Не нуждаясь в любви

«Супругу-альфе запрещено порочить честь или иным образом дискредитировать супруга-омегу словом или действием в присутствии третьих лиц и не зависимо от присутствия самого супруга-омеги в данный момент времени.» Брачный договор Пункт 5.1, Положение о запретах

~~~       Беты были первыми. Обходя все существующие научные доказательства и теорию Дарвина, беты были первыми появившимися на земле мыслящими существами. Так гласила сказка о сотворении мира, и Локи, пожалуй, не относился к ней хоть сколько-нибудь любовно. Сказки никогда не привлекали его столь сильно, чтобы и на единое мгновение позабыть о том, сколь опасен окружающий мир.       Мимолетом вздохнув, он нервно покручивает на пальце свое новое, первое и лучше бы единственное, помолвочное кольцо, а после косится на кухонные часы. До прихода Тони остается с десяток минут и нервничать Локи не желает, а все равно растеряно будто крутит на пальце кольцо. И думает, думает, думает о той дурной сказке, которую никогда и никто ему не читал. Папа-омега ушел из жизни не успев, наверное, сказать ему и единого слова, Лаувейю не было до него дела до определенного возраста… Кажется эту сказку рассказал ему Бальдр когда-то в те время, где ещё укладывал его спать вечерами, а не покидал особняк да территорию окольными путями, чтобы только убежать на новую увлекательную прогулку по ночному Бухаресту со своими друзьями.       Эту сказку о сотворении мира…       Согласно ей беты были первыми мыслящими существами, что заселили землю. Они быстро овладели земледелием, были дружны и почти неконфликтны. Их жизнь, коллективная, сплоченная, пожалуй, была утопична и вряд ли даже желанна. Локи не желал ее уж точно, ведь не мог желать того, чего не мог вообразить своим отнюдь не глупым разумом. В его системе координат не существовало такого места, состояния или ощущения, которое для него было бы свободно от страха пред альфами и самим единым фактом их существования. Да к тому же беты, согласно этой поистине вульгарной в своей утопичности сказке, никогда не желали власти.       И оттого она была лишь абсурднее да вульгарнее — в каждый момент, когда сам Баль рассказывал ее ему. Баль, что временами желал заполучить для себя весь мир.       Однако, помимо бет были и иные существа, и теми существами были боги. Именно они, якобы, создали бет, заскучав в собственных иллюзорных замках и дворцах. Только наслаждались боги не долго. Беты, дружелюбные и мирные, нравственные, работящие, наскучили им чрезвычайно быстро, и тогда боги решили создать для них вожака, лидера, повелителя… Им вряд ли казалось, что это будет хорошей идеей, — ох, Локи мог привести сотню другую аргументов в пользу того, что это ни при каких обстоятельствах не было хорошей идеей, — да и вряд ли они обдумывали ее в полной мере. Они пожелали.       И их желание родило первого альфу.       Самый первый альфа был наделён всеми истинно альфьими чертами, и Баль каждый раз чуть слюной не захлебывался, перечисляя их по ходу своего рассказа. Локи помнил это столь отчетливо, будто то было вчера. Помнил, но совершенно не понимал, как старшего брата могла привлекать чужая сила, властность и храбрость, ведь всегда они, эти зловредные, дурные качества, несли лишь вред. И чаще всего отнюдь не самим альфам.       Отведя очередную опасливо-напряженную мысль об альфах прочь, Локи вздыхает, поднимает ладонь к лицу и трёт пальцами переносицу. У основания ладони ощущается запах специй, которыми он лишь три часа назад приправлял конфи из утки, но это совершенно не успокаивает. Как впрочем и десятки минут назад стихший звук льющейся где-то в ванной воды. Это был Тор, конечно же. Он вернулся, разве что поздоровался, следом тут же скрывшись где-то в глубине квартиры. Заметить по нему волновался ли и он, пускай сам Локи собирался отрицать до конца своих дней, что волнуется, было сложно — Тор шёл через пространство гостиной быстро, попутно держа телефон у уха. С кем он разговаривал, Локи не знал.       Кажется, на другом конце линии был Фандрал.       Легким движением соскочив с высокого стула, Локи оборачивается себе за спину, в сторону духового шкафа. И механическим движением подхватывает прихватку. Через десяток минут заявится Тони, и ему самому придётся чрезвычайно постараться, чтобы отыграть свою роль влюблённого чуть ли не до беспамятства омеги идеально, с филигранной точностью. Как добиться этого Локи не знает совершенно — он никогда раньше не влюблялся и в будущем делать этого отнюдь не собирался точно. Какого было чувствовать себя влюблённым…       Его разум не мог представить этого так же, как не мог объять эти радостные, восхищенные писки Бальдра, когда тот вновь начинал говорить об альфах.       В том мире, где он жил, любовь была, что та же кола в зелёной бутылке — ее сняли с производства задолго до его, Локи, рождения.       Сняв быструю пробу готовности утки, он уменьшает оставшееся время в два раза, а после закрывает дверцу духового шкафа. И выпрямляется. Прихватка сама собой соскальзывает с ладони, плюхается на столешницу. Чем ещё ему заняться, Локи совершенно не представляет. Ещё сегодняшним утром он отменил половину своих дел, выделил время на поиск кольца, выделил время на первую свою готовку на чужой кухне, выделил время на весь этот балаган, обговоренный ими тремя, — им самим, Тором да Тони, — лишь ради того, чтобы ублажить вездесущий интерес и громадное эго последнего. Он встроил почти весь сегодняшний день в своё расписание так, словно это был единый поход на очень дорогой и очень долгий спектакль.       В главной роли был он сам под руку с якобы своим альфой. В ближайшие месяцы таких спектаклей предвиделось ещё два — знакомство семей да свадьба. И эта плата за пять лет спокойной жизни была чрезвычайно ничтожна, а только он совершенно не знал чем себя занять. Изнутри подергивало что-то нервозно. Ему казалось, Тони не оценит кольца, что якобы было куплено Тором, после начнёт задавливать их обоих своими вопросами… Что угодно могло пойти не так.       Он мог управиться лишь с покупкой кольца да с готовкой. И с этим справился почти идеально.       Только это отчего-то совершенно не успокаивало.       Обернувшись к широкой поверхности стола, Локи пробегается взглядом по бокалам, по тарелкам да темно-алой скатерти, подмечает мимолетно салфетки, столовые приборы. Тони привычно принесёт алкоголь сам, тот будет привычно высокого качества и привычно красного сухого вида. Сам пить, конечно же, не будет, но ничего иного не принесёт — потому что из алкоголя Локи не пьёт ничего, кроме вина. В те моменты, когда он не на званном вечере и у него есть выбор, конечно же.       Чуть нахмурившись и пытаясь понять, что ещё он не учёл, Локи слышит, как открывается дверь где-то в глубине квартиры, которая ему не принадлежит, но в которой теперь ему предстоит жить пять долгих лет. Вероятно, это дверь спальни Тора. Он выходит, уже одевшийся после душа, из своей спальни, прикрывает за собой дверь…       Локи понимает, что не знает, как много шагов ему нужно, чтобы добраться до кухонно-гостиной зоны, и это его определенно радует — тревога держится, стабилизируется на привычном, фоновом уровне и не заставляет его скатываться в странные, волнительные действия, как подсчёт количества шагов от спальни Тора до порога гостиной, к примеру. Прикрыв глаза, он опирается бедром на столешницу, что позади, вдыхает поглубже и поводит плечам. Ладонь сама собой поднимается к шее, касается мягкой кожи костяшками, будто в попытке успокоить его самого. Ему хочется верить, что Тони не будет вести себя, как последний кретин, при знакомстве с Тором, но это утверждение слишком шаткое, бездарное. Просчитать его невозможно, даже имея константу привязанности Тони к самому Локи.       Особенно имея эту самую константу.       Прикосновение к собственной коже не успокаивает, но придаёт ощущениям больше реальности, плотности. Локи выдыхает, а после вдыхает вновь. По коридору, направляясь к нему, уже вышагивает альфа — один из якобы потомков того, которого боги создали забавы ради. И Локи возвращается мыслью, юркой, нервной, к этому, к этой сказке, только бы отвлечься. На ухо тут же шепчет иллюзорный голос Бальдра, и он вещает ему о том, сколь удивились все боги, когда альфе не удалось прижиться в мире бет. Им не нужно было его лидерство и они не мыслили категорией единоличной власти, разделяя все между всеми без жадности. Его сила привносила в них смятение, а порывистость лишь пугала частенько, и не было альфе места среди них. Единственное, в чем был он пригоден для бет, так это в охоте на дикое зверьё, но от того, сколь много шкур да туш он приносил, меньше его не сторонились.       И в единый погожий день, день начала весны, тот альфа охотился вновь. Он встал задолго до рассвета, вышел в лес, протянувшийся, казалось, от горизонта до горизонта, и одиночество снедало его изнутри, пока пытался выследить он в рассветных сумерках хоть единого зверя. Рассвет наступил сам собой, а альфа, тонущий беспомощно в собственном чувстве, упал на колени. Его рыдание не огласило окрестностей и не взлетели переполошенные птицы с ветвей. Лишь единая слеза, переполненная его желанием найти для себя тепла и любви и дружбы, медленно скатилась из его яркого, грустного глаза. Она упала в траву, оросила землю, и из слезы той родился первый омега — вот о чем было то дурное сказание о сотворении мира, и Локи, сколь бы ни взрослел, никак понять не мог, отчего называется оно именно так. Ответов, впрочем, искать ему было негде. Этот момент сказки был кульминацией и он же был концовкой, а все дальнейшее во всех существующих переводах и источниках умещалось лишь в несколько строк. О том, как счастлив был альфа, обретя единение вместе с зародившимся из его слезы омегой, и как после счастливы были они оба.       Это было нелепо, во-первых.       Абсурдно, во-вторых.       И просто немыслимо, в-третьих.       Локи терпеть не мог эту сказку. Он буквально ненавидел то, как этот образ омеги, переполненный благоговением пред ним, за годы эволюции превратился в нечто придаточное, дополнительное и отдельно, без альфы, несуществующее. Он ненавидел этих мерзких до крайности альф, обожавших заявлять о том, чего омеги стоят, а чего нет, так, словно у них было на это право.       На самом деле ни у кого на это права, конечно же, не было.       Только большинству альф было на это очень и очень плевать.       — Ты занят? Можешь помочь с запонками, пожалуйста?       Откуда-то спереди слышится голос Тора, и Локи тут же открывает глаза. Он выкрадывают себе пару мгновений на то, чтобы вздохнуть да оглядеть альфу. Тот вновь в привычном классическом костюме пара верхних пуговиц выбеленной сорочки расстегнуто, а на брючинах отпаренные, прямые стрелки тянутся куда-то к носкам черных туфель, и мимолетно Локи хочется бросить какую-то колкость о том, как Тор одет, как он подготовился ко встрече с Тони. Вместо этого он лишь отталкивается бедром от столешницы, делает шаг вперёд, после ещё один.       