Королевская роза

Рассвет мягко опустился на улицы дорог и косые переулки, окутал своим неярким свечением парапет и планшеты недостроек, нерешительно заглядывал в окна, но умирал, так и не достигнув тяжелых занавесок, укрывающих от восходящего солнца людей, сладко посапывающих в своих теплых постелях. Саске встретил его на набережной, слегка поморщившись. Солнце лениво выкатилось из-за горизонта, такое величественное, такое красивое, но такое холодное. Восход солнца означает начало нового дня: еще одна тяжелая ночь позади, грязные танцы позади, возбужденный шепот позади, унижающие прикосновения позади, противные поцелуи позади, презираемые связи позади, удушливая волна ненависти позади. Позади, но стоит лишь солнцу скрыться за горизонтом – и все повторяется вновь и вновь, и пять раз за ночь – не предел. Замкнутый круг разврата жжет и калечит уже и так мертвую душу, и лишь утром просыпается отголосок той, прежней жизни, к которой хочется вернуться. И только тогда хочется верить и надеяться, что все наладится, опять станет как и было, и все, что пережито, забудется как страшный сон. Утром Саске пришел в теплый дом, где его уже ждала Хината, суетившаяся вокруг плиты. Легко поцеловав в миг порозовевшую щеку девушки в знак приветствия, молча он сел за стол и стал лениво наблюдать за ее ловкими движениями. Легкая грусть заволокла его сердце, ведь это не то, чего он хотел, его проблемы не должны были отразиться на Хинате, но все-таки… Уж выцвели ее необычайные волосы магического темно-сливового оттенка, потеряли они свою мягкость и шелковистость, стали жесткими, как солома. Уж и лицо ее утратило живой румянец и благородную бледность, стало серым и безликим, под глазами залегли темные круги – следы бесконечных бессонных ночей, исчез былой озорной огонек в ее взгляде, не светится, не лучится, не сияет она больше безудержным счастьем. Улыбка, что была ее частой гостьей, померкла, оставив за собой лишь жалкое подобие горькой усмешки. Только глаза ее ничуть не изменились: все такие же, светло-серые. Ее взгляд, устремленный вдаль, хоть и утратил свою веселость и мечтательность, но, несмотря на всю тяжесть такой жизни, даже в глубоком отчаянии ее глаза все равно отражают одинокий лучик надежды. Одно это не дает утонуть в глубинах ада и не сгореть заживо. Саске чувствовал себя виноватым, глядя в ее глаза, даже несмотря на то, что в произошедшем его никто не винил. Ну не такой она была раньше! Стала совсем уж обычной серой массой, ничего из себя не представляющей на вид. И теперь лишь некоторые близкие знали, насколько безгранична щедрость и красота ее души. Она пришла в этот дом совсем другая, незапятнанная. И Саске, вспомнив тот облик, которым был пленен много лет назад, невольно ухмыльнулся, ведь не такая была эта девушка, она заставляла улыбаться всех, кто ее окружает. *** Восемь лет назад - И с кем на этот раз ты меня хочешь познакомить, Итачи? – спросил Саске, лениво наблюдая за тем, как брат тщательно приводит себя в порядок. - С девушкой, – с легкой усмешкой ответил парень и кинул расческу в младшего брата, - причешись, ты лохматый! «Ясное дело, что не с парнем!» - хотел было сказать Саске, но благоразумно промолчал и, поймав расческу, провел ей по волосам. Как бы он ни старался, он не мог уложить еще сильнее топорщащиеся пряди на затылке, он лишь больше наэлектризовал волосы, отчего они вставали дыбом. - Когда-нибудь я побрею тебя наголо, - пробормотал Итачи и, выдавив немного пенки на ладонь, провел по непослушным волосам брата, прилизывая их назад. - Когда-нибудь ты облысеешь и забудешь про всю эту женскую дребедень, – в тон ему ответил Саске, пытаясь скинуть с себя чужую руку, тем самым создавая возню. Дурашливо борясь друг с другом, братья позабыли о том, что гостья уже на подходе, и вспомнили о ней лишь когда раздался звонок в дверь. Мигом придав себе серьезное выражение лица, Итачи жестом отправил Саске открывать дверь, а сам впопыхах стал поправлять свою рубашку и съехавший набекрень галстук. Брюнет, фыркнув, прошел в коридор, открыл дверь и так и замер, стрелой в сердце пораженный. На пороге стояла девушка необычайной красоты, Саске едва подавил румянец смущения, мазнувший по его щекам невидимой кистью, и, преодолев внезапную робость, посторонился, пропуская девушку внутрь дома, и представился: - Учиха Саске, брат Итачи, очень приятно! – как скороговорку выдал он. - Хьюга Хината, – запинаясь, очень