше бы убежать да подальше.       Потянувшись ладонями к голове, Тор прочесывает прядки волос, чуть тянет за них, пытаясь привести себя в чувство. Кожа перчаток скрадывает всю тактильную сторону этого прикосновения, делая его почти что безжизненным, незначительным. Тор только вдыхает глубже, запрокидывает голову. Желание разнести все это гребанное поместье к чертям загорается в нем, но дать ему выхода нет возможности. Они все ещё не знают, кто убил Иоганна, им все ещё лучше бы не оставлять здесь следов своего присутствия. Им лучше бы…       — Все дело в концентрации, Тор. Иерархия ароматов альф является важной частью нашего существования, но она будет чрезвычайно незначительной, если научиться концентрировать свои чувства и использовать свой феромон, будь он сильным или слабым… — в сознании всплывает голос отца и присущая ему мудрая хрипотца мягко похлопывает Тора по плечу в желании успокоить. Тор не помнит из какого именно мгновения его жизни взято это воспоминание. В нем он стоит напротив отца в саду Фрига и ждёт, самодовольно, когда же ему позволят показать, чего он стоит. Вокруг них раскрывается лето, кажется, ему вроде четырнадцать или пятнадцать. В Бранести сейчас каникулы, он дома, и Альфёрд смотрит прямо на него, стоит напротив него. Он говорит: — На законодательном уровне любое физическое причинение вреда запрещено и всегда карается, но в отношении феромонов запреты довольно абстрактны. Именно поэтому столь часто встречаются омеги и беты, попадающие в капкан атаки феромонов других альф. Но мы здесь не для этого. Я хочу научить тебя атаковать других альф и рассчитываю на твою сознательность, Тор. Никогда не используй это в отношение тех, кто слабее тебя, в отношении омег или бет, иначе ты потеряешь не только честь, но и уважение, — Альфёрд заводит руки за спину, вдыхает поглубже свежий, летний воздух. В свои четырнадцать, а может и пятнадцать Тор только чуть раздраженно закатывает глаза и не может дождаться, когда же ему дадут разрешение, когда же ему позволят использовать свой феромон. Часть слов отца для него не имеет и малейшего смысла, и не думает он ни о морали, ни о законах. Он желает лишь стать самым сильным. Альфёрд говорит: — Хорошо… Покажи мне насколько силён твой феромон.       Четырнадцать лет спустя Тору стоило бы вспоминать то занятие с отцом, самое первое из череды других, что растянулись почти на пять лет, с усмешкой, но обстоятельства нагло крадут у него любое веселье. И не кажется смешным ни то, что его атака, разрешения на которую он столь сильно ждал, оказалась чрезвычайно слаба, ни то, насколько в свою очередь сильна была ответная атака Альфёрда. Отец не сделал и единого движения, даже в лице не изменился в момент, когда Тора толкнуло в грудь его феромоном и осознание, что пред ним более сильный альфа, заставило в ужасе опуститься на землю. В тот миг ему хотелось только подчиниться. Из страха и без единой, сумасшедшей мысли о том, чтобы пытаться конкурировать.       Сейчас же он был тем, кто мог, пускай и не с легкостью, но конкурировать с отцом. Был тем, кто мог заставить его опасть на одно колено и сдаться в момент редких и тем не менее жутко занимательных спаррингов.       Сконцентрировавшись на дыхании, Тор утирает лицо обеими ладонями и заставляет себя успокоиться. Ему не удалось воздать Иоганну собственными руками и уже не удастся, а все же тот был мёртв. Конечная цель была достигнута. Жаль, ему этого было совершенно точно недостаточно.       Распахнув глаза, он находит взглядом Огуна. Тот не показывает и единым жестом или движением, что его хоть сколько-нибудь напугал выброс чужих феромонов. Вероятнее всего он просто хорошо скрывает это. Либо же военная закалка научила его выдерживать такие вещи. Тор не знает. И ему искренне не интересно. Мимолетно ему хочется потребовать от Огуна больше информации, — которой у того, естественно, нет, — о том, кто ещё был замешан в покушении на Локи, о том, кто ещё был виновен во всей этой суете. Ему хочется, чтобы Огун нашел для него козла отпущения, на котором Тор мог бы позволить себе сорваться.       Кому Тор мог бы воздать за то, как Локи вцеплялся белыми от напряжения пальцами в собственный бок, пытаясь выдержать весь свалившийся на него ужас.       Чтобы нашел тех, кого Тор мог бы научить правилам жизни в этом мире.       Огун, конечно же, такого предложить ему не сможет. Склонившись над креслом Шмидта, он, не глядя, мимолетным движением двух пальцев, пытается прочесть что-то по нити его пульса, но не находит ее. И, даже если бы постарался, вряд ли нашел бы — с каждой минутой привычное, алое лицо Шмидта выглядит все бледнее. Кончиками пальцев другой руки Огун подхватывает самый верхний документ из стопки тех, что разложены на столе альфы. Вчитывается, прищуривается.       Тор, не в силах смотреть на него больше, переводит взгляд к стенам кабинета, но от этого становится лишь более тошно. Ляпистость, безвкусица и куча золота, — не позолоты явно, Шмидт был для неё слишком жаден, — режут глаз, и он переводит их к выходу на балкон, что кроется за письменным столом и стоящим подле него креслом. Не желая мешаться у Огуна под ногами и нервировать его своим присутствием, Тор бросает короткое:       — Я отойду позвонить. И покурить, — мысль о том, чтобы оставить после своего ухода запах табака, не кажется ему кощунственной. Настолько скрываться больше уж не зачем явно. Те, кто пришёл за этим мерзким альфой, своё уже взяли и даже не стали заметать следы. Но все же Тор говорит и дожидается больше позволительного, чем понятливого кивка Огуна. Тот все продолжает осматривать кучу бумаг, разложенных на дорогом широком столе, и после они ещё обсудят это. Они разберут все свои общие догадки, поделятся теориями и решат, что делать дальше. То будет после, а сейчас Тор направляется к приоткрытой балконной двери. И на Шмидта не оборачивается.       С балкона открывается ничем не примечательный вид на сад и темные леса, раскинувшиеся за обнесённой забором территорией особняка. Солнце уже село, ещё с пару часов назад, но на небе не видно и единой звезды. Хотя, может парочка там и найдется, Тор все равно не ищет, не вглядывается. Выйдя на балкон, он не закрывает за собой двери, а только тянется к внутреннему карману пиджака за металлическим портсигаром. На крышке мелкая, еле заметная, только если на ощупь, гравировка — это подарок от Натаниеля. На какой из праздников Тору и не упомнить уже. Вместо того, чтобы занимать себя вспоминанием, он вытягивает сигарету, — одну из четырёх оставшихся, — а после прячет портсигар назад. Из того же кармана достает зажигалку.       