Новое кольцо, засевшее на его безымянном пальце, будто было там всегда, не давит и не жмет. Своим весом оно почти и не чувствуется, и у Локи сердце изнутри бьется короткими, замирающими толчками: так быть не должно уж точно. Вся эта постановка должна душить его, вызывать тошноту и непокорную злобу, — как смел он, божившийся никогда не лишать себя свободы, засунуть себя в такие обстоятельства, — а кольцо должно бы сдавливать, ранить нежную кожу его пальца… Но этого нет. Быть может этого быть и не должно? Ведь Локи озаботился, он с десяток раз переписывал брачный договор, он учёл все тонкости, какие мог, и защитил себя со всех возможных сторон. Даже выбирая это дурное, бесполезное, бессмысленное кольцо…       Локи потратил два часа на его поиски, в процессе беготни по городу успев восемь раз поймать себе на мысли о том, чтобы просто завалится в один из магазинов BVLGARI и выбрать самое дорогое, самое претенциозной кольцо с самым большим камнем. Ему оно не понравилось бы уж точно, зато смогло бы утолить жажду Тони к пересчету чужих денег и оценке чужого достатка. Отчего Локи этого так и не сделал, сказать не смог бы. Только в голове билась единая мысль, рождённая из слов Тора о том, что это подарок.       Уродливые, бесполезные подарки Локи терпеть не мог.       И носить не собирался уж точно, пусть бы это и освободило его от доброго десятка колкостей со стороны Тони.       Как носить подарки от альф… Он не знал этого совершенно. Он не знал, как должен был воспринимать это, как должен был бы себя чувствовать. Он почти не знал даже, каково это: получать подарки от сильнейших этого мира, которыми и для которых мир это был создан. И пускай рядом с ним был Тони, но тот никогда не дарил ему подарков, вместо этого выдумывая сотни надбавок с разными названиями для его зарплаты в отеле, либо просто пополняя его счёт с дальнейшим, быстрым, суматошным объяснением, что это произошло случайно, что сейчас он жутко занят, но как только освободится, тут же отзовёт транзакцию. Этого никогда он, конечно же, не делал — он отдавал Локи деньги, дарил Локи деньги, и Локи забывал об этом пару дней спустя.       Деньги, высланные на счёт, он мог бы назвать подарком, но не мог воспринимать их как нечто материальное, реальное. В отличие от кольца. Которые было реальным, имело температуру, забрав часть ее от тела самого Локи, имело плотность и цвет. И оно было на его пальце. И оно было подарком от альфы. Оно должно было вызывать в нем сотню негативных эмоций!       И не вызывая и единой, лишь привлекало взгляд своей красотой. Красотой, которая была омеге по нутру, пускай сентиментальная ее сторона ему и претила.       — Как прошёл твой день? — дойдя, наконец, до Тора, Локи задаёт вопрос, в ответе на который не уверен, что нуждается, поднимает руки плавным, неспешным движением и подхватывает с золотистой кожи чужой ладони первую запонку. В глаза не смотрит отчего-то, чуть брови хмурит. Ему определенно точно все это не нравится и Локи даже не открещивается, но все продолжает, и продолжает, и продолжает соотносить факты.       Теперь он по крайней мере в безопасности до поры до времени. Лет на пять или до первой брачной ночи? Не имеет значения. Даже если и до первой брачной ночи, то все равно на пять лет — конструкция понятия безопасности в его сознании извивается, отталкиваясь чуть ли не от десятка людей.       А Тор протягивает ему запястье другой руки. И чувствуется явно — смотрит. Рассматривает пристально и темно-зелёную рубашку самого Локи и чёрные, приталенные джинсы, подпоясанные кожаным, нешироким ремнём. Надевать классический костюм или, упаси боги, платье Локи отказался мысленно ещё когда поставил утку в духовку, позаботился о гарнире и закусках, и отправился в гардеробную. Платьев в его гардеробной не было и никогда быть не могло — этот элемент возведённой в абсолют омежности претил ему буквально до тошноты. Пускай и не мог Локи отказать сам себе: тот комбинезон, из шёлка, кажется, что был на Хэлле в единый вечер, когда они познакомились, выглядел хорошо.       Локи никогда бы не надел такое, конечно. Но и не мог отказать себе в том, чтобы отметить то, как искусно омега сплетал в единый плотный ком всю свою мягкость и твёрдость.       Это было красиво.       — Привычная беготня и отсиженный за рабочим столом зад… Фандрал с утра накидал сотню ссылок на сайты с детскими товарами Сэнду, сказав, что тому нужно заказать одежды, сосок и игрушек будущему малышу. К полудню пришлось отменять два десятка транзакций, — Тор откликается быстро и правда что-то рассказывает, пускай и первые слова выглядят так, словно он хочет отмахнуться. А Локи слушает, правда слушает, не понимая, почему чужая история не воспринимается им как фоновый шум. Под конец даже фыркает смешливо и качает головой: этот пронырливый альфа спокойной жизни Тору не даст теперь уж точно, но, впрочем, опасным для самого себя Локи его не чувствует. Фандрал скорее забавное дополнение, что уже успело потрепать Локи нервы вначале и успело же метафорически получить за это по носу. Защёлкнув мягким движением пальцев первую запонку, Локи тянется к ладони Тора вновь, за второй. Тот спрашивает: — Как твой день?       Запонка отдает прохладой, не успевшая нагреться на поверхности чужой ладони, и Локи перекатывает ее в пальцах, будто пытаясь распробовать. В этом дне Тор выбрал металлические, с изображением герба Бухареста. В этом явно было что-то сентиментальное или насмешливое, пока в самом Локи было много смятения и нервозности. Последние дни были насыщенными сами по себе. А ещё в них было много Тора… Что чувствовать по этому поводу Локи не знал, но молчаливо радовался от того, что они все еще не перегрызли друг другу глотки. Вопросом о том, должны ли были, он не задавался.       И веса кольца, оплётшего палец, совершенно не чувствовал.       — Заехал в главный корпус Regeneratio на пару часов, после кольцо искал… Приготовил ужин… — задумчиво поджав губы, он защелкивает вторую запонку на белоснежном манжете, а после опускает руки. И на полшага назад отступает. От Тора пахнет гелем для душа, снова мятным, но отчего-то совершенно не ярким. Сквозь этот запах явно и настойчиво пробивается что-то металлическое, плотное, и Локи забирает себе расстояние в полшага назад, присваивает его себе. Феромоны Тора заставляют его юркую мысль метнуться к собственному запаху, и та напоминает ему, что этим утром он принял подавители, не забыл, не пропустил время приема. И часть его нервозности неожиданно успокаивается сама собой. Потянувшись ладонью вверх, он прочесывает пальцами прядки волос, чуть массирует кожу головы самыми кончиками. И глаза поднимает к чужому лицу.       Тор, оправляющий застегнутые манжеты на запястьях, глядит прямо на него. С легким, мягким прищуром и ожиданием. По глазам видно, что чувствует нервозность Локи, но не говорит об этом, вместо этого бросая с усмешкой:       — Какой хозяйственный и работящий омега… Выйдешь за меня? — он смеется, точно смеется. Своими словами, глазами, прячущими в своей глубине вкрапления серьёзности, обращённой к чему-то другому. Его слова, пускай и содержащие это поганое «омега», не пахнут надменностью или низвержением. В его словах много игры, все еще да и всегда впрочем в них много игры. Игры, что будто бы и не выглядит опасной для Локи — явно лжёт. Но Локи только глаза закатывает: он не собирается даже реагировать на такие выпады. Тор, правда, не был бы собой, оставь он ему хоть шанс промолчать. Не оставляет и сейчас, говоря искрометно: — Только, чур, всю свадьбу ты планируешь.       — Что?! Ну уж нет, — резко дёрнувшись от услышанного, Локи почти возмущённо устремляется к глазам Тора взглядом и прищуривается. Даже если Тор заплатит ему миллионы румынских лейев, Локи все равно заставит его участвовать в планировании этой ничуть не праздничной вакханалии. Хочется ему того или нет, но они заключили договор. И пускай в договоре не было, — вот же упущение, Локи должен был предусмотреть это, — строчки о том, как распределяется между супругами подготовка к свадьбе, Локи был готов выдумать ее за секунды и передать Тору на мысленную подпись словами. — Даже не думай, что тебе удастся от этого откреститься, Тор. Ты будешь планировать вместе со мной. Будешь составлять список гостей, выбирать эти сраные букеты и кольца, Тор, свадебные кольца тоже, — подняв руку, Локи указывает на него пальцем и его голос звучит почти грозно. При всей его любви к планированию, он не собирается ставить всю свою остальную деятельность на паузу из-за этого дурного недопраздника. Который к тому же не принесёт ему ничего радостного или положительного.       — О нет, только не эти сраные букеты… — Тор в притворном ужасе качает головой, глаза округляет на мгновения, а после смешливо фыркает. Локи закатывает собственные и позволяет себе негромко рассмеяться тоже. Каждое слово Тора, каждое его движение возвращает его в ту, новую реальность, где он не один разбирается со всем происходящим, и это помогает ему вдохнуть чуть расслабленнее. Это и то, что Тор не отказывается, не скатывается за мгновения в какую-то экспрессивную агрессию, которой Локи ждёт от него подсознательно. Уже собираясь опускать руку и устремляя свой взгляд куда-то к часам, Локи не замечает, как Тор протягивает свою. Прикосновение заставляет его мгновенно вздрогнуть и обернуться, но Тор, будто нарочно, и не глядит ему в глаза вовсе, уже опустив взгляд к его пальцам, подхваченным на собственную ладонь. Он даже не держит его, никак не сковывает и не лишает пространства для отступления, но сам факт прикосновения…       Локи хочет забрать руку и отступить. У Тора тёплая кожа, мягкое, неторопливое прикосновение и аккуратные руки. На пальцах нет мозолей и порезов, что явно указывает на профиль его работы, а только Локи на его пальцы не смотрит. Он глядит лишь на самого Тора. На то, как тот задумчиво рассматривает купленное им и надетое ещё днём кольцо, как хмыкает какой-то собственной мысли. Основной серебряный обод кольца того удерживает в себе круглый бесцветный сапфир в три карата, с обеих сторон к нему тянутся словно бы ветви и корни древнего дерева, они окружают его, обнимают и удерживают в себе.       Ветви и корни принимают прозрачный сапфир, что земля, принявшая давным-давно слезу альфы, чтобы сотворить из неё первого омегу. И эта часть символизма — та самая, о которой Локи старается не думать. Та самая, что ему претит.       Тор говорит:       — Символично… Уверен, оно жутко понравится моему папе, — быстрым движением большого пальца огладив ладонь Локи, он поднимает глаза к его лицу. Локи все еще хочет отступить, отойти, забрать руку, посмотреть на часы и просто занять себя хоть чем-то. Тор слишком близко. И он не выглядит опасным вроде бы, но Локи все равно не верит. Лишь на мгновение встретив чужой взгляд, он устремляется собственным прочь. Но лишь глазами сбегает, заставляя себя самого остаться на месте. Сомнений нет в том, что Тор прекрасно понял: прозрачный, кристально чистый камень — дорогое и лучшее, пожалуй, олицетворение его собственной слезы, которая, опав на землю, якобы породила для него Локи. В реальности ничего этого, конечно же, не было. Они были бизнес-партнерами и вряд ли являлись даже друзьями, но другим знать об этом было совершенно не обязательно. Помедлив немного, Тор вновь проходится прикосновением большого пальца по тыльной стороне ладони омеги, а после спрашивает то, что не должно его волновать. Но он спрашивает, спрашивает, желая услышать ответ: — Тебе нравится?       