тихо ответила девушка и робко улыбнулась. Она была чиста и невинна, как первый снег. На ней было белоснежное платье до колена с узором в виде падающих лепестков чайной розы, не слишком глубокое декольте подчеркивало ее пышную высокую грудь, шею же украшал шелковый платочек, завязанный бантиком. Она была похожа на фарфоровую куклу, с которой нужно обращаться с особой бережностью, дабы не разбить. Ее по-детски наивное лицо и мягкая нежная улыбка заставили бы любого парня преклонить перед ней колено. Длинные волосы насыщенно-сливового оттенка обрамляли ее благородное лицо и струились локонами вдоль талии, мимолетно очерчивая ее хрупкий стан. Сама девушка была худенькой и стройной, но в то же время во всей ее натуре чувствовалась стойкость, надежность и целеустремленность, сродни решительности закаленного духа. Рассматривая девушку, Саске не сразу заметил, что появился брат. Совсем невысокого роста, она едва дотянулась до щеки Итачи и, обняв парня за шею, робко прикоснулась к ней пухлыми алыми губами. Итачи обнял девушку в ответ, поднял ее в воздух и закружил в вальсе, весело смеясь. Саске наблюдал за этой картиной с легкой улыбкой на устах: минутная робость прошла, и пусть он не знал ее, но уже тогда был уверен в чистоте и благородстве ее мотивов. Наконец Итачи поставил девушку на пол и взял ее маленькие ладошки в свои. И тут Саске заметил нечто таинственное в их глазах: они смотрели друг на друга так нежно, интимно-доверительно, словно весь мир давно разделили пополам. Смутная догадка озарила лицо брюнета, но слова, сказанные старшим братом тем вечером, повергли его в глубочайшее оцепенение: - Познакомься, Саске. Моя невеста и будущая жена - Хината. Вот так он обрел полноценную семью вновь. *** Наши дни Из потока воспоминаний Саске вырвал тихий голос: - Устал? Завтракать будешь? – спросила Хината, снимая с себя фартук. Саске лишь отрицательно покачал головой и, отвернувшись к окну, закурил. Обида росла в груди с каждым днем все больше и больше, скапливалась в сердце желчью и растекалась по венам, выжигая душу изнутри. Ненависть… Саске познавал ее аспекты с детства. Он ненавидел отца, который убил его мать, он ненавидел Сузуки, мужчину, с которым она спала, ведь если бы он не искусил падкую на лесть замужнюю женщину, ничего бы этого не было! Если бы Микото получше скрывала свою связь, ничего бы этого не было! Если бы Фугаку ее простил, ничего бы этого не было! Они бы были живы и радовались маленькому внуку как лучику солнца в зимний день. Но со временем Саске вырос, его ненависть к отцу исчезла без следа, остались только светлые и выцветшие воспоминания. Память – удивительная штука. Она сглаживает все неровности, все шероховатости, превращает все в ностальгию и заставляет лишь слабо улыбаться оттого, что это было, а не грустить оттого, что это прошло. Так уж сложилось, ничего изменить нельзя. Только уж слишком много для этого нужно времени. Физические раны со временем проходят, а душевные могут никогда не зарасти, но даже если они и проходят, то не бесследно. На сердце навсегда останется рубец, а на душе - выжженные края. Со временем Саске познал последнюю стадию ненависти, дошел до предела, когда кажется, что остается лишь возненавидеть весь мир и сойти с ума в этой треклятой мести, свиться с ней воедино и обернуться против себя же, доводя до края, умирать заживо. Если бы он сумел защитить мать, если бы он не был так жесток с братом, если бы не обижался на него из-за мелочей, если бы не закатывал скандалов в подростковый период, если бы дарил ему тепло и нежность, говорил, как на самом деле любит его, а не демонстрировал показное безразличие, если бы, наконец, послушался его хоть раз – ничего бы этого не было! Миллионы если, и ни одного шанса повернуть время вспять. На душе было так муторно и грязно, что хотелось ее выплюнуть. Он ненавидел, но все-таки пытался искупить свою вину, заменяя брата, он полностью взял на себя заботу о его жене и сыне, помогал всем, чем только можно помочь. Унижаясь каждую ночь, по крупицам ломая свою гордость, но не позволяя сломить ее окончательно, из раза в раз, то нависая над кем-нибудь, то прогибаясь на шесте, раздвигая ноги на железе, он зарабатывал деньги ценой своей практически мертвой души. Самоуничтожение. Не жалкое прозябание в темноте, не одиночество на ледяных улицах, а циничное издевательство над своими надеждами и прошлым: в этом было что-то сладкое, умиротворяющее. Унизить