Стоит ему прикурить, как свободная рука уже тянется за телефоном. Он меняет на него зажигалку так же, как до этого поменял на неё портсигар. И затягивается. Номер Локи теперь находится в списке избранных и помечен звёздочкой. Засмотревшись на неё на несколько мгновений, Тор только губы поджимает уперто — ему надо будет рассказать омеге, что здесь произошло, но того это явно взволнует лишь сильнее, чем до этого. Только нажимая на экране кнопку вызова, Тор уже принимает решение отмолчаться.       И разобраться со всем этим самостоятельно.       Как они и условились, выставив собственные подписи в брачном договоре.       В трубке уже звучит первый гудок. На то, что Локи подойдёт к телефону, Тор сильно не рассчитывает. Тот мог бы уже лечь спать, поставив мобильный на беззвучный режим, или, быть может, задержался с Тони… Тор не имел и малейшего понятия, где он сейчас находился. Но волноваться было уже слишком поздно, пожалуй. Иоганн был мёртв, а будь у Локи другие враги, ему стоило предупредить об этом заранее. Да, определенно стоило — вот о чем думает Тор на четвёртом гудке, раздающемся из телефона. И все равно чуть нервно сжимает пальцами сигарету, прищуривается. Его напряженный взгляд не находит ничего важного или цепляющего в сумраке сада. Лишь пару мгновений спустя новый гудок обрывается сам собой, в трубке раздается негромкий голос:       — Тор, — Локи констатирует факт этим словом, собственным именем альфы, и звучит напряженно. Его явное ожидание, ожидание плохих новостей, лишь дает Тору ещё больше понимания: он расскажет Локи только о том, что будет чрезвычайно опасно для него и с чем сам Тор разобраться будет не в силах. Знать обо всем остальном Локи будет совершенно не обязательно.       — Привет, дорогой. Как прошёл твой день? — добавив в интонацию чуть ироничной, игривой усмешки, Тор стряхивает с кончика сигареты пепел за пределы кованных балконных перил. И почти видит, как Локи презрительно, недовольно кривит губы от использованного им обращения. Но это видение, — его ведь может и не быть вовсе, точно может и не быть, — неожиданно чуть успокаивает весь шторм, что все ещё вскипает где-то внутри. В нем Локи спокоен и в безопасности. В реальности же Локи говорит:       — Лучше, чем «детка», но все ещё мимо. Дорогой, — а Тор только фыркает, улыбается на уголок губ. Донельзя кусачий омега на другом конце телефонной линии не откликается больше, а его попытка кольнуть в ответ вызывает у Тора лишь мелкую, быструю улыбку. В Локи не чувствуется и единого следа от случившегося ещё вчера утром, и именно это, — больше, чем что угодно другое, пускай и не больше, чем смерть Шмидта, — помогает Тору обрести часть привычного себе спокойствия. Будто отзываясь на его мысли, ночной ветерок середины сентября проносится где-то за углом дома, ворошит желтеющие ветви деревьев в саду. Он пытается что-то сказать, пытается, будь может, поторопить. Тор слушается, говоря на выдохе:       — Туше… — а после, не желая класть трубку и не желая напрямую спрашивать, где именно сейчас находится Локи и в порядке ли он, добавляет: — Как день прошёл?       Конечно, этот вопрос компрометирует его легкое беспокойство мгновенно, но Локи не смеется в ответ и не пытается его уязвить. Он вздыхает, с коротким нечленораздельным звуком потягивается, кажется, а после зевает. Тор слушает, слушает и прикрывает глаза. Коротким броском ему слишком не вовремя вспоминаются сладкие, мягкие бёдра омеги и его светлой кожи ключицы. Он заметил это ещё вчера и, впрочем, далеко не только это — комплект белья, надетый на Локи утром, совершенно не оставлял возможности для фантазий. Тор, правда, себе возможности поглазеть не стал оставлять тоже. Обстоятельства были отнюдь не подходящие для любых взглядов такого характера и тем более для любых действий, а соблазн почти не имел веса. Смотря Локи в глаза и видя все его эмоции, будто те были выставлены на главной витрине в национальном музее современного искусства, Тор не мог даже помыслить о том, чтобы сделать хоть что-нибудь… Хоть что-нибудь игривое и горячное.       Но, конечно же, мог мыслить просто. В тот миг, когда ударная волна чужой злости пыталась сбить его с ног, Тор мог думать лишь о том, насколько мягким в действительности окажется бедро Локи, если он решить укусить его с внутренней стороны. И о том, как сам Локи на это отреагирует. В этой мысли было слишком много власти, слишком много желания разрушить омегу удовольствием. И не было совершенно удивительно, что его сегодняшнее утро, началось с быстрой дрочки под душем. Но, впрочем, было и кое-что ещё: у Локи явно был сильный феромон.       И когда Локи злился… Тор уделил несколько минут тому, чтобы подумать над этим ещё укладываясь спать. Омегам, чьи феромоны были наиболее слабыми в половой иерархии, в принципе было не свойственно пользоваться ими для выражения каких-либо негативных переживаний или отстаивания собственной территории да интересов. Эволюционно их феромоны существовали ради привлечения альф для спаривания, создания пары, защиты и дальнейшего продолжения рода. Временами, конечно, омеги могли использовать их в качестве рычага давления, — Тор читал какую-то книгу, посвящённую агрессии, где это упоминалось, пару лет назад, — манипулируя чужим возбуждением, если нужно было угомонить рассвирепевшего альфу, к примеру. Но ситуации, в которых омега имел бы возможность выпустить феромон в момент собственной злости… Это не укладывалось в его голове. И, конечно же, добавляло вопросов, на которые Тор не собирался искать ответы.       Ему действительно было интересно знать, умеет ли Локи, — так же, как умел он сам, например, — обращаться с собственным феромоном в качестве подобия оружия и знает ли вообще, как его феромон действует, но заниматься всеми этими расспросами ему банально не хотелось. Да к тому же впереди у них было ещё пять лет. Уж наговориться они, живя в одной квартире, успеют точно. А только… Единственное, что было не столько интересным, сколько странным во всем этом его собственном размышлении о феромонах омеги, так это то, что он вызвал в нем именно возбуждение. Ударная волна вулканических феромонов, впечатавшаяся в него, прошедшаяся дрожью по всему телу в момент, когда Локи закричал на него там, в ванной, должна была вызвать любую эмоцию от страха, — что было смешно даже, не мог альфа бояться омеги, — до раздражения или даже злости, — эволюционно омеги не имели права выражать собственную злость в сторону альф, это воспринималось как конкурирование за территорию, — но вызвала лишь возбуждение.       