Локи отвечать на вопрос совершенно не желает. В мире альф, созданном для альф, где любая сентиментальность приравнена автоматически к слабости, он не имеет и единого права дать себе на то, чтобы признаться: нравится. Нравится контекст какой-то немыслимой скорби и отчужденности, нравится прозрачность камня и его огранка, а ещё нравится чуть кусачая идея о том, что в камне том будто бы даже прячутся слезы альфы. Не какого-то определенного, но самого первого и всех, кто родились после него.       В определенной степени это тешит его, Локи, самолюбие, но и в этом признаться он не имеет права.       А Тор все ждёт ответа. И Локи поднимает голову. Он собирает все своё, важное, крепкое, и поднимает голову, чтобы взглянуть альфе прямо в глаза. У Тора глаза голубые, внимательные, и Локи заглядывает в них, чувствуя, как металлический запах юлит где-то под носом. А после откликается преувеличенно расслабленно, чуть нагло:       — Моя жизнь не настолько длинна, чтобы я мог позволить себе носить то, что мне не по вкусу, — и Тор с усмешкой закатывает глаза ему в ответ. Но кивает. Кивает, довольный, удовлетворённый полученным кусачим ответом, под звук пришедшего ему на телефон сообщения, и говорит:       — Хорошо.       Локи чувствует резко, остро — этот момент был очень важен. Вероятно, он взрастил себя сам на какой-то глубинной альфьей потребности увешивать пускай и ничуть не своего омегу камнями да безделушками, а может просто приятно огладил эго Тора, потратившего на это кольцо отнюдь не маленькую сумму, но определенно точно был важен. Как те же цветы, что все еще стояли у Локи в спальне и даже не собирались увядать?       Кто знает.       Не Локи уж точно. Он тянется взглядом куда-то прочь, вновь к часам, секундной стрелкой отмеряющим время, и негромко начинает:       — Тони скоро придёт. Мы… — его нога не приходит в движение, чтобы отступить, но намерение, четкое, явное, уже рассылается сознанием по сотням нервных импульсов. Сейчас Локи сделает шаг, наконец, отступит, потянется в сторону духового шкафа, дойдёт до него и вновь проверит конфи из утки. Это действие будет безнадобным, бесполезным и совершенно ненужным для утки, но оно выкрадет часть его нервозности, займёт его. Вот что Локи собирается сделать в то единое мгновение, в котором Тор неожиданно приобнимает его ладонью за бок. И перебивает четким:       — Постой.       Локи весь каменеет и тут же возвращает взгляд к лицу альфы. Тот в ответ не глядит, все его внимание сконцентрировано на экране телефона — он читает пришедшее сообщение. И пока глаза его перебирают буквы да знаки, его ладонь уже двинулась, уже коснулась. Она сделала это спокойно и властно, она остановила Локи так, будто имела на это право. В Локи зарождается короткое, острое возмущение, но проигнорировать настойчивую реальность не может. У Тора тёплые руки — это ужасно, немыслимо и страшно. Его движение слишком обыденное, будто бы успевшее влезть куда-то в градации нормы, но отнюдь для самого омеги нормой не являющееся. И он жаждет возмутиться, чувствуя это прикосновение сквозь ткань рубашки, чувствуя мягкую, требовательную хватку уверенных пальцев.       Тор движется так, будто имеет какое-то право касаться, позабывшись, что прав на Локи у него нет и никогда не появится.       От прикосновения по боку пробегается дрожь и волна мурашек. И кажется вот-вот, что Тор его не выпустит, никуда не пустит, а после сделает что-то… Что должен сделать этот воображаемый, жестокий и беспринципный Тор, какое действие должен предпринять в следующую секунду, Локи не знает. Возмущение, бранное, матерное, уже почти соскакивает с кончика его языка, вместе с резким движением прочь, назад, но замирает, перехваченное в последней момент. У Тора на лице явно написано суровое, почти жесткое выражение — вот она, вся та серьезность, что пряталась в глубине его глаз последние минуты. И Локи глядит на него, всматривается, замерший, да чувствует, что проведи Тор ладонью выше по его боку, точно наткнётся пальцами на край бельевого топа. Это вызывающе и непозволительно вульгарно. Это слишком страшно.       Только Тор явно об этом и не думает. Локи вглядывается в его лицо несколько секунд, так и замерев да удерживая тонкой мыслью всю свою брань, почти сорвавшуюся, за самые кончики пальцев, и слишком быстро приходит к пониманию, зыбкому, призрачному — Тор не претендует. Он будто бы протягивает руку, чтобы убедиться в сохранности в момент опасности, удерживает на едином месте, безопасном якобы месте, отвлекаясь на нечто иное.       Такая забота, — если это и правда она, — должна бы льстить. Локи чувствует лишь легкое раздражение. Но возмущение в нем поулегается. Возникнет оно вновь или нет зависит лишь от следующего движения Тора, а пока Локи только пихает раздражение глубже. Его рука сжимается в кулак, пока он насильно заставляет себя остаться на месте и спрашивает ровно, внимательно:       — Что-то случилось?       Тор поджимает губы, заметно стискивает челюсти, после прикрывает глаза. На его лице нет мучения, лишь суровость да мысль, сложная, уже раскручивающаяся в его разуме мысль. Быстрым движением большого пальца он не глядя пишет короткий ответ, отправляет, а после блокирует телефон. И, наконец, поднимает к омеге глаза. Тот ждёт. Ждёт, молчит и чувствует, как внутри единый раз вновь дергает нервозность, уже иная, не про Тони и не про будущий вечер да ужин. Это нервозность про то, от чего Тор потянулся его будто бы защитить.       И знать этого Локи очень уж не желает. Но знать это он должен. Ради собственной безопасности. Тор, к счастью, интриги не раскручивает, вместе с этим вышвыривая прочь всю их игру словами. Он говорит сразу:       — Это Огун, — и нервозность дергает Локи изнутри вновь, жёстче. А ладонь у него на боку тёплая, крепкая. Это ладонь альфы, что не обернулся к тому подонку Джейну и единого раза, ворвавшись позавчера в собственную квартиру. Это ладонь альфы, что метнулся к нему в первую очередь. Локи перетряхивает изнутри коротким, нервным землятресением страха, — он не верит, не верит и верить не станет, Тор не исключительный, он обычный, обыденный, агрессивный, и злобный, и жадный до власти, и жестокий, он лишь пытается казаться лучше, и Локи не поверит ему уж точно, — но спросить что-либо он не успевает. Только языком по пересохшим от тревоги губам пробегается, как Тор уже говорит: — Джейн мёртв.       И все слова вымирают в Локи мгновенно. Он вскидывает брови в искреннем, напряженном удивлении, рука его, будто живущая своей жизнью, опускается на локоть Тора. Но не сжимает, не стискивает, просто касается, будто в попытке удержать Тора на месте и дать себе время, чтобы придумать какие-то слова. Тор, правда, никуда уходить и не собирается. А это движение, рождённое из попытки убрать руку альфы с его, Локи, бока, но замершее, меняет вектор собственной жизни кардинально. Между ними повисает резкая, плотная тишина и молчание ощущается чуть ли не кончиками пальцев. Тор смотрит только Локи в глаза, но нет в его взгляде обвинения или жестокости. Нет желания расправы.       Локи забирает себе все мгновения, что у него есть, чтобы только обдумать случившееся. Он не может даже пропустить в собственное сознание мысль о том, что это убийство заказал Тор, как, впрочем, и не может представить, что Джейн умер сам. Передав его на поруки врачей, Брок отписался Локи о живости и сохранности тела. Брок отписался и оставил тело в больнице на лечение. Эта мысль закручивается в сознании Локи быстро, искрометно, и нитью своей выводит лишь в единую сторону.       Тюр. И Бюлейст.       Рослые, широкоплечие, с сильными феромонами и большой, лицемерной ненавистью. Они были бы рады убить его и сами, — Локи никогда в этом не сомневался, — но продолжали защищать его, всех его врагов отстреливая, что уток на охоте. Одного за другим, одного за другим… У Локи никогда не было слишком много врагов, но те единицы, искромётные, редкие, умирали чрезвычайно быстро. Покушались ли они на его честь ради информации, которую имел Лаувей, или ради иной чепухи, они заканчивали свою жизнь чрезвычайно быстро.       И от того смерть Джейна не была удивительна. Как и болтливость Бальдра.       Локи хотел верить, что тот смолчит, и очень на это надеялся. Итогу, впрочем, удивлен не был. Но напротив него был Тор, для которого Джейн был… Бывшим омегой? Все еще любимым? Или нет? Этого Локи не знал. Тор говорил недели назад, что не жалел об этих отношениях, но сколь велик был процент их завершенности для него, Локи не знал.       И не был уверен, что узнавать хотел.       — И это… — прочистив напряженное горло коротким движением, звуком, он вдыхает поглубже, но не находит слов. Тор молчит, глядя на него и сквозь него одновременно. Он не выглядит истерично или скорбяще. Лишь эта складка, хмурая, чуть жестокая, меж его бровей, выдает его настроение. Попадать под горячую руку вообще и за пару минут до прихода Тони в частности Локи не желает. Но он уже ждёт, он уже слишком близко.       В дальнем углу кухонной столешницы неожиданно начинает звонить стационарный телефон. Его звук оказывается чрезвычайно громким, резким, разрубая тишину на громоздкие части, и Локи вздрагивает. Тор — нет. Лишь большой палец его руки медленным движением оглаживает бок Локи, будто пытаясь успокоить его, случайно, инстинктивно. А после Тор моргает. Смаргивает каждую свою трудную мысль единым движением и говорит:       — Хорошо, — он делает шаг, оказываясь слишком близко. Локи и рад бы отшатнуться, но он весь теряется. Просто не успевает закрыться, не успевает себя защитить, не успевает вообще за тем, что происходит последние пару минут. Тор не выглядит, как тот, кто собирается кинуться на него, и Локи, все эти дни пытающийся убедить себя смотреть на альфу глазами, а не собственными страхами, попадает в вырытую собой же яму. Тор делает шаг к нему, оказывается близко-близко. От него пахнет металлом и властью. Локи, каменный, напряженный, не успевает даже за собственными мыслями, и просто пропускает момент: потянувшись к нему, Тор целует его где-то около виска. И добавляется тише, но уверенней: — Это хорошо.       Момент не растягивается на бесконечность. Он умирает, обрубается, завершается слишком быстро — Локи чувствует себя оказавшимся в невесомости и совсем теряет ориентацию в пространстве. Он напуган, напряжен, и так и остается стоять на месте, когда Тор отступает. Именно это Тор и делает: отступает. Он шагает назад, его ладонь соскальзывает с бока омеги, забирая у того свой локоть, а после он разворачивается и уходит прочь, в сторону телефона.       Просто уходит.       Пока Локи очень хочет спросить у него:       — Какого черта?       