собственную надежду – что может быть отчаяние и что сможет еще лучше продемонстрировать полную от нее независимость? И лишь единственное, что удерживает от окончательного сумасшествия – так это обещание. Саске обещал себе, что во что бы то ни стало вернет счастье семье. Хината снова должна улыбаться, Канаме должен постоянно смеяться, а Итачи должен играть с ним наперегонки, не опасаясь больше за свое здоровье. Только тогда Саске может позволить себе переступить грани рассудка и утонуть в своем вопиющем одиночестве. Им незачем знать, что было с ним за эти три года - крепче будут спать, чаще улыбаться. Незачем, не к чему им все это. Саске сильный, справится. Переживет. Не впервой. Перед ним на стол опустилась чашка кофе, и нежные родные руки обняли его сзади, словно пытаясь скрыть от всего мира в немой просьбе прекратить себя терзать. А тихий голос ласково прошептал на ухо: - Что-то случилось? - Все в порядке, не беспокойся, - ответил девушке Саске. - Итачи звонил, - подумав, прибавил он. Пусть Саске и не видел Хинату, но чувствовал, как напряглись и задрожали мелкой дрожью ее руки, которые он тут же взял в свои, развернулся к ней лицом и шально, по-детски, улыбнулся: - Сказал, что через полгода бегать будет быстрее меня и летать научится вопреки всем законам эволюции. Привет вам передавал большой, скучает. Радостная улыбка Хинаты, без преувеличения, – словно бальзам на душу. Саске с удовольствием отметил, как просветлели ее большие глаза и насколько оживилось выражение лица. Хината преобразилась на глазах всего от нескольких слов, она напомнила Саске бабочку, разбившую плотное стекло прозрачной банки и вспорхнула ввысь заново ощутив вкус свободы полета, переродившись. - Когда он возвращается? – спросила она, не в силах удержать счастливый смех. - Ориентировочно к концу июля, - ответил Саске, сделав глоток бодрящего напитка. - А что еще он рассказывал? – нетерпеливо сказала Хината, будто от его, Саске, слов зависела вся ее жизнь. Усмехнувшись от этой мысли, младший Учиха поведал девушке о приключениях своего брата в Таиланде, после чего проводил девушку на работу, закрыл за ней дверь и отправился спать. * * * Подушка пахла идеальной дезинфицированной свежестью. Саске спихнул ее на пол и повернулся на хрустящих накрахмаленных простынях. Его никто не будил, он, словно по автоматическому щелчку невидимого будильника, проснулся сам, просто открыв глаза. Тело ныло в приятной истоме, разум был свеж и не затуманен пеленой сна. Сладко потянувшись, Саске поднялся, накинул халат на теплое, отдохнувшее тело и стал слоняться по дому, придумывая себе разные занятия и составляя примерную планировку дня. Долго сидеть без дела он не мог - его одолевала скука. На душе было на удивление спокойно. Ему и дышалось легко, и жизнь уже не казалась путанной дешевкой, развернувшись необъятной доской, для игры на которой ему выпали черные фишки. Сон смыл все сомнения, оставляя за собой лишь хладнокровное безразличие. Саске поставил чайник, насыпал в кружку пару ложек растворимого кофе и по привычке добавил щепотку корицы, для вкуса. Нерастворимый кофе он терпеть не мог. Когда чайник закипел, он наполнил кружку водой, добавил молока и помешал ложкой, вдыхая приятный аромат. Взяв с собой напиток, он вышел на балкон и, плотно закрыв дверь, прикурил. Жгучая смесь кофеина и никотина… с этого начиналось каждое утро. Привычный ритуал, повторяющийся изо дня в день, из года в год. Именно такой была его жизнь: автоматизирована до предела. Череда бесконечных унылых дней, цепь однообразных событий и никаких случайностей. Саске, словно давным-давно запущенный механизм, заржавевший, но не сломанный, живет, выполняя одни и те же функции каждый день, который в точности повторяет предыдущий. Никаких изменений – все ровно и стабильно, как часы. И он не пытается что-либо изменить, он привык. Выпив чашку кофе и докурив последнюю сигарету, Саске собрался и вышел из дома, прикидывая в уме, что уроки в школе закончатся через два часа. Через улицу стоял небольшой продуктовый магазин и радовал глаза пестрой вывеской. Туда-то и направился Саске, сжимая в руках немногочисленный список покупок. Парень тщательно следил, чтобы в холодильнике всегда было все свежее и полезное: он никогда не допустит, чтобы Хината и ее малыш питались чем зря. Стремление Саске к порядку было педантичным: в их доме нельзя было найти ни пылинки, ни соринки. Ни