В то время как лицо самого Локи не выражало сексуального желания и на мизерную песчинку.       Он был зол почти неистово.       И, потратив все время завтрака на это размышление, Тор так и не смог понять, в чем именно была проблема. Но проблема явно была — его отец обучил его управляться с собственным феромоном и всем, что было с феромонами связано вообще, достаточно хорошо, чтобы Тор смел не довериться собственным ощущениями.       — Встретил Старка из аэропорта после полудня… Подозреваю, что Огун слил ему информацию…о нас. Он выглядел довольно увлечённым и хитро щурился, пока расспрашивал, как дела в отеле и в Regeneratio, — Локи чуть медлит с ответом, а когда начинает говорить его голос звучит чуть скучающе и пренебрежительно. Для него вся эта суета явно крайне утомительна. Тор думает об этом мимолетно, одновременно с этим вновь заталкивая поглубже мысль о вкусных светлых бёдрах Локи. А следом и мысль о его ягодицах — на самое-самое темное дно. Обстоятельства все ещё оставляют желать лучшего, у него за спиной в кресле медленно холодеет труп Шмидта, и Тор выбирает только лишь опереться предплечьями на кованные перила балкона. А после затягивается тлеющей сигаретой вновь. — Конечно, сразу было понятно, что кто-нибудь проболтается… Но меня это уже не волнует. Бальдр считает, что ему я рассказал первому, и ладно.       Омега вздыхает, кажется, зевает вновь. Тор только хмыкает, тут же спрашивая:       — Как он, кстати? Рука не болит? — и быть может он ошибается, но со спины, из пространства кабинета, до него будто бы долетает скептичный смешок Огуна. Тор оборачивается даже, но тот стоит спиной, все ещё склонившись над рабочим столом Шмидта, и лица его не видно. Стоит ему обернуться назад, как сразу же его настигает легкий, ироничный смех Локи. Он звучит очень искренне, только Тор мимолетно мысленно посылает Бальдру своё сочувствие. Вслух, правда, отмалчивается.       — Рука… Уморительно. Вероятнее всего, он весь день провел в недовольстве, что у него не было возможности отпинать того идиота и самолично проконтролировать, как его приведут в сознание и будут вытаскивать ему пулю без обезболивающего, Тор… Рука — это пустяк для Бальдра в таких обстоятельствах, — еле отсмеявшись, Локи отвечает ему. А Тор только чуть напряженно губы поджимает от его слов. Ему нет дела совершенно до того, что Локи не называет Джейна по имени, и определенно точно плевать, как долго был недоволен Бальдр. Много больше в моменте его занимает суть слов Локи: тот говорит о том, что Бальдр был бы рад за него поквитаться.       — Он очень печётся о тебе… — «Как и вся твоя семья, нет?», этот вопрос почти срывается с кончика его языка, но Тор удерживает его. Вначале ему нужно взять у Огуна всю информацию, после — обсудить ее. А затем и обдумать самостоятельно. И как бы прямо сейчас ему хотелось спросить у Локи, что могут сделать другие его братья, — явно имеющие больше власти и навыков, — с тем, кто его обидит, Тор не спрашивает. Вместо этого затягивается окурком в последний раз, стряхивает с него пепел да недогоревший табак. И выдыхает.       — Я сказал Бальдру о встрече наших семей… Ему подойдут эти выходные. Ты уже созванивался со своими родителями? — Локи идеально делает вид, что не услышал и единого слова, произнесённого Тором. И это могло бы стать ответом, но такие шарады Тор разгадывать отнюдь не умеет и, впрочем, не хочет даже стараться. Окончательно отщелкнув весь табак с бычка, он зажимает телефон меж ухом и плечом, а после тянется назад к портсигару.       — Созвонюсь завтра утром, но думаю, им подойдёт любое время после полудня в субботу или воскресенье. Отец на пенсии, папа тоже, поэтому они будут свободны. Если только они не купили билеты в театр… Хотя-я-я, я думаю, что когда папа узнает, что я, наконец, собираюсь привести в дом омегу, с которым помолвлен, он найдёт, кому эти билеты подарить, а-ха-ха, — сунув быстрым движением окурок в портсигар, Тор защелкивает его и прячет назад во внутренний карман. На его губах появляется легкая, смешливая улыбка, но стоит только ему задуматься, какое впечатление Локи может оказать на его родителей, как улыбка сразу же становится чуть саркастичной. Вся эта идея со встречей семей, пожалуй, будет уморительна в определенной степени.       — Будто бы это такая немыслимая редкость… Разве не наоборот? Мне казалось для тебя обычное дело знакомить родителей со своими омегами… — Локи только фыркает насмешливо. Тор в ответ коротким движением глаза закатывает, а после разворачивается и опирается свободным локтем да поясницей на кованные перила. Омега звучит расслабленно, немного разморённо даже, и это напоминает Тору о времени: уже достаточно поздно.       — Я сочту это за комплимент, дорогой, — широко, нагловато ухмыльнувшись, он пересекается взглядом с обернувшимся Огуном. В первые в жизни, пожалуй, Тор видит, как тот в удивлении приподнимает бровь и так и замирает секунды на три, прежде чем вернуться к осмотрю рабочего стола Иоганна. Это веселит его ещё сильнее, чем даже возмущённо задохнувшийся на том конце линии Локи. Тот даже ответить что-то не может в первые мгновения, и Тору кажется, что не ответит вовсе. А только кажется зря.       Локи говорит:       — Справку о венерических свежую перед брачной ночью мне главное предоставить не забудь. Дорогой… — и интонация его голоса звучит немного сварливо, раздраженно. А Тор только посмеивается и расслабляется окончательно в этом разговоре. Настолько он уже привычен для них двоих, настолько ярко отражает их настоящие, договорные отношения. Запрокинув голову, альфа с усмешкой глядит в темное небо. Первая, еле заметная звезда находит его сама, а следом Локи говорит, будто бы всполошившись: — Кстати о венерических… Тони хотел встретиться в ближайшие дни. Неофициально, конечно. Поужинать может или что-то в этом роде…       — Он не придёт на встречу семей? — в попытке вспомнить собственное расписание, Тор чуть задумчиво поджимает губы. На завтра, насколько он помнит, не запланировано важных встреч или совещаний. Ему, конечно, ещё предстоит уточнить это у собственного электронного ежедневника, а после и у Сэнда, новым утром, но, впрочем, любые рабочие вопросы всегда можно с легкостью перенести на другой день. Особенно теперь — когда новая отрасль, которой будет заниматься его компания, выбрана и утверждена окончательно. Отрасль строительства.       — Нет, он терпеть не может Лаувейя и самых старших. Впрочем, это абсолютно взаимно. К тому же, ему нужно улетать уже в субботу… По каким-то своим чрезвычайно важным, венерическим делам, хах, — Тор прикрывает глаза и видит так, будто бы Локи стоит рядом с ним, как тот качает головой, смешливо морщит нос. Эта забавно, пожалуй. Они не столь долго знакомы, но Локи удивительно обыденный в проявлении своих эмоций, и Тор чувствует, что не ошибается. Только посмеивается коротко с последней фразы омеги. И говорит:       — Можешь передать ему, что завтра вечером, около шести, будет в самый раз. Пусть приезжает, — кивнув самому себе и мысленно помечая, не забыть отменить что-нибудь, что может появиться завтра в его расписании, Тор поднимает голову назад. И чуть разминает шею. Огун, как раз оборачивающийся к нему, коротко указывает на собственное запястье, давая понять, что им больше не стоит задерживаться.       — Пустишь незнакомого альфу на свою территорию? — Локи отзывается шкодливо и будто бы даже присвистывает, но Тор не ведётся на эту остроту. Только усмехается, кусаче, чуть иронично, и становится ровнее. Его голос на новом слове звучит самодовольно и претенциозно:       — С ним нет смысла конкурировать за омегу, который и так уже принадлежит мне.       На том конце линии Локи явно давится чем-то, — вероятно это вода или чай, — а после закашливается. Пока он пытается восстановить дыхание, Тор оборачивается назад к саду, вновь осматривает его внимательным взглядом, но не находит и единой живой тени. Особняк мёртв, как и его территория. И понять Тору сложно, насколько сильно прямо сейчас его это волнует.       — Ты скоро закончишь? — не реагируя на брошенную им фразу, Локи задаёт свой собственный вопрос. И вопрос этот мгновенно дает Тору понять: они оба прекрасно знают, где он сейчас находится. И спрашивает Локи отнюдь не про бумажную работу в Bucharest Tower Center. Коротким движением дернув плечом, Тор разворачивается к дверям балкона. И делает первый шаг в их сторону. Но избавиться этой игривости, от лёгкой, смешливой кусачести не может. Только ответив:       — Я почти закончил с делами. Приеду не раньше, чем через час, — он следом задаёт собственный вопрос, и тот буквально пестрит его невидимой для Локи усмешкой: — Будешь ждать меня в нашей постели, дорогой?       — Иди ты, — Локи кладет трубку мгновенно и не дает никакой конкретики. Та Тору, впрочем, и не нужна. Вероятнее всего по возвращению в квартиру его встретит тьма гостино-кухонной зоны, а омега, законодательно действительно принадлежащий ему, будет уже сладко спать в собственной постели. Тем будет лишь лучше бы всех тех вопросов, уже зародившихся в Торе, задавать которые он пока не желает.       Заблокировав телефон, Тор возвращает его в карман классических брюк, а после возвращается в кабинет Шмидта. Первым делом Огун протягивает ему один из листов со стола альфы. Говорит серьезно:       — Это лежало сверху.       Тор перенимает лист из его рук, пробегается взглядом по строчкам. Документ составлен идеально и по всем нотариальным канонам. В верхней части большими печатными буквами значится: «Дарственная». Удивиться Тор не успевает, пока скользит взглядом по строчкам, в которых Шмидт передаёт ему владение всем собственным пакетом акций его компании. В самом низу стоит его свежая подпись. Дата не проставлена.       — На столе десяток бумаг с исками от работавших здесь слуг. О домогательствах, о невыплаченном жаловании… Насколько они правдивы, я не могу сказать. На полках много пыли, камин давно не чистили, так что вероятность есть. Но в любом случае кто-то явно постарался, чтобы разыграть настоящий сердечный приступ. Наиболее вероятная причина смерти — отравление. Экспертизу проводить нет времени, трупы прислуги искать по этажам — тоже. Лишь эта дарственная выбивается из общей четкой картины, — Огун сплетает руки на груди и присаживается на край широкого деревянного стола, ничуть не смущаясь лежащего в кресле в полуметре от него трупа. Тор не смущается тоже — на это пустое переживание нет времени. Вместо того, чтобы уделять ему внимание он пробегается по строчкам вновь, поджимает губы напряженно. Первая мысль, что приходит ему в голову, достаточно банальна — его хотели подставить. Огун явно разделяет ее, но смотрит шире: — Тебя хотели подставить. Либо это проверка…       — Старшие? — бросив короткое, быстрое слово, Тор складывает вчетверо отданный ему лист, а после прячет в нагрудном кармане. Качественная, плотная бумага гнётся неохотно, только ее никто и не спрашивает. А Огун уже кивает. После оглядывается коротким, напряженным движением глаз. И говорит:       — Других охочих за головой Шмидта на примете у меня нет. Он был ублюдком, но имел достаточно власти и достаточно охраны, чтобы никто не решился к нему сунуться. У охранника в саду на боку была военная татуировка. Одно из особых, достаточно уважаемых подразделений… Шмидт явно расстарался, чтобы защитить свой зад, — кивнув вновь, он вздыхает, после становится ровнее. И переводит взгляд Тору на грудь, в то место, где под слоями ткани прячется неуступчивая дарственная. — Они пришли через калитку с торца. Сначала зачистили сад и внешнюю территорию, после двинулись к охранной будке. Затем вошли в дом. Один из охраны, скорее всего убежал предупредить Шмидта, но не добежал. После зашли сюда…       — Будучи в своём уме Шмидт никогда бы ни то что не подписал, даже не стал бы распечатывать дарственную, — Тор качает головой и использует секундную паузу в предположениях Огуна. Тот кивает в ответ понятливо, после косится на настенные часы. До полуночи остается от силы тридцать минут.       — Они заставили его. После отравили. Следов пыток или другого физического насилия я не вижу, но опять же… Экспертиза. Дарственную, скорее всего, оставили для тебя. Будь я на их месте, я бы дождался ночи и посмотрел, приедешь ли ты, чтобы вступиться за честь Локи. Если приедешь, подчистил бы следы после, а если нет… Оставил бы так, чтобы подозрение в убийстве в первую очередь пало на тебя, — вернув свой взгляд к лицу Тора, альфа напряженно поджимает губы. Слышится короткий скрип его перчаток, когда он сжимает руки в кулаки. Эту эмоцию Тору прочесть не удается. Он только кивает, задумчиво покусывает щеку изнутри.       — Локи говорил, они терпеть его не могут. Зачем тогда им вступаться за него? Это лишено логики, — указав головой в сторону выхода, Тор дожидается, пока Огун сдвинется с места, и следует за ним. Оставаться здесь и дальше им совершенно незачем. Все, что Огун мог найти, он уже явно нашел.       — Логика есть во всем. Если мы ее не видим, это не означает обратного, — Огун только плечом коротко дергает, будто бы раздраженно. Он выходит из кабинета первым, бесшумно и спокойно. На пороге переступает через труп охранника легким движением. И добавляет уже в коридоре: — Работа сделана слишком чисто. В Бухаресте на такое способны только наемные киллеры, и то не все, либо особое подразделение. Из других городов и стран вряд ли кто успел бы прилететь, а случись это… Я бы узнал. И Локи бы точно уже был мёртв. Иоганн успел бы перекупить гостя раньше. Он достаточно хваткий для такого.       — Наемники могли нарушить вето? — переступив через безжизненное тело тоже, Тор прикрывает за собой дверь чужого кабинета и задумчиво хмурится. Он вновь натыкается на важное: Локи чего-то не договаривает. И не должен, впрочем, Тор ведь не спрашивал даже, но спросить явно стоило. Только как скоро? Это зависело лишь от того, насколько большой угрозой были для него самые старшие братья омеги.       — Нет. Мой десятилетний авторитет им этого бы не позволил. Они все прекрасно знают, как я делаю дела, — Огун качает головой, но не оборачивается. Только каждое его слово заставляет Тора чуть прищуриться. Мысль о том, что он, пожалуй, совершенно не знает, что из себя представляет этот альфа, его совершенно не тревожит. И одно это должно бы пугать, наверное, но Тору не страшно. Тому, насколько тщательно отец умеет подбирать кадры, он доверяет полностью. Даже с отмашкой на мерзкого Шмидта.       — Если это были его старшие… — недовольно качнув головой, Тор только губы поджимает жёстче. Чего ожидать от альф, которых он никогда и в лицо не видел даже, он совершенно не знает. А все рассказы Локи… Тор никогда не признается ему в этом, но они достаточно абстрактны и дают понять лишь, что его старшие братья разве что те ещё злыдни, имеющие военное звание и опыт убийства. Насколько они опасны в реальности и как могут повести себя в сложившихся обстоятельствах неизвестно.       — Не думаю, что тебе стоит волноваться. И Локи они тронут вряд ли. Тут что-то другое, точно есть что-то ещё… Только вот, Джейн… — Огун останавливается, так и не заходя за угол коридора, а после оборачивается. Тор замирает, ещё только заслышав имя, когда-то бывшее для него родным. И удивленно, в непонимании хмурится.       — Это придурок тут причём? — он и мог бы подобрать другое слово, но другого слова не находится. И так выбирает самое мягкое. После вчерашнего особенно ярким становится понимание того, как глубоко Джейн пал, и каждая новая мысль о нем сохраняет некий оттенок отвращения. Злости нет, впрочем, — этот омега всегда был лёгок на подъем, и как оказалось, не только в том, чтобы слетать среди недели на пару дней в Прагу или Берн, — но самую малость изгибающиеся в презрении уголки губ есть. И прятать их Тору не хочется.       — Шмидт нанял его. Он причастен, — Огун перехватывает его взгляд, и его голос должен бы звучать отрезвляюще, но Тор не чувствует растерянности. И несогласия, впрочем, тоже. Джейн сделал свой выбор, сделал свой ход и это было полностью его ответственностью. Огун сказал: — Если он ещё жив, к завтрашнему вечеру будет мёртв.       Голос альфы звучит так, словно бы намекает Тору, пытается предложить ему путь рыцаря и спасителя. Тору этот путь не нравится. С каким бы теплом он не относился к своему прошлому, в котором присутствовал Джейн, настоящее, словно бы, много лучше осветило личину этого омеги. Его истеричность, его безнаказанность и неутомимость в том, чтобы добиться его, Тора, внимания ещё давным-давно перешла все границы. И Тор спустил ему это с рук лишь потому что никто не пострадал.       Сейчас все было иначе.       Локи пострадал.       И как бы там ни было, пускай он не нравился Тору, пускай был мудреным и слишком задиристым, — как когда-то давным-давно сказал ещё Нат, — он все же был нынешней реальностью Тора. Достаточно рассудительной и не прилипчивой, чтобы в ближайшие пять лет Тор мог беспрепятственно погрузиться в работу и вывести имя семейной компании на новый, более высокий уровень.       Все, что сделал Джейн, так это очень постарался вмешаться.       И Тор истинно терпеть не мог, когда что-то мешало его рабочим планам. Попутно причиняя вред его реальности.       — Скинь мне смс, когда его прикончат. Чтобы я точно знал, — немного расправив плечи, Тор делает шаг вперёд и обходит Огуна. Он направляется к лестнице, по которой они поднимались на третий этаж, и не чувствует ни вины, ни сострадания. Огун ему так и не отвечает. Но, впрочем, сомневаться в его исполнительности Тору не приходится. ~~~       Вернув Огуна в Epoque Hotel, Тор возвращается домой. Ночной Бухарест освещает его путь фонарями на высоких, тонких ножках и тишиной. Время как раз перекатывается за полночь, и завтрашний ранний подъем явно его не порадует, но внутри протягивается спокойствие. И, — пускай признаваться в нем не сильно хочется с точки зрения морали, — умиротворение. Когда с Джейном разберутся, он сможет больше не беспокоиться о том, что тот вновь вмешается в его жизнь под руку со своей импульсивностью и истеричностью. Будто в насмешку вспоминаются слова Фандрала о том, что брак с Локи будет категорически скучен и ничем не примечателен.       В свете произошедшего за последние дни Тор уже не может с ним согласиться. И все ещё может допустить мысль о том, что уж лучше жить под одной крышей с бракованным, — и никогда Локи не узнает об этой его мысли, — омегой, который ведет себя адекватно, пускай и ничуть не мило, чем с неуравновешенным, сумасшедшим Джейном, который никогда не умел следить за языком во время ссор. Да и вне их, впрочем, тоже.       