Не спрашивает. Промаргивается быстро, чуть дергает головой, перетряхивая собственные мысли, а после обнимает себя за бок. И все-таки полуоборачивается к Тору, все-таки спускает своё возмущение с языка:       — Поцелуй в висок? Серьезно? Что за старческие жесты? — его голос брызжется каплями разбавленного, не концентрированного яда, когда он говорит, а лицо чуть кривится в недовольстве. Тор фыркает. Фыркает, смеется, оборачивается к нему по ходу. Каждая его мысль уже скрылась в глубинах его разума и в глазах ее не увидеть. Там лишь веселье и какая-то непонятная Локи забава.       — Мне нужно было поцеловать тебя в какое-то другое место, дорогой? — Тор откликается уже протягивая руку к кнопке громкой связи, расположенной на телефонном аппарате, а Локи только и может что сморщиться. Оставив всю брань внутри своего сознания, он вновь передергивает плечами, обнимает себя за тот бок, которого касался альфа, и изживает его прикосновение прочь, перекрывая то своим собственным. Внутри творится какая-то перемешанная суета, и он стремится назад к плите, чтобы убрать ее, сделать что-то руками, вернуть себя назад в реальность. Телефон коротко щёлкает, звонок обрывается и не проходит и единого мгновения, как звучит голос Нила:       — Добрый вечер, мистер Одинсон. К вам поднимается мистер Старк, — Локи слышит его слова, чуть хмыкает себе под нос и вновь подхватывает прихватку. Утка вряд ли хоть как-то изменилась с того момента, как он проверял ее несколько минут назад, но омега все равно открывает дверцу духового шкафа вновь. Другой рукой уже подхватывает с поверхности столешницы оставленную там вилку. Мысль его, суетная, быстрая уносится в ту сторону, где консьерж здоровается с Тором так, будто лишь Тор в этой квартире мог снять трубку, но отчего-то она не вызывает раздражения, а, напротив, успокаивает его. Локи кажется искрометно, что, если бы случилось так, что трубку снял именно он, Нил извинился бы за собственную ошибку. Проверить это в моменте возможности нет: Тор здоровается тоже и говорит о том, что они как раз ждут гостя. Нил отвечает ему незамедлительно: — Хорошо, сэр. Желаю вам хорошего вечера и, прошу, если вас не затруднит, передайте мой комплимент мистеру Лафейсону. Я сам не успел сегодняшним днём сообщить ему, как чудесно он выглядит.       Локи замирает на середине движения, уже успев проколоть утку зубцами вилки. Его взгляд замирает на мясе, что как раз истекает соком, а внутри все скручивает тёплым, мягким движением. Локи чувствует, как у него краснеют скулы, и он уверен на добрую сотню, что это не от жара духовки. И это просто немыслимо, невозможно.       Но приятно до ужаса.       Не имея возможности обернуться и взглянуть в ту сторону, откуда донёсся голос, — чтобы только не смотреть на Тора, не увидеть его взгляда и насмешки, что точно в глазах его будет, — Локи заботится о том, чтобы не замирать слишком надолго. Он проверяет ещё пару утиных ног на предмет готовности, а после отстраняется от зева духового шкафа. Тор, запнувшийся, замявшийся отчего-то, как раз откликается уверенным, явно чуть позабавленным:       — Хорошо, Нил, передам, — его палец жмет на кнопку, раздается звук оборвавшегося вызова. Омега не оборачивается, не собирается оборачиваться точно в ближайшую вечность, а только и сам не понимает почему. Выбирает не разбираться: нежелания видеть Тора ему более чем достаточно. Вместо этого он закрывает духовой шкаф, проворачивает ручки, выключая и жар внутри, и истекающее время. Следом неторопливо стягивает прихватку. Из-за спины, не желая оставлять его со всем этим просто так, доносится чуть колкое, мягкое и смешливое от Тора: — Мне уже начинать ревновать?       Оно прилетает Локи в спину, но не ранит. Будто бы обнимает и понукает обернуться. Локи сглатывает до того, как поворачивается лицом, и нарочно распрямляет спину. Он чувствует, как печёт скулы, и это заметно, слишком заметно, и все равно он оборачивается. Что бы там Тор себе ни думал, у него не получится ничего из загаданного. Локи ему не позволит. И все равно оборачивается, а Тор уже глядит, с усмешкой, с проницательным взглядом. И вся его суровость, весь их разговор о том сумасбродном, мертвом теперь уже омеге, забывается в прошлом, Локи оборачивается, надменно фыркает. Ему нужно бы что-то ответить, очень нужно, а на языке ни единой колкости, и Локи бросает первую, бездарную, что только приходит ему в голову за секунды, пока его пальцы стараются очень, чтобы нервно не смять прихватку.       — Перечитай брачный договор, — вот он его ответ, и он ничуть не ровня словам, что бросил Тор. Это заметно. Это видно и явно: по смешливому взгляду альфы, по тому, как он саркастично опирается бедром о столешницу подле стационарного телефона, и бровь ещё так вскидывает, будто преувеличенно разочарованно. Локи только машет на него прихваткой, вновь оборачивается, — скорее, скорее, ему нужно поторопиться, сердце все исходит странной, неименованной дрожью, — чтобы подготовить поверхность для утки.       Ему в спину вновь летит негромкое:       — Ты смущён… Это мило, — и Локи очень хочется удавиться. Желательно прямо сейчас и прямо здесь.       Происходящее закручивается до немыслимой в возможности существования абсурдности.       А Тор не говорит ничего больше, оставляя его со всем этим внутренним хаосом один на один. Уходит негромкими шагами классических туфель в сторону входной двери. Лишь когда его шаги оказываются очень и очень далеко, за углом, Локи позволяет себе обернуться быстрым движением ему вслед, а после, убедившись, что его не увидят, прячет лицо в настрадавшейся в его пальцах прихватке. Та пахнет теплом и специями, и Локи дышит, дышит глубже, пытаясь хоть как-то унять себя. Комплимент Нила не неожиданность для него, но что-то из ряда вон выходящее, вываливающееся, выбегающее прочь. И это трогает его, превращая каждую клеточку его существа в неловкое нечто. Приятный ком тепла вьётся в груди и хохочет собственным радостным смехом, который Локи не может себе позволить.       Нил отчего-то не вызывает у него опасений. Не вызывал их раньше, в их самую первую встречу, не вызывает и сейчас. Он приятен в общении в моменты их коротких разговор по пути Локи из дома и на пути домой, но сама эта мысль абсурдна в своём существовании: квартира Тора ему не дом. Лишь место проживания.       А все же Нил — чрезвычайно приятный и обходительный альфа.       И Локи вдыхает глубже, жмурит глаза, уверяя себя, убеждая и успокаивая: ничего не разрушится, не развалится, все будет в порядке, вечер пройдет хорошо, Тони не будет вести себя, как ублюдок, и не станет донимать ни Тора, ни самого Локи. Все это, конечно же, ложь, но Локи шепчет ее себе без слов, а после распрямляется. Отложив прихватку, он подхватывает одну из разделочных досок, укладывает ее на плоскости столешницы, не желая проверять, насколько большую температуру та может выдержать. От входной двери в кухню уже несется звук открываемых замков, следом звучит на самую малость более басовитое:       — Добрый вечер. Тор Одинсон, — Тор представляется, почти незаметно меняет свой голос, чтобы выглядеть, быть может, взрослее, а Локи только морщится смешливо, заслышав это. В его руках вновь прихватка и с ее помощью Локи открывает дверцу духового шкафа, а каждое действие руками успокаивает его лишь крепче, пока в сознании мантрой крутится самоубеждение о том, что все пройдёт хорошо. Следом омега подхватывает вторую прихватку, обеими обнимает стеклянную тару, в которой находится конфи из утки, и переносит ее на дерево разделочной доски. В желании, видимо, посмешить его от входной двери доносится:       — Добрый вечер. Энтони Старк, — и его голос, голос знакомый омеге последний десяток лет, с нотками колкости, саркастичности, заставляет Локи улыбнуться на уголок губ. Излишнее напряжение сходит само собой с приходом Тони, давая понять, что он слишком давно не виделся с этим пронырливым альфой и точно позабыл о том, что тот мог быть не слишком ублюдком, когда понимал, что это важно.       Конечно, сказать, понимал ли он это прямо сейчас, было сложно, но ведь не только сам Локи раньше не оказывался в подобной ситуации. Тони в ней никогда не было тоже, ведь и детей, которые собирались свататься, у Тони не было.       — Это когда же тебя последний раз кто-то называл Энтони? Столетие назад? — усмехнувшись, Локи чуть откланяется назад, самую малость запрокидывает голову, и голос его уносится ко входной двери. В ответ слышится смешок Тони, точно его, Локи знает этот звук слишком хорошо. А после тот откликается:       — Для него я пока что побуду Энтони, honey, уж прости, если задел твои нежные, омежьи чувства.       Локи улыбается мимолетно. Прихватки уходят куда-то на поверхность столешницы, и ему нужно бы взять что-то, чтобы переложить конфи из утки на тарелки, но вместо этого он оборачивается. В этот миг Тони как раз проходит в гостиную, они мимолетно встречаются взглядами и альфа отсылает Локи быструю, мягкую улыбку, здороваясь. Он тоже в классическом костюме, — Локи позволяет себе мимолетную, явно с закатанными глазами мысль об этих чрезвычайно важных альфах, что чрезвычайно обожают свои вычурные костюмы и ни в чем другом не ходят, — под чёрный ансамбль из пиджака и брюк поддета чёрная же рубашка, застегнутая на все пуговицы. На ее манжетах блестят яркие, выбеленные каменья запонок, в переднем кармане сложенный белый платок.       Одними глазами поздоровавшись с ним, Тони оглядывает помещение, осматривается, коротко хмыкает какой-то своей мысли. От входной двери слышатся шорохи Тора — тот точно закрывает дверь на все обновлённые замки за их общим гостем. Пока этот самый гость оценивает его собственность, что тот же Скрудж Макдак. Разве что глаза его не превращаются в румынские лейи, как могло бы быть, если бы они были в мультфильме. Локи глядит на него, чуть усмехается на уголок губ. Ему не высчитать даже, как долго они не виделись. Больше месяца точно, но явно и меньше полугода.       А Тони каким был таким и остался, и Тор своим неторопливым возвращением в кухню показывает это чрезвычайно открыто — у него в руках бутылка любимого Локи вина, красного, сухого. Ее, конечно же, Тони принес в подарок.       — Кто бы мог подумать, что к двадцати четырём годам ты отхватишь себе такие хоромы, honey. Все из-за вида, да? Мне помнится, что ты всегда любил красивый вид из окна, — Тони делает пару шагов вокруг своей оси, а Локи давит улыбку. И перебрасывает взгляд к Тору. Тот хмыкает, явно вспоминая самый первых их ужин здесь. Локи сказал тогда, что ему придётся убить Тора, чтобы только остаться жить в этой квартире. И это все еще было шуткой, конечно, но лишь отчасти. — Какой здесь метраж, Тор?       — Около трех сотен, может чуть больше, — Тор откликается мгновенно, как раз ставя вино на столешницу, и открывает ящик, чтобы достать штопор. Его взгляд лишь на мгновение обращается к Тони, но волнения в нем Локи не видит. Тор действительно не волнуется, надо же. Или может слишком умело притворяется?       Локи не знает. И не обдумывает. Все его вниманием распыляется на обоих альф, — что вызывают в нем легкое, привычное напряжение, пусть одному из них он и достаточно доверяет, — и Локи позволяет себе сконцентрироваться на этом.       — А ты хорош, хорош… Локи рассказывал, ты работаешь где-то в центре. Globalworth Tower? — голос Тони звучит вновь. Локи переводит к нему взгляд, видя как альфа проходится по гостиной, измеряя ее подошвами туфлей. Он рассматривает фотографии на полке, после устремляется к окну. Тор долго не думает и в голосе его нет и единой негативной интонации, когда он отвечает:       — Bucharest Tower Center. Этажи с двадцать третьего по двадцать шестой, — Локи перебрасывает свой взгляд к нему. И сам прекрасно знает, что это не самое высокое здание в городе, но Тор откликается без смятения и неловкости. Все его заслуги воспринимаются им достаточно высокими и стоящими, а его уверенность в себе, во всем, что его окружает, неожиданно ощущается непогрешимой — истинно альфья натура. Локи неспешным движением приобнимает себя за бок, чувствуя странные, взволнованные мурашки у затылка, а Тор, будто почувствовав его взгляд, оборачивается, отвлекается от подаренной им обоим бутылки. Коротким движением вскинув бровь, он интересуется негромко: — Помочь тебе?       Тор точно говорит о готовке, но Локи только головой качает. И так и остается на едином месте. Он чувствует внутри странный, невиданный ранее интерес пред этой неторопливой собственной игрой альф друг с другом. И пускай интерес тот смешивается в нем с нотами напряжения, а только ведь факт его наличия уже показатель — Локи явно доверяет Тору чуть больше, чем ещё недели назад. И поэтому смотрит, наблюдает, не отворачивается. Последить, к тому же, ему находится за чем. Тони явно занял изучающую позицию и выспрашивает всю эту информацию он лишь ради того, чтобы знать, чего Тор стоит, пускай его голос и звучит обычно, будто бы и не сильно заинтересовано. А Тор отвечает, показывает всего себя и своей квартирой, и башней, в которой работает.       Со стороны выглядит чуть забавно и крайне интересно. Локи чувствует себя так, будто его и правда собираются сватать. И это ощущение не давящее и не удушающее лишь благодаря тому, что все это, конечно же, фикция — вот в чем омега не сомневается ни на долю.       — OdinsonGroup? То-то я думаю, отчего твоя фамилия мне знакома… Как Альферд? Последний раз мы виделись добрый десяток лет, но это хитрый чертяка и сейчас в полном здравии, я уверен, — Тони оборачивается неожиданно, так и стоящий у окна. Тор оборачивается к нему тоже, с удивлением. И даже рот приоткрывает, но так ничего и не говорит. Тони только смеется коротко, головой качает. Локи мечется меж ними взглядом, но совершенно не удивляется. Было бы полной глупостью поверить, что у Тони в подчинение единый лишь Огун из тех, кто приносит ему информацию о том, как протекает жизнь в городах, где стоят его отели. Информация эта крайне важна, на ней строится вся политика ведения бизнеса, и Локи, проработав на Тони несколько лет, знает об этом не понаслышке. Как, впрочем, и о том, что Тони не стал бы говорить таких слов, если бы точно не был уверен, что Альферд жив и здоров. Он все же чрезвычайно не любил быть неучтивым случайно, больше любя бросаться колкостями намеренно. — Передавай Фриггу при встрече, что я все еще восхищён его красотой. Как и прежде.       — Как тесен, однако, мир… — хмыкнув себе под нос, Локи, наконец, отмирает, подхватывает одну из тарелок со стола и возвращается к столешнице. Он принимается за конфи из утки, пока Тор благодарит Тони, отвечает, что у его родителей все хорошо и они здоровы. Тони успевает вернуться к столу, отказывается от вина, предложенного Тором, и говорит, что был бы не против виски. Естественно, в баре Тора он оказывается, чрезвычайно хорошего качества и выдержки, а Локи думает только о едином, выкладывая на тарелках утиные ножки, окружая их толченым картофелем и поливая горячим, расплавленным жирком: альфы такие альфы.       Иначе назвать происходящего ему не удается и никогда не удастся, и в этой его мысли нет какого-то определенного чувства. Они все, все его переживания, в этой мысли есть, и вместе с этим они пахнут какой-то обыденностью, привычность. Тор и Тони обсуждают алкоголь, выросший налог на его ввоз в страну, после говорят о вине Локи. Стоит только им усесть за стол, как Тони рассказывает историю, в которой Локи единожды в свои восемнадцать попробовал виски, — в присутствии Тони, конечно же, ведь виски был его, — и после его тошнило до самого утра. Локи отрицает все очень умело и грамотно, но по глазам Тора видит: тот смеется.       Тони усмехается тоже. И только сейчас Локи замечает его прямой, очень цепкий взгляд, что прежде был устремлён к стенам, окнам и мелким вещицам квартиры.       Тони ищет подвох и не верит.       Пока Локи очень старается притворяться влюблённым. Пускай и совершенно не знает, как это должно выглядеть. И как ощущаться.       — Когда-нибудь тебе стоит, наконец, съездить во Францию, honey. Хотя бы ради того, чтобы показать им, как правильно готовить все эти их вычурные блюда, — отложив вилку на опустевшую тарелку, Тони подхватывает свой рокс и мягким движением руки покачивает виски, плещущееся на дне. Он выглядит мягче теперь, почти час проходящего ужина спустя, и Локи, знакомый с ним давно, чувствует это особенно остро. Ещё чувствует запах. От Тони привычно пахнет дорогим парфюмом, сквозь который пробивается запах лавра и морской соли. Этот запах намеренно перебивает феромоны Тора и этого невозможно не почувствовать, но Тор ничего с этим не делает.       А Локи все еще наблюдает с интересом за ними обоими, пока аромат Тони заполняет отнюдь не принадлежащую ему территорию. Это явная провокация, именно она и не иначе. Но Тор ничего с этим не делает. Лишь накалывает последний кусочек утки на вилку и подносит ту ко рту.       — В июне будет конференция… Regeneratio уже заявлена, как один из участников, — откинувшись на спинку стула, Локи сытым движением подхватывает бокал с вином и тянет его к губам. Он отпивает разве что по половине глотка каждый раз, как берет бокал в руки, не собираясь пьянеть и хоть на малость терять этот призрачный контроль над происходящим. И сейчас себе не изменяет тоже, лишь самую малость смачивая горло.       — Следующий год, honey? Хорошо… Не хочу, чтобы ты ехал один, а раз уж у тебя теперь есть альфа, — бросив быстрый взгляд в сторону Тора, что как раз утирает рот салфеткой, Тони усмехается на уголок губ. Он ждёт, точно ждёт, но Локи ему не отвечает. Весь ужин Тони пытается спровоцировать его тоже, нарочно подбирая слова так, чтобы указать на нынешнюю принадлежность Локи своему альфе и на получение им статуса, которого никогда получать Локи не желал. Локи увиливает, играется улыбками и косится на Тора влюблёнными глазами, не собираясь показывать Тони правды. Вот и сейчас лишь тоже переводит взгляд к Тору и натягивает ставшую за последний час привычной мелкую, полную чувства улыбку. Он очень надеется, что она не выглядит натянутой или лживой. Он правда очень старается. Тони говорит: — Как вы познакомились, Тор? Мне отчего-то всегда казалось, что в тех местах, где Локи водится, таких спокойных альф, как ты, не найдётся уж точно.       — Ох, это крайне обыденная история… — Тор откладывает салфетку на стол рядом с тарелкой, укладывает там же руку и улыбается самыми уголками губ, прежде чем поднять на Тони глаза. Он выглядит довольным, но как-то мягко, изнеженно — Локи очень хочется скривиться и отойти в ванную, чтобы проблеваться. Но ужин ещё не окончен, и поэтому он остается на месте так же, как Тор полностью игнорирует попытку Тони огладить его эго сравнением с теми сумасшедшими альфами, что встречаются Локи в Regeneratio чуть ли не каждый день. — Я обедал в NOR несколько месяцев назад и увидел Локи, сидящего за одним из соседних столиков. Он был крайне занят разговором с кем-то по телефону, но он… — Тор начинает говорить, чуть прищуривается на один глаз, будто бы вспоминая тот день, которого никогда не было. Локи чуть недовольно морщит нос, показывая, что он терпеть не может эту историю, и Тони, конечно же, реагирует на его движение, замечает его. Тор, запнувшись на мгновение, мечтательно, тут же посмеивается: — Локи не любит эту историю, потому что считает, что никто из его знакомых в неё не поверит, но это правда. Я просто увидел его и… Влюбился.       Тор проговаривает это слово с чувством, с нежностью и какой-то обыденностью, будто не было для него ничего более правильного, чем полюбить Локи, увидев лишь единожды. И Локи еле удерживает себя, чтобы не вздрогнуть, а изнутри все мгновенно дергает, скручивает почти реальной тошнотой. Тор лжёт так грамотно, что лжи в его движениях, в его словах не удается увидеть даже Локи, и это ощущается возмутительно и восхищающе одновременно.       Если бы Локи не знал реальность в лицо, он бы, пожалуй, поверил ему. Поверил, если бы Тор, конечно же, не был альфой. Альфам Локи не доверял.       — Да… Есть у него такая черта. Он чрезвычайно любит недооценивать собственную привлекательность, — Тони хмыкает коротко, глядя лишь Тору в глаза, а после медленно, будто бы соглашаясь принять все Тором сказанное, моргает. И отпивает немного виски, пока Локи отвлекается на него, на его слова. От Тони они звучат не так, как звучал комплимент от Нила: в них больше какой-то дурной сварливости и полумёртвого желания когда-нибудь увидеть момент, когда Локи признаёт, что был не прав. Признавать этого Локи не собирается уже точно. Все его тело, весь его рост и вся его внешность были буквально созданы для того, чтобы сделать его уникальным и уникально уродливым для остальных. Будь те существа альфами, бетами или омегами, он никогда им не нравился. И это было хорошо, потому что безопасно.       — Или люди вокруг меня чрезвычайно любят лебезить и притворяться слепыми, когда им это выгодно… Ты правда желаешь снова начать эту дискуссию, Тони? Я все еще могу составить для тебя список из сотен оскорблений, которые я в месяц получаю от обслуживающего персонала, таксистов и случайных прохожих, — отставив бокал на стол, Локи подаётся вперёд и упирается в его поверхность локтями. Его взгляд прикован лишь к Тони, что только губы коротко, еле заметно кривит: он терпеть не может спорить с Локи, потому что никогда ему не удается того переспорить. И тем не менее спорит ведь! Снова, и снова, и снова… Локи всматривается в его лицо, пока Тони отставляет на стол свой рокс. У него не видно седины в висках, но Локи прекрасно знает, что у Тони чрезвычайно хороший парикмахер, и уже не удивляется. Парикмахер, тренер, диетолог… Годы берут своё, только кто им это ещё позволит — не Тони, которому перевалило за четвертый десяток с пару лет назад, уж точно. Он все еще выглядит свежим и полным сил.       — Мне не нужен этот твой выдуманный список, но если ты так настойчив… — Тони подаётся вперёд тоже, ставит локти на стол и поднимает к Локи глаза, сплетая пальцы рук над пустой тарелкой. Локи не вздрагивает и больше обыденного не напрягается: Тони его не ударит. Эта аксиома тверда и незыблема, будучи проверенной не только временем, но и конфликтами, случавшимися между ними. Их было лишь несколько в разные моменты времени, но каждый раз они были масштабными, до криков и бранной ругани. В единый раз Локи пытался отказаться от повышения, не желая, чтобы его считали поднявшимся за счёт альфы, в какой-то другой Тони был несогласен с новой политикой Regeneratio, которую Локи хотел ввести… Но ни единого разу Тони его не бил. Не замахивался даже. Не атаковал феромоном, пускай несколько раз разъярялся настолько, что после его ухода Локи приходилось ещё несколько часов проветривать свой номер в Epoque Hotel. Но все же Тони был… Фактически он не мог быть папой, и все же он будто бы заменил ему их обоих, и папу, и отца. Локи думать об этом не любил, потому что эти мысли придавали Тони слишком много важности. Но реальность была таковой, и в этой реальности, выдержав небольшую паузу, Тони произнёс: — Скажи мне лучше, как этому романтику удалось убедить тебя? Потому что я тебя знаю. Ты за своё будешь до хрипоты орать, но не отступишься, пока сам не передумаешь.       Быстрым движением кивнув в сторону Тора, Тони глаз не отводит. А Локи только чуть удивленно бровь вскидывает. И мгновенно понимает: он допустил только что самую глупую, самую бездарнейшую ошибку из возможных.       Где-то сбоку бесцветно хмыкает Тор, но Локи к нему не оборачивается. Он смотрит лишь на Тони, глядит ему в глаза. И пытается за секунды придумать, что могло бы, нет, правда, что действительно могло бы убедить его. В голову, будто в издевке, не лезет ничего путного, только Сигюн, который время от времени мелко возмущается неуместности некоторых его обыденных нарядов на определенных мероприятиях, или, может, Баль, который временами сетует на его совершенно не симпатичную «мордашку». Огун чаще всего молчит, но, впрочем, Огун ведь работает на него — вертикаль власти не позволяет ему высказываться хоть сколько-нибудь негативно. Это же касается Брока, всех других его, Локи, подчинённых альф и омег, и всех, кто приходит в реабилитационный центр и узнает, что он там главный… Локи не может сказать, что его любят там, лишь игнорируют его инаковость, воспринимая не как омегу. Как начальника, работника или спасителя в какой-то степени.       Тони задаёт ему вопрос о том, как Локи мог поверить Тору, и Локи не может придумать для него достойного ответа. В реальности он Тору не верит и верить не начнёт уж точно. За пару месяцев, — огибая мысленно все связанное с постелью по широкой дуге, конечно же, — его нервозность поуляжется, Тор примелькается взгляду, большинство его повадок будут уже известны Локи и он будет чувствовать себя спокойнее. Но верить больше не станет уж точно.       И Локи пытается представить, что было бы, если бы их история, выдумка, блажь, являлась бы правдой. Тор бы увидел его в NOR, влюбился бы с первого взгляда… Пожалуй, Локи не поверил бы ему сразу, — если бы только мог предположить, что согласен влюбиться в альфу в ответ, конечно, — но многое бы зависело от Тора. Почти все зависело бы…       Потянувшись назад, Локи переводит свой взгляд к Тору. Тот смотрит на него неощутимо уже, похоже, какое-то время и явно лжёт собственной расслабленностью, что читается на его лице. Локи глядит на него, проходится взглядом по лбу и соломенным, густым бровям. У Тора голубые глаза, красивые, точно красивые, но такой красоте доверять — себе дороже. Потянувшись ниже взглядом, Локи задевает им чужой кончик носа, после скатывается на щеку и куда-то к шее. Тор вновь в костюме, совсем как вчерашней ночью и… Неожиданно вспомнив мелкий кусочек их полуночного диалога, Локи фыркает смешливо, жмурится, а после и вовсе смеется негромко, свободно. Ему вспоминается Тор, который держит в руке одну из его, Локи, кружек, и говорит:       — Меня чрезвычайно привлекают твои чашки.       Кажется, в тот миг речь шла о комплиментах как раз, и Локи смеется. Вчера это позабавило его тоже, но много меньше: он был чрезвычайно уставшим после нового дня да к тому же позднее возвращение Тора добавило некоторого напряжения. Локи не беспокоился за него, но беспокоился из-за его отсутствия — если бы с Тором что-нибудь случилось, что-нибудь типа смерти, к примеру, у самого Локи мгновенно прибавилось бы сотня-другая нежеланных забот, по расторжению контракта и поиску нового альфы в значительно сократившиеся сроки. Сейчас же, вспомнив о том их разговоре, Локи смеется сам с собой, головой качает. Пожалуй, такой чуши он бы поверил и правда — она была чрезвычайно искренней, непосредственной и забавной.       — Он аппелировал фактами, Тони, — кое-как отсмеявшись, Локи распахивает глаза и вновь смотрит на альфу, с которым говорит. Тот за секунды чужого смеха стал, кажется, глядеть лишь более цепко. Только цепкость эта Локи ничуть не пугает. Он садится ровнее, вновь опирается о стол и добавляет: — А не пытался убедить меня в том, что я не умею принимать комплименты, или в том, что я чрезвычайно недоверчив.       Тони поджимает губы и хмыкает. В его глазах видно раздумие, неспешный перебор одному лишь ему известных идей. Только ни единой он не произносит, оставляя их все себе и говоря:       — Фактами значит… — и его голос звучит с недоверием, пока коротким движением в роксе, вновь подхваченном альфой в ладонь, мелко плещется виски. Локи отклоняется, откидывается спиной на спинку высокого стула и усмехается, не прикладывая и единого усилия, чтобы его усмешка не выглядела победоносной. Пусть будет такой, пусть Тони увидит, что Локи знает, что делает, и чувствует себя в этом уместно. Увидит он, конечно, иное — эту поганую, липкую и лживую влюбленность и все, что с ней связано; но Локи это не заботит. Когда Тони поворачивает голову к Тору, Локи чувствует себя победителем. А после слышит вопросительное: — Тор?       И его собственный взгляд перескакивает к Тору мгновенно. Без ужаса и без страха, но в ожидании: от того, что тот скажет, будет зависеть конечный исход разговора. И вера Тони… Они либо получат ее, удержат в тайне суть их общего на двоих контракта, либо все потеряют. И тогда придётся лгать ещё крепче или пускаться в объяснения — ни того, ни другого Локи делать не желает. Тони не знает об угрозе Лаувейя, о Видаре да оставленном им у Локи на затылке шраме знает, но никогда омега не углублялся с ним в разговоре в тот злосчастный вечер, и именно так и должно оставаться во имя его, Локи, собственного спокойствия.       Которое пропадёт мгновенно, стоит только суматошному Тони узнать, в какой опасности Локи находится. С него станется и из страны омегу вывезти без спроса и разрешения.       — Прошу прощения, Энтони, но… — Тор чуть качает головой, но не показывает Локи глазами ничего совершенно. За что он извиняется, Локи не догадаться. Ему остается лишь смотреть Тору в глаза, все с той же усмешкой, ставшей чуть мягче, и ждать. Ожидание это неприятное, напряженное, а Тор выглядит слишком расслабленно, слишком уверенно и спокойно. И он улыбается Локи с какой-то дурной нежностью, отыгрывая свою часть постановки идеально, — от этой идеальности Локи мутит, — а после оборачивается к Тони. Пожав плечами, отказывает ему в любых, столь ожидаемых альфой комментариях: — Боюсь это слишком личное.       — Личное значит… — Тони чуть удивленно вскидывает бровь, а после фыркает смешливо. Потянувшись ладонью к лицу, он трет переносицу странным, будто невероятным движением. Бормочет себе под нос: — Кто бы мог подумать… — но Локи слышит, слышит его слова, и изнутри вновь поднимается этот странный смех. Тони явно верит. Он удивлён, но верит, и Локи бросает Тору самодовольную ухмылку. Тор только беззвучно фыркает, успевая до того, как Тони вновь поднимает к ним глаза, но и он выглядит довольным. — А вы двое быстро спелись, да.       Опустив руку, Тони быстрым движением косится на часы, а после вновь смотрит на Тора. В его взгляде появляется некоторая суровость — похоже, доверие к ситуации делает его более напряженным. И он садится ровнее, отставляет рокс на стол. А смотрит только на Тора. Смотрит и ждёт.       — В скором времени мы планируем сыграть свадьбу. Я предложил Локи выйти за меня на днях, — Тор даже не вздрагивает под его взглядом, только вновь улыбается мелко, осторожно. Тони хмыкает, перебрасывает взгляд к одной из рук Локи, на безымянном пальце которой виднеется кольцо, и говорит все также серьезно:       — Я вижу, — а следом вновь возвращается взглядом к глазам Тора. От той мягкости, притворной, незаинтересованной, с которой альфа вошёл в квартиру, не остается и единого следа. Теперь он выглядит более настоящим, серьезным и явно заботящимся о жизни Локи настолько, насколько может. Насколько Локи ему позволяет, если точнее. Все еще глядя Тору в глаза, Тони спрашивает четко: — Кто выбирал кольцо?       Этот вопрос был ожидаемым, и поэтому Локи не удивляется. Он с мягкой усмешкой склоняет голову чуть на бок, а после растягивает довольно:       — Я, — но Тони к нему не оборачивается. Лишь левый глаз прищуривает, все еще смотря на Тора. Его запах уже заполнил, вероятно, всю гостиную, и Локи не реагирует на него лишь потому, что успел слишком привыкнуть к нему за последний десяток лет. Тони не был опасен для него. Но очень и очень хотел выглядеть опасным для Тора. Насколько хорошо у него это получалось, сказать было чрезвычайно сложно.       — Даже так… — пробормотав коротко себе под нос, альфа вздыхает, а после неожиданно скалит губы в усмешке. И на мгновения отмирает, говоря чуть саркастично: — Ох, ну конечно, он бы ни в жизнь не надел что-нибудь вульгарное и с громадным камнем. Умный ход, Тор… — мгновение истекает, и Тони вновь обращается напряжением и стойкостью. Его взгляд, кажется, пытается просчитать все мотивы Тора, все его устремления. На Локи Тони больше не глядит. И задаёт свой новый вопрос: — Кто покупал кольцо?       — Я, — Тор откликается мгновенно, серьезно и четко. И эта его уверенность… Локи бросает ему быстрый взгляд, не получая ответного, и вглядывается в его глаза, в скос его челюсти. Что-то такое металлическое вмешивается в запах феромонов Тони, оседающий на поверхностях и плотной тенью висящий в воздухе. Эта нота принадлежит Тору, но не пытается она ввязаться в драку с феромоном другого альфы, провоцирующего нарочно. На провокацию Тор не ведется, выдерживая единую линию своего поведения умело, грамотно. Пожалуй, он хорош в переговорах и, вероятно, хорош в том бизнесе, которым занимается, вот о чем думает Локи, когда Тони, наконец, удовлетворенно кивает.       — Хорошо, — допив свой виски, Тони отставляет рокс на стол и вновь упирается в поверхность локтями, деловито, целеустремленно. Он быстро смотрит на Локи, пытается спокойным взглядом найти что-то на его лице, но, кажется, не находит. Локи притворяется безмятежным и спокойным, вряд ли имея даже сотую долю возможности сказать, что именно так себя и чувствует. В нем извивается интерес к этому разговору меж альфами и вместе с интересом тем его подергивает лишь малость нервно, напуганно. Но, впрочем, состояние такое для него нормально в любом месте, где присутствуют альфы, и поэтому он не реагирует на него ещё большим скопом переживаний. А Тони, коротко вздохнув, интересуется чуть скептично: — Что дальше у вас по списку? Сначала свадьба, потом дети…       — Пока что только свадьба… — Локи чуть дергает головой, качает ею и отказывается прямо, настойчиво. Даже если бы он хотел и сам беременеть, это было бы для его тела чрезвычайно сложным испытанием. Фарбаути, вынашивавший его с трудом, не дал ему какого-то сумасшедшего в своей выдержке здоровья, и за все те болячки, которых у Локи не было, он мог благодарить лишь себя самого. За все походы по врачам, за все капельницы с витаминами и за проводимые дважды в год обследования. Но беременность… Эта идея была для него сумасшедшей.       