По пути домой он пытается представить, что почувствует, получив от Огуна сообщение, но нутро не отзывается ничем вовсе, кроме какого-то безжалостного ощущения, наконец свершившегося возмездия. Следом за этим ощущением приходит чувство завершенности: все те, кто решил, что может быть угрозой для безопасности Локи мертвы, а значит теперь Тор может заняться собственными делами. До возможного нового такого инцидента.       В ближайшем будущем дел действительно предстоит не мало. Ему нужно созвониться с родителями, договориться о встрече семей, чтобы после несколько часов кряду улыбаться, добродушно и влюблённо притворяясь, что между ними с Локи есть что-то настоящее. Это будет даже забавно, в определенной степени — Тор натыкается на эту мысль вновь, уже подходя к лифту на минус первом этаже парковки своей башни. Но это также будет достаточно утомительно. И в довесок ему чрезвычайно не хочется пускать семью Локи в поместье своих родителей.       Иного варианта, конечно, не будет. Как альфа он обязан показать насколько высок достаток его семьи, чтобы отец омеги дал свое благословение на брак. И это определенно точно пережиток прошлого, да и по легенде они с Локи и так уже помолвлены, но будто бы Фриг позволит ему поступить иначе. Папа сам же первый, только заслышав завтра утром предложения Тора о встрече семей, предложит ему приехать к ним. И Тор знает, что отказать ему не сможет.       После встречи семей ещё нужно будет заняться свадьбой, дату которой они ещё даже не выбрали. Не то чтобы они вообще обсуждали это… Обсуждали, конечно. Но явно не виды букетов, место проведения церемонии и банкета и ещё сотни тысяч других дорогостоящих мелочей, которые никому из них двоих нужны не были. У Локи, к тому же, ещё даже не было помолвочного кольца…       — Чёрт, — поражено замерев пред уже открывшимися и выпускающими его из лифта дверьми, Тор щёлкает недовольно кончиком языка о верхнее небо. Из лифта он, конечно, все-таки выходит. И тут же тянется к телефону, чтобы набрать омеге сообщение о кольце, которое стоит купить к завтрашнему ужину с Тони Старком. Локи уже, конечно же, спит, но завтра утром точно сможет его прочесть и разобраться с этим.       Пока он набирает сообщение, успевает дойти до входной двери в квартиру. Подле нее на стене теперь закреплён экран с дополнительным замком в виде восьмизначного пинкода. Быстро введя дату заключения их с Локи брачного договора, Тор достает из кармана ключи и после открывает уже сам замок в двери. Прежде чем зайти, он замирает все-таки, пробегается взглядом по набранному сообщению повторно. После отправляет.       Чтобы уже через две секунды понять, насколько это действие было бессмысленным: от входной двери он сразу замечает стоящего у кухонного стола Локи. Тот аккуратными движениями подрезает подаренные ему Тором цветы, но на звук оборачивается мгновенно. И даже выглядит удивленным самую малость — будто бы это не он нашел себе дело среди ночи, чтобы Тора дождаться.       — Ещё не спишь? — закрыв за собой дверь на ключ и быстро повернув дополнительный замок, Тор бросает новую связку на обувную полку. Он стягивает ботинки, после сбрасывает пиджак. И вновь поднимает к Локи глаза, тут же замечая, как тот внимательно оглядывает его. Не пялится, скорее ищет повреждения или следы крови. Но, впрочем, отворачивается достаточно быстро, ничего не найдя.       — Вспомнил, что нужно поменять цветам воду… Заодно решил их подрезать, — его руки, свободные от подтянутых к локтям рукавов толстовки, сосредоточенно вставляют один из последних цветков в высокую стеклянную вазу. Сказать что-либо ещё Тор не успевает. Он делает лишь пару шагов вглубь прихожей, как у Локи в кармане коротко вибрирует телефон — это точно смс, посланное ему Тором. Отложив ножницы на стол, омега тянется к карману домашних мягких штанов песочного цвета, — будто специально под цвета кресла в собственной спальне подбирал. Сверху он одет в теплую, свободного кроя толстовку, тоже песочную, и Тору мимолетно даже становится жаль, что ему не дано вновь увидеть больше чужой светлой кожи. Но можно ведь довольствоваться и малым: черные волосы Локи подняты на затылке в неаккуратном, мягком пучке, и та часть его шеи, что не скрыта капюшоном, полностью открыта.       — Отправил уже на подходе. Думал, ты спишь, — перекинув пиджак через локоть, Тор позволяет себе быструю усмешку и мысленно проходится языком по горлу омеги. В реальности он этого, конечно, не сделает, не в ближайшие пару месяцев точно, но в этом ожидании, в этой фантазии для него неожиданно открывается своя приятная вкусовщина. Не зависимо от того, сколь долго ему придётся ждать момента, когда Локи окажется в его постели, он все же дождется. И, пожалуй, это будет крайне приятный опыт.       Благодаря ожиданию в том числе.       — Оу… — пробежавшись взглядом по тексту сообщения на экране телефона, уже вытянутого из кармана, Локи задумчиво хмурится, после губы поджимает. Тор успевает подойти к столу, бросить пиджак на спинку одного из высоких стульев и отойти к шкафчику с кружками. Есть совершенно не хочется, — он поужинал ещё выезжая с работы, — но в горле немного пересыхает от пары другой интересных мыслей, что перекатываются в его голове. — Я съезжу завтра днём, думаю… Хорошо, что ты вспомнил об этом. Тони бы точно заметил отсутствие кольца. Его присутствие он, естественно, заметит тоже, не удивлюсь, если бросит пару колкостей про цену… Но все же.       — Я оставлю тебе карточку с утра и скину пароль смс-кой. Можешь выбрать, что понравится, — подхватив одну из кружек, белую, с претенциозной надписью, выведенной черным шрифтом, «ALWAYS BE YOURSELF UNLESS YOU CAN BE BATMAN. THEN ALWAYS BE BATMAN» и такой же чёрной, минималистично маской Бэтмена на боку, Тор протягивает ее к крану с фильтрованной водой. Кружка эта явно принадлежит Локи, иначе и быть не может. Как, впрочем, и почти два десятка других, разношерстных, забавных и имеющих словно бы свой собственный, яркий характер. Теперь они все стоят в подвесном шкафу для посуды в кухне Тора, и тот не уверен, что чувствует что-то определенное по этому поводу, — ему все ещё странно, что теперь на его территории живет омега, — но тот факт, что все они, эти разношерстные кружки, еле умещаются на полке, соседствуя с парой его собственных, выглядит очень забавно.       — Не боишься, что я могу снять все твои деньги в банкомате и свалить на другой конец света? — Локи отзывается со спины неожиданно удивленно, а Тор только фыркает. Был ли он сам достаточно халатным по отношению к своему имуществу или может дело было в чем-то другом, но у него не возникло и единой такой или похожей мысли с момента, как Локи к нему переехал. Отчего-то в его отношении Тор совершенно не чувствовал какой-то подозрительности или тревоги.       — Тогда я заберу себе все твои кружки, — перекрыв воду, Тор оборачивается, опирается поясницей о кухонную столешницу и прячет мягкую усмешку за кружкой. Локи только фыркает в ответ, головой качает. Он бормочет еле слышно, будто бы даже насупливается, но на его губах появляется мелкая, быстрая улыбка:       — Как жестоко…       Тор засматривается на пару мгновений, но стоит только Локи быстро поднять к нему глаза, как он тут же свой взгляд опускает к кружке. И, наконец, отпивает немного воды. Выпив около половины, Тор отставляет кружку на столешницу и все-таки поднимает глаза к омеге. Тот на него уже не смотрит, вновь занявшись пионами. На кухонном столе лежит ещё два цветка, и он как раз подхватывает предпоследний, одновременно с этим спрашивая и полностью отрицая существование между ними этих забавных переглядываний:       — Какой лимит? На кольцо, я имею в виду… — головы омега все ещё не поднимает, а Тор вновь вляпывается в него взглядом. И стоит бы, пожалуй, признаться хотя бы самому себе — пялится, рассматривает. Но это признание не имеет смысла. У Локи под челюстью милая россыпь из четырёх родинок, аккуратная, пускай и не такая тонкая, как у обычных омег, шея. Задумчиво пытаясь пихнуть себе в голову хоть единую мысль о деньгах, Тор смотрит на него. Руки на груди складывает.       Любые мысли, кроме тех, в которых он подходит к Локи и касается его, наконец, будучи в праве, словно издеваясь в голову не идут. И Локи, точно почуяв что-то неладное, уже собирается поднять к нему голову. Тор нарочно задумчиво прищуривается, пытаясь притвориться, что действительно очень пытается вспомнить, как много денег у него на счетах.       Только он уже даже не пытается.       Ему хочется сделать шаг вперёд, обойти стол и перехватить Локи за ладонь. А после прижаться губами к запястью, прикрыть глаза, вдохнуть поглубже, чтобы вновь почувствовать этот вкусный аромат омеги, и следом… Тор вздыхает. Коротко дергает плечом, голову на бок склоняет. Уже достаточно поздно и ему явно стоит отправляться в постель. Стоит ему только позволить себе эту мысль, как следом идет другая — в которой он зовёт Локи с собой.       Вот же нелепость.       — Считай это подарком. Выбери, что понравится, — под напряженным, цепким взглядом Локи пожав плечами, он сам не замечает, как почти дублирует одну из предыдущих собственных фраз, а следом вновь подхватывает кружку и отпивает ещё немного воды. Локи только прищуривается на один глаз, задумчиво всматривается в выражение его, Тора, спокойного лица. И все же кивает, ничего не говоря о замеченном, явно замеченном взгляде. То, как ловко и быстро он перетекает из напряженности в расслабленность, Тора в определенной степени поражает, но он не говорит об этом тоже. Как и о десятках других вещей и сотнях собственных мыслей.       — Нам нужно придумать легенду, кстати… Вчера Бальдр спросил у меня, где мы познакомились. Я ответил, что в ресторане, и мне очень повезло, что разговор быстро завершился из-за прихода того придурка, но, боюсь, как минимум Бальдру, потребуется больше деталей… — быстрым щелчком ножниц подрезав предпоследний цветок, Локи обрывает пару листьев внизу ножки, а после вставляет его аккуратно в вазу, к другим. Получается у него с явным трудом: пионов настолько много, что они еле-еле помещаются все вместе. Но по крайней мере запах от них тянется достаточно сносный, — не настолько ярко-сладкий, чтобы Тора затошнило, — и выглядят они красиво. Многозначительно даже.       — Можем сказать, что я безумно влюбился в тебя с первого взгляда и просто нагло подсел за столик..? — засмотревшись на движение светлой кожи кистей омеги, Тор пожимает плечами, чуть губы изнутри покусывает. А Локи неожиданно начинает смеяться, мягко и ничуть не тоскливо. Ему слова Тора действительно кажутся чем-то забавным, и Тор поднимает к его лицу полный непонимания взгляд. Уперевшись ладонями в стол и коротко стукнув о его поверхность ножницами, Локи с широкой улыбкой говорит:       — Бальдр тебе не поверит. И Тони — тоже. Ни единый из моих знакомых тебе не поверит, Тор. Они все прекрасно знают, как я выгляжу.       Чуть приподняв брови в не уходящем лёгком удивлении, Тор только пожимает плечами с коротким «ладно». И неожиданно позволяет себе, — уже даже не прячась от Локи, который все ещё смотрит на него, — пройтись по омеге внимательным взглядом. Назвать его ни уродливым, ни чрезвычайно красивым у Тора язык бы точно не повернулся. Локи, пожалуй, можно было бы считать обычным… Жаль только не омегой. Быть может бетой или каким-нибудь захудалым альфой. Лишь в эти две категории умещался его рост, ширина плеч и суховатость мышц. Несмотря на то, что у него были тонкие пальцы и неширокие запястья, его нельзя было назвать хрустальным или тонкокостным. Да к тому же помимо роста в нем не было этой лёгкой пухлости, столь свойственной омегам внизу живота и на бёдрах.       Хотя, бедра у него все же были… Тор быстрым движением сворачивает вновь раскручивающуюся, неуместную сейчас мысль, и поднимает глаза к глазам Локи. Тот все ещё улыбается мягко, смешливо, и нет в его глазах боли или оскорбленности. Но губы уже изгибаются чуть опасно, шкодливо. Он говорит:       — Мог бы хотя бы ради приличия сделать мне комплимент, дорогой, — и брови чуть приподнимает, саркастичный, колкий. Тор только глаза закатывает, качнув головой. Его ответ, правда, уже будто бы и не требуется Локи: он явно не рассчитывает на какие-то приятные слова и вместо ожидания возвращается к последнему лежащему на кухонном столе цветку. Тор допивает оставшуюся воду одним глотком, а следом вновь утыкается взглядом в кисти омеги. Тот подтянул рукава толстовки к локтям ещё до того, как занялся цветами, и, вероятно, даже не думал о том, насколько провокационно выставляет на обозрение Тора собственные запястья. Но выглядело оно именно так. Скользнув быстрым взглядом по тонкой коже с виднеющимися под ней змейками вен, Тор чувствует, как изнутри что-то шкодливое коротко толкает его.       И просто позволяет себе.       — Меня чрезвычайно привлекают твои чашки, — «и бедра», чуть не добавляет он с короткой, нагловатой усмешкой, но успевает закрыть рот вовремя. И вновь поднимает взгляд к лицу Локи. Чего Тор ждёт, не знает и сам, но определенно какой-то реакции. Может быть обиду или злость, — у него, правда, нет желания обидеть омегу или ранить его, внутри лишь смех и шкодничество, — но Локи только негромко, искренне смеется и головой качает. После бросает легкое, совершенно не тронутое словами Тора:       — Дурак… — в его глазах поблескивает веселье, и Тор только с легким удивлением в который раз уже натыкается на его твердость. Локи, кажется, совершенно не заботит тот факт, что он чрезвычайно не умещается в рамках социально одобряемой внешности. И, пожалуй, это, — не показное, а настоящее, искреннее, — заслуживает определенного уважения — вот о чем Тор думает, пока отходит к раковине, чтобы сполоснуть кружку.       Легкая усталость уже наваливается на него со спины, и мысли неспешно перетекают в сторону постели, не слишком долгого сна и завтрашнего, достаточно хлопотного дня. Спокойными, мягкими движениями рук вымыв кружку, он ставит ее, белобокую, на сушку, выключает воду, а после тянется к полотенцу. Локи молчит тоже, негромко шуршит своими цветами, откладывает ножницы, судя по звуку. И в этом, во всей этой их полуночной встрече, Тору чудится какая-то правильность. Будто бы все именно так и должно быть: неспешно, спокойно и с мелкими, безболезненными подколками.       Пока он вытирает влажные от воды пальцы, Локи успевает собрать весь цветочный сор со стола и выбросить его в мусорку. Альфа чуть сдвигается в сторону, давая ему место, но отойти совсем… Ему просто не хочется. Оперевшись бедром на столешницу, он сплетает руки на груди и ждёт, пока Локи выпрямится. Ждёт, как быстро он убежит прочь, только заметив, как близко они оказались.       Такая его реакция кажется Тору забавной и отчего-то абсолютно нормальной для омеги.       Но на его удивление Локи не убегает. Он распрямляется, легким движением руки закрывает дверцу, за которой скрывается мусорка, а следом откладывает на столешницу ножницы. Совсем рядом с сушкой. Но все ещё не убегает, а Тор ждёт, заинтересованно и спокойно.       — Ты все ещё пялишься… — Локи качает головой, словно бы неодобрительно, и на мгновение даже, — расхрабрившись, не иначе, — Тору в глаза заглядывает. Похоже, то легкое, игривое веселье, с которым Тор смотрит на него, Локи только пугает, и он тут же сбегает взглядом прочь. И немного неловкими движениями спускает подтянутые рукава толстовки к самым кистям. Но не сутулится, не пытается уменьшится и явно не боится. Определенно точно не боится так сильно, как боялся вчера утром.       — Что ж поделать… Не имею привычки отказывать себе в удовольствии, — Тор коротким, мягким движением пожимает плечами, усмехается на уголок губ. И это истинно правда, только Локи ему совершенно не верит. Глаза закатывает скептично, качает головой. А после смотрит на Тора в упор, отвечая негромко:       — Как самодовольно, — и делает шаг вперёд. Тор ничего от него не ждёт и, впрочем, совершенно ни на что не рассчитывает. Со всеми своими желаниями он разберётся самостоятельно, прекрасно помня, что сам же согласился на условие омеги — они переспят только после свадьбы. И в моменте, когда Локи уже делает свой первый шаг, Тор почти готовится желать ему доброй ночи. Он определенно не ожидает, что омега подступит к нему ближе, почти впритык. А его ладонь легким, словно нарочно замедленным движением опустится ему на плечо.       К собственной чести Тор даже не вздрагивает от удивления, но замирает весь. Чуть бровь приподнимает в немом вопросе, который никогда не выскажет. Даже если бы захотел, ничего бы не вышло — слова вязнут на языке сами собою заставляя проглотить их, сумбурные, необдуманные, назад. Прикосновение Локи ощущается полноправно и совсем не испуганно. Под ладонью проминается белая ткань рубашки Тора. Она впечатывается в его плечо под легким натиском руки омеги и передаёт тепло, на которое Тору мгновенно хочется ответить собственным прикосновением. Хочется обнять Локи ладонью за щеку, заставить его запрокинуть голову, надавив большим пальцем под подбородком, а после провести языком по этим мелким родинкам и… Он не двигается, словно окаменевшее изваяние, замерший, твёрдый. Локи подаётся ближе, глупо и бессмысленно привстает на носочки — они почти одного роста, разница сантиметров в десять, кажется, не имеет веса. Но он все равно привстает на носочки, а ладонью легко-легко опирается на плечо Тора.       Тор глядит лишь ему в глаза, пока момент растягивается и все никак не обрывается. У Локи красивый, ярко-зелёный цвет глаз, но в этом мгновении в них не разглядеть и единой эмоции. Они ощущаются пустыми, безликими, и Тор чувствует себя неожиданно так, словно ступил на территории, где ему места не было. Только ведь не он сделал этот шаг, а все же… Задумавшись на мгновение, была ли истинной каждая та эмоция, что он видел в этих глазах, оставаясь на расстоянии, Тор позволяет себе моргнуть.       Тёплое дыхание Локи касается его щеки и звучит короткое:       — Спасибо. Что разобрался, — омега шепчет это еле слышно, а после целует Тора в щеку быстрым, легким движением. И момент, растянувшийся на миллиарды лет, распадается. До того, как Локи, отступив назад, обходит его, Тор успевает заметить его румянец, но лишь усмехается шире, сбрасывая с себя оцепенение. То, неуступчивое, пытается заставить его задержаться, и Тор прикрывает глаза, качает головой. Каждое новое движение делает его свободнее, но одновременно с этим утаскивает прочь от только что тронутой тайны. А Локи просто уходит — Тор начинает все сильнее подозревать, что омега вообще не представляет, как некоторые его действия влияют на других.       Уже обернувшись себе за плечо, он видит, как омега подхватывает вазу с цветами, — она выглядит явно тяжелой, — и направляется в собственную спальню. Тор просто привычно не отказывает себе в удовольствии, бросая с усмешкой:       — Помочь тебе донести цветы до твоей спальни, дорогой?       И ответом ему становится короткое, насмешливое:       — Мимо.       Локи уходит, оставляя после себя тонкий цитрусовый суррогат собственного аромата и слишком много пустого пространства. Тор оглядывается в нем, в этом пространстве, оставшемся на месте распавшегося момента, поводит плечами и только вздыхает. Прежде чем уходить в постель ему нужно выключить везде свет, проверить телефон на наличие сообщений… И разобраться с собственным возбуждением.       Замечательно. ~~~