И Тони прекрасно знал. Поэтому он не выглядел удивленным, поэтому только кивнул внимательно, серьезно. Лгать ему о том, что великая, якобы, влюбленность превратила Локи в на все согласного ради своего альфы идиота, было бессмысленно — эта ложь была слишком тонка и хрупка. Для ее разрушения было достаточно и единого слова.       Поэтому Локи не лгал, оставаясь в истоках все же самим собой. И Тор не стал лгать тоже, поддерживая их пятилетнюю легенду о попытке обрести то самое счастье, крепко навязанное социальными структурами большинству омег, бет и альф.       — Пока что… — обернувшись к Локи с мягкой усмешкой, полной притворной, грамотно отыгранной надежды, Тор тянется к нему медленным движением руки. Локи позволяет. Ему вновь хочется отшатнуться, ему вновь хочется дернуть рукой и отобрать ее себе назад, но он позволяет Тору коснуться своих пальцев, позволяет ему взять себя за руку тёплым, уверенным прикосновением.       Тони глядит на происходящее, неопределенно хмыкает, но не язвит и не пытается уличить их во лжи, а значит все-таки верит. Локи дает прикосновению отжить пять минут: пока Тони вновь задаёт какие-то вопросы, пока они обсуждают подходящий к концу свадебный сезон, возможную дату и не столь большой выбор мест для проведения торжества, Локи лишь отсчитывает секунды. Он чувствует, как от нервозности у него противно начинает потеть ладонь, а ещё чувствует, как Тор медленным, будто автоматическим движением поглаживает его большим пальцем где-то у запястья, с тыльной стороны — это определенно добавляет в Локи лишь больше нервозности, но он держится. Улыбается, обсуждает с альфами свадьбу тоже, и все считает, считает, считает. В единый момент, когда Тони заводит речь о свадебных подарках, а после косится на часы вновь, Локи медленным, неторопливым движением вытягивает свою ладонь прочь. Тор не удерживает, занятый собственным монологом, и к нему даже не оборачивается, а омега только старается, чтобы бегство его выглядело незаметно. И тут же утирает по-мышиному влажную ладонь о тканевую салфетку, лежащую подле тарелки.       Какого-то определенного ответа на вопрос о желанном подарке на свадьбу Тони так и не получает. Локи лишь плечами жмет, — глубоко внутри думая о том, что лучшим подарком для него было бы свадьбу не проводить вовсе, — Тор не дает конкретики тоже. Не проходит много времени, как ужин завершается, Тони сетует на возраст, на позднее время, но Локи ему не верит — с пару минут назад он слышал короткую вибрацию пришедшего сообщения у альфы в кармане. У него явно на этот вечер ещё было запланировано свидание. И хорошо, если одно.       Проводив гостя до двери, Локи дожидается, пока альфы вновь пожмут друг другу руки, коротким движением машет Тони прощально. Они никогда не обнимаются, не жмут руки и в принципе физически контактируют достаточно редко. Самому Локи это чрезвычайно нравится, пускай Тони и близок ему, очень важен для него, между ними нет этого дурного налета бесконечно любящих друг друга, постоянно тискающихся родственников не по крови и какого-то привкуса безмятежной семейности.       Потому что у них есть реальность, отсутствие Фарбаути и присутствие Лаувейя со всеми его связями и устремлениями. Баловать себя иллюзией безопасности для них, для них обоих, не только для Локи, занятие определенно бессмысленное.       — Похоже, я ему не понравился, — потянувшись долгим, засидевшимся движением, Тор стряхивает с плеч пиджак и спокойным движением руки тут же ловит его, не давая упасть на пол. Локи только-только закрыл входную дверь на все замки, только-только обернулся, и теперь приваливается к ней спиной, наконец, вздыхая. Его сознание само собой ставит мысленную галочку: первый спектакль из трёх отыгран, будто бы даже идеально. Завтра, вероятно, Тони ещё позвонит ему, уже лично спросит что-то сверх того, что выспрашивал сегодня, но ничего нового Локи ему не ответит точно. Хотя, быть может, Тони и не позвонит.       Локи очень на это надеется — его жизнь все еще не крутится вокруг всего связанного с Тором и отрываться от работы ради того, чтобы отказать Тони в удовлетворении его любопытства, он не станет.       — Ему никто не нравится, кроме него самого, — потянувшись вперёд, чтобы встать ровно, Локи неожиданно вспоминает, как ехал в машине Тора в Epoque Hotel после подписания договора. Тогда ему казалось немыслимым просто удержаться от того, чтобы Тони не набрать, не связаться с ним, не выискать у него поддержки и помощи, а теперь… Потянувшись взглядом к Тору, он видит, как тот зевает, мелким движением свободной кисти прикрывает рот и жмурится. Высокой, светловолосый, опасно-красивый и просто опасный, он стоит в нескольких шагах впереди, и Локи чувствует вновь все тот же тлеющий, пульсирующий свет где-то в конце длинного, эфемерного, темного коридора. Тот свет пахнет металлом, но и чем-то ещё, чем-то неопределимым, чем-то чрезвычайно важным. Когда-нибудь Локи дойдёт до конца, раскроет эту сумасбродную, дергающую его изнутри интересом тайну, но пока он лишь смотрит. Смотрит и понимает, что ни единый раз за сегодня не подумал о том, чтобы попросить у Тони помощи, чтобы всего-всего ему рассказать. И это должно было бы пугать в своей глубинной сути, — он действительно мелко-мелко начинал привыкать к Тору, знакомясь с ним ближе, — но уже не пугало так же сильно, как раньше. Пускай Локи прекрасно и без подсказок будущего знал, что ждало его впереди: чужая жестокость и насилие. Но тут Тор хотя бы был связан брачным контрактом… В отличие от Видара, чьи руки Лаувей самолично развязал ещё давным-давно в отношении самого Локи. — К тому же, разве это так важно?       — Нет, — Тор качает головой, уже отзевавшись, и плечами поводит. Ну точно расслабленный, неспешный лев. Локи фыркает в ответ собственной мысли и все-таки встаёт ровно. А после делает шаг, второй… Он проходит мимо Тора, собираясь собрать грязную посуду, отправить ее в посудомоечную машину, а остатки конфи убрать в холодильник, и видит прекрасно, как тот смотрит на него несколько секунд с какой-то позабавленной усмешкой. Локи не оборачивается, уже лопатками слыша негромкое, заинтересованное: — С чего ты так смеялся в середине ужина?       — Вспомнил твои детские фотографии, Тор, — ответ приходит ему в голову сам собой, наконец, стоящий, хороший, вкусно-колючий, и Локи ухмыляется сам себе. Его плечи распрямляются, голова поднимается выше. Тор медлит разве что мгновения, а после торопится окликнуть его притворно возмущённо и будто бы доверчиво:       — Что? Откуда у тебя мои детские фото?       Локи позволяет себе вновь рассмеяться. ~~~       У Тора красивые руки.       Локи подмечает это мимолетом, когда они останавливаются на последнем светофоре, поджидающем их на выезде из города. Он следит за перебегающей пешеходный переход дворнягой глазами и когда та скрывается из виду на другой стороне улицы, просто перебрасывает свой взгляд к рукам альфы, что лежат на руле. Они спокойны и расслабленны, нет движений, нет этого суетливого ожидания и торопливости. Руки Тора никуда не спешат.       Локи замечает, что всматривается уже какое-то время, с десяток секунд или больше, в тот миг, когда крепкие, золотистой кожи пальцы обнимают руль крепче. Черная Mazda 6, любимица Тора, как теперь Локи знает, — хотя ему эта информация и не нужна вовсе, но отчего-то она ощущается уместной, —продолжает свой путь, не вздрагивая, не срываясь вперёд, а лишь неспешно прокатываясь шинами по асфальту, прежде чем набрать скорость.       Тор водит уверенно, ненапряжно, и Локи заметил это ещё в тот раз, когда они поужинали в NOR и поехали в MacAuto по его просьбе. Оказавшись за рулем, Тор был сам собой воплощением этой немыслимой, недоступной для сознания омеги уверенности.       И было в этом что-то…       Локи не мог дать этому названия, но был уверен, что у этого нечто был аромат металла. Он осел ему на самый кончик языка ещё где-то вначале, быть может, и избавиться от него сейчас уже было немыслимо. Пожалуй, Локи мог бы сказать, что в альфе была эта странная, львиная расслабленность. Он мог быть опасен, — и все еще был, где-то там, своим образом запертый в сознании Локи, — но большую часть времени он был неспешен.       Поняв, что он пялится слишком уж долго, Локи отворачивается к окну и только ерзает стопами на сиденье автомобиля. В прошлый раз, забирая его из Epoque Hotel, Тор не сказал и единого слова о том, с каких это чертов Локи стряхнул обувь и забрался на его сиденья с ногами, и в этот отмалчивается тоже. Не смотрит даже осудительно, просто позволяет, а Локи не понимает, чувствует это непонимание внутри себя, только к нему не оборачивается.       Пока они едут, — без болтовни и разговоров, каждый явно думает о своем, — в его сознание расселяется Лаувей — от одного края до другого. И Локи, желая больше жизни изжить его прочь, не может все же с ним справиться.       Они выезжают за город. Послеполуденное солнце середины осени припекает лишь самую малость, деревья только-только начинают желтеть. Локи стоило бы спросить точный адрес особняка родителей Тора ещё до выезда, но он не сделал этого. Не помыслил просто, что Тор может вывести его прочь из города и причинить ему вред, но в моменте, уже сидя в машине и слыша шорох концов пояса от его плаща, что трутся о сиденье да пол, сам же от себя открещивается тем, что в его телефоне все еще включена геолокация. Каждые несколько часов Сигюну на телефон приходит смс-ка с его местоположением. Если что случится, Сигюн узнает, увидит, вызовет Брока по прямой линий, не обращаясь окольными путями да номерами в Regeneratio. Если что случится…       Сигюн знает, что сегодня встреча семей. Это можно было бы назвать семейным обедом, но в последние годы Локи не был уверен, что хоть кого-то из собственных родственников мог чувствовать семьей. Называть мог как угодно, конечно же, с названиями все всегда было проще, но чувства его были иного толка. И пускай с далекого детства вся для него было ясно да кратко в отношении отца да самых старших братьев-альф, до последнего Локи обращался в сторону Бальдра с неким подобием любви. Конечно, он и злился на него за его беспечность и за ту, иную, жизнь, что ему выпала, и восхищался его слабоумию да отваге в определенные моменты, но вместе с этим любил, доверяя какие-то крохи своего собственного мира.       После информации, что пришла ему со словами Тора несколько дней назад, доверие это, казалось испарилось окончательно. Не сразу, далеко не сразу, но в ту ночь, уже распрощавшись с альфой, перебросив друг между другом пару колкостей перед сном, он улёгся в постели и почувствовал легкую, невесомую досаду. Конечно, Локи знал, что Бальдр может растрепаться о случившемся, — о том приходе сумасбродного омеги, — Тюру и Бюлейсту, и он был готов к этому, а все же… Отчего-то Локи казалось, что этот новый этап его жизни зародит в людях вокруг него какие-то крохи уважения. К его ситуации, к его обстоятельствам, к его фиктивным отношениям и фиктивной же помолвке. Не в Сигюне, конечно, ведь тот всегда, каждое мгновение своей жизни был к самому Локи уважителен и бережен, да и вряд ли в Тони — тот был колючей занозой в заднице, но и он знал границы.       Но в отношении Бальдра у Локи были определенные ожидания. И до тех ожиданий Бальдр явно недотягивал.       Найти и обозначить кого-то ещё, кто мог бы слить Тюру и Бюлейсту информацию о Джейне, Локи не мог, сколько бы не думал. И в том, что это были именно они, не сомневался тоже. Из тех, кто был в его подчинении, такое могли бы сделать разве что Брок со своими альфами да Огун, но ни тот, ни другой, не посмели бы навредить омеге без прямого указания.       Того самого указания, которого Локи никогда бы не отдал.       Потому что Джейн был сумасбродным, больным на чувства глупцом, но Локи не верил, что он был злыднем. Такие иллюзии и полумеры для него, пожалуй, могли быть губительны, особенно потому, что Джейн уже приходил по его жизнь и был чрезвычайно упрям в том, чтобы ее забрать. Но Локи не желал верить в то, что он был злыднем. И не обладал привычкой окружать себя альфами, которые посмели бы навредить и единому, даже самому сумасбродному омеге из существующих.       Но даже не обладая ею, этой бездарной привычкой, прямо сейчас он мчал в машине, ведомой Тором, по окружной в сторону пригорода Бухареста, чтобы заявиться на встречу семей. Там его ждали родители Тора, Фригг и Альфёрд. Там его поджидали Лаувей, Тюр и Бюлейст да Баль. И, если бы вся эта фикция была истиной, если бы весь этот балаган, устроенный им на пару с Тором, был правдой, Локи отчего-то был уверен — он чрезвычайно переживал бы перед встречей с чужими родителями.       В реальности, стоило им проехать последний светофор на выезде, он отвернулся к окну и крепче обнял колени руками. У Тора были красивые, неспешные руки, и о них, — о руках альфы, о мертвые боги, его жизнь была абсурдным балаганом, — было думать много спокойнее, чем о предстоящем дне. Они с Тором уже договорились, ещё утром, за неожиданно, пускай и ожидаемо общим завтраком, что задержатся там край часа на четыре. Потому что Локи не желал тратить почти весь свой выходной на нервотрепку, а у Тора была ещё работа, которую ему пришлось взять на дом из-за их ужина с Тони, случившегося в середине недели.       Что было удивительным, Тор не сказал и единого обвинительного слова о том, что ему пришлось перенести несколько встреч и сдвинуть собственное расписание ради этого ужина. Это было очевидно, что завтрашний рассвет, но он совершенно не обмолвился об этом. И ни единого раза Локи не упрекнул.       Прикрыв глаза, Локи вздыхает и укладывается щекой на колени, стоит только им окончательно оказаться на окружной. Джинсовая ткань тёплая, нагревшаяся на солнце, забредающем мимолетом в салон через окно, и его мысль, откликнувшись на тепло, устремляется в тот момент утра, в котором Локи не смог заставить себя даже помыслить о том, чтобы надеть нечто хоть сколько-нибудь нарядное. Этого будто бы и не требовалось, пускай Тор вновь был в классике — чем больше времени проходило, тем чаще Локи начинал ловить себя на мысли, что она мозолит ему глаза. Все эти выбеленные рубашки, идеально сидящие костюмы… Тор был красив не только руками, и эта красота его, обыденная, не исключительная, но от того не менее заметная, была опасна.       Красивым альфам в нынешнем мире альф, созданном для альф, с рук спускалось много больше чем всем остальным, кем бы они ни были.       Говорить Тору об этом Локи, конечно же, не собирался. Он никогда не был столь расточителен на комплименты, как тот же Нил, хотя бы: спустившись перед выездом на первый этаж, чтобы забрать пакет документов, что оставил ему Пеппер, Локи вновь получил комплимент. Уже второй. Теперь лично, глаза в глаза.       Это было приятно. И чрезвычайно неловко все еще, но во второй раз неловкость эта сгладилась будто бы самим присутствием Нила. И отсутствием рядом Тора с этими его многозначительными усмешками да произносимым вслух:       — Ты смущён… Это мило.       Нил не усмехался. Его взрослая, интеллигентная непосредственность будто бы доращивала самого Локи до того же уровня за мгновения, стоило только ему пересечься с консьержем взглядом. И комплимент его, сам собой, тут же становился менее неловким, ненавязчивым и спокойным, будто короткий разговор о погоде. Он нёс тепло, не нарушая границ. Он не нёс разрушения.       Лишь коротко наткнувшись на это слово, единое, неуживчивое, разум Локи тут же перескакивает к Лаувейю. Вот уж кто точно не просто был создан ради того, чтобы разрушения нести — он взрастил вокруг себя целый разрушительный микромир. И лучше бы уж Локи думал об этих бессмысленных, неспешных руках Тора, чем об отце, встреча с которым ждала его впереди, где-то там, за близким или далеким поворотом.       Об отце было думать тошно. И чрезвычайно страшно.       Но не думать о нем, уже наткнувшись на новую, дурную мысль, было теперь невозможно. Не думать, не загадывать, не нервничать… Локи не желал устраивать конфликта и, вероятно, того можно было не ждать: Лаувей чрезвычайно заботился о своей репутации за пределами собственной территории и отнюдь не был склочен. А все же Локи ждал. Ситуация, которую создал он, ситуация, что разрушала все планы Лаувейя касательно Видара, все его планы на саму жизнь и права Локи, была глобальной.       Брачный контракт уже был подписан.       И пускай в последние десятилетия омеги получали все больше и больше прав, в случае недееспособности Локи, — случайной или созданной кем-то намеренно, — слово Тора было теперь было решающим. Не слово отца-альфы, как ближайшего, родного по крови опекуна, а именно Тора.       Как сильно это могло выбесить Лаувейя, Локи даже не хотел загадывать. Потому что он боялся, он был силён, но чрезвычайно слаб пред отцом и его связями. И пускай не было у Лаувейя возможности уже остановить Локи, — или вызнать о брачном договоре, — только это было иллюзией. Он все еще мог начать мешать им с планированием свадьбы, мог начать выставлять условия семье Тора… Локи не нужно было ни приданное, ни отцовское благословение. Ему не нужно было ничего, кроме единой малости — чтобы его только, блять, уже оставили в покое.       Рассчитывать на это, правда, было бессмысленно.       Его кровь стоила чрезвычайно дорого.       — Если мы не выйдем в ближайшие десять минут, боюсь, мой папа придёт за нами сам…       Голос Тора, негромкий будто нарочно, прорывается куда-то в сознание задумавшегося Локи, и тот не слышит слов, но слышит саму интонацию. И слишком резким движением поднимает голову, неожиданно понимая, что они приехали. Приехали уже какое-то время назад, а он и не заметил.       — Ох… Мы уже приехали, — на язык рвётся банальность, очевидность происходящего, и он суетливо спускает ноги с края кресла. Стопы тут же ныряют в расшнурованные, бежевые кроссовки, Локи склоняется, чтобы завязать их. И сам чувствует, как быстро, нервно движутся его пальцы, ворот чёрной водолазки чуть впивается в горло, а только одернуть себя омега не может. Где-то на щеке чувствует взгляд Тора: он смотрит пристально и спокойно.       — Ты нервничаешь… — Тор говорит и констатирует факт, а Локи только морщится, затягивает второй бантик и распрямляется. Ему хочется огрызнуться, а лучше бы послать Тора бранным словом, но он удерживает себя. Прикрывает глаза, пальцами прочесывает прядки волос. И вдыхает поглубже.       За окном раскрывается большая, ещё цветущая клумба, за которой явно хорошо ухаживают. Вокруг и изнутри ее изрезают дорожки одной ширины, чтобы могли прохаживаться двое, а где-то впереди, почти ровно напротив ворот въезда, расположилась беседка. С левой стороны стоял четырёхэтажный, светлых стен особняк, и уже распахнув глаза, уже обернувшись к окну да уложив ладонь на ручку двери, Локи оглядывает его весь. По третьему этажу бегут увитые металлом поручней балкончики, а на первом видна широкая, свободная терраса.       Тор говорит:       — Ты правда ни разу не был во Франции?       Локи оборачивается быстрым, коротким движением и тут же натыкается на притворно мягкий взгляд Тора. Не понять, что тот делает, слишком сложно, и омега только кончиками пальцев перебирает воздух, а после фыркает почти смешливо. Одна рука Тора все еще лежит на руле, а где-то за ним сквозь окно виднеется пара других машин, стоящих на парковке. Ещё дальше высокий, кованный забор — он огибает всю обширную территорию особняка, лишь в едином видном Локи месте смыкаясь двухстворчатыми воротами. Те уже успели закрыться за ними, автоматические или быть может управляемые откуда-то изнутри дома.       — Я знаю, что ты пытаешься сделать, — потянувшись взглядом вновь к лицу Тора, Локи качает головой. Тор только хмыкает, отводит глаза — это его признание, его правда. Локи говорит: — Не нужно пытаться отвлечь меня. Я в полном порядке.       — Мы сидим уже почти двадцать минут в машине. Факты говорят сами за себя, — пожав плечами, Тор переводит взгляд куда-то Локи за плечо, тоже осматривает территорию. Солнце светит, не ослепляя, но одаряя теплом клумбы, дорожки и землю. Машина не нагревается, спрятавшись в тени ветвистого, высокого дуба, что был посажён прямо перед носом парковки, похоже, не случайно. Тор продолжает: — Мои родители будут рады с тобой познакомиться…       Он продолжает, только не понимает совершенно, что Локи ничуть не волнуется на счёт его родителей. Лишь Лаувей — вот кто вызывает в нем все это напряжение, все волнение и панику, пытающуюся подняться из глубин сознания. Локи не видел его несколько лет, с момента, как сбежал из семейного особняка, купил собственное жилье и начал работать на Тони. Только не обманывался совершенно в том, мог ли за эти годы Лаувей измениться. Вероятнее, он остался таким же, как был, либо ожесточился.       И Локи не мог противостоять этому. Сколько бы ни взрослел, столько бы сил ни прикладывал, чтобы стать независимее, крепче, он все еще оставался омегой. Если бы Лаувей решил ударить его, Локи не смог бы защититься. Не из физической слабости, лишь по велению этой внутренней дрожи, что жила эфолюционно в любом существующем омеге и в каждом втором, быть может, бете. Эта дрожь шептала о том, что альфа сильнее. Она шептала о том, что альфа прав, альфе нужно покориться и противиться нельзя ни в коем случае.       Каждый раз, когда альфа атаковал омегу феромоном, этот шепот обращался внутренним, повелевающим криком.       И Локи не желал вспоминать, как именно он звучит.       — Я тоже буду рад познакомиться с твоими родителями, Тор, — Локи отвечает, не врет, но и не улыбается вовсе. И интонация его передаёт все его чувства явно, настойчиво. Тор будто бы даже понимает, только Локи не дает себе вглядеться в его лицо, разворачиваясь прочь и покидая автомобиль.       Где-то там в салоне невесомо и невысказанно повисает единое: отнюдь не родители Тора заботят Локи на самом деле. ~~~