одной сломанной розетки. Ни одной перегоревшей лампочки. Он полностью взял на себя хозяйство, в то время как Хината работала с утра до глубокого вечера. Но, несмотря на то, что она образцовый работник, зарплата у нее была не обнадеживающая, так что если бы не Саске, ей бы приходилась сводить концы с концами. Забота о жене брата и племяннике была для Саске сущим удовольствием; ему претила даже мысль, чтобы экономить на них или заставлять Хинату еще и хлопотать по дому, когда с работы та приходит без сил. Ее только хватает на то, чтобы поужинать, провести время с сыном и лечь спать. Закупившись всем необходимым и заплатив по счетам, Саске вернулся домой, чтобы приготовить обед, забрать из школы Канаме, накормить его, помочь с домашним заданием, поиграть, встретить Хинату и отправиться на работу. И так изо дня в день, на протяжении вот уже трех проклятых лет, без передышки. *** Скука - это когда негде спрятаться от себя, а одиночество - когда не с кем. На самом деле мы боимся не одиночества, а скуки и, избегая одиночества, скучаем везде. Наруто скучал. Определенно он не мог долго находиться наедине со своими мыслями и пытался забить все свободное время делами. Это сосущее, гложущее, тянущее вниз чувство не оставляет надолго. Оно терзало и мучило Наруто всю его сознательную жизнь. Быть может – отсутствие верных и понимающих его друзей сказалось, или смерть матери оставила неизлечимую психологическую травму, или безразличие отца неимоверно жалило, а может – и все вкупе дало свой результат. У Наруто не было комплексов, он давно вырос и редко вспоминал о матери, а, вспоминая, больше не плакал. Давно смирился с равнодушием отца и не пытался больше завоевать хоть кроху его любви. Он свято верил, что обязательно кто-нибудь поймет его и примет таким, какой есть. А ощущение, что жизнь утекает сквозь пальцы, не исчезало. Не хватало. Катастрофически не хватало. Бог знает чего, но до рези в глазах, не хватало. Проснувшись на закате, он, привыкший к этому состоянию, не сразу понял, что пустота в душе превратилась в нечто иное, эфемерное, и разлилась по телу сладкой истомой, даря долгожданную свободу измученной в непонимании душе. Наруто с трудом разлепил глаза, прокручивая в голове события минувшей ночи. Он все ждал, когда на него нахлынет липкое отвращение: как девочку развели на круглую сумму, трахнули в попу и отправили домой, потрепав по волосам, словно ребенка. Но, как ни странно, ничего похожего на неприязнь или вину не было, напротив, чем больше он представлял себе лицо Саске и его горячий член, тем сильнее ему приходилось сдерживаться, чтобы не улыбнуться во весь рот. «Может, мне суждено стать конченным извращенцем?» - подумалось вдруг ему. И, рассмеявшись этой мысли, он побрел в душ. Однако, хорошее настроение испортилось болью в пояснице и слабостью в ногах. Встав под спасительные струйки прохладной воды, Наруто пришел к выводу, что поступил правильно. Он не был извращенцем, не был и педиком, и вряд ли когда-нибудь разовьет эти причуды в себе. Его путь – делать то, что он сам считает правильным, невзирая на то, что кому-то это покажется непроходимой глупостью или мерзостью. Он тот – кто он есть, а на мнение окружающих он хуй клал. Ведь это его жизнь, и только ему решать что с ней делать. А на душе было тепло. И Наруто тихо радовался и млел от приятного чувства, холил его, лелеял и мысленно пытался потрогать. Мечты его гуляли далеко от этого мира, но им суждено было прерваться. В дверь позвонили. Намотав полотенце на бедра и чертыхаясь, Наруто пошел открывать незваному гостю. На пороге стоял Киба, нервно теребя ошейник на своей шее – некий атрибут имиджа, который Наруто никогда не понимал. Но не успел Наруто добродушно улыбнуться и впустить друга в дом, как тут же почувствовал что-то неладное. Киба резко, без предупреждения, ударил. Ударил со всей силы: так, как будто ненавидел, так, как будто хотел убить. Светлая голова дернулась, кровь засочилась по лицу. Голубые глаза неверяще уставились на Кибу. «За что?» - холодно спросил Наруто. - Ты дерьмо, Наруто! Нет, ты еще хуже! Педиком решил стать? Соплежуем? Бля, знаешь, я никогда не думал, что ты станешь сучкой и самолично отрежешь себе яйца. Понравилась ебля в жопу? А, может, ты изначально такой? Пидор? Ну? На кого у тебя еще встал? Может быть, Сай, Неджи, Шикамару? А, может быть, на меня? Шлюха! Мразь, да что б ты сдох со своей гомосятиной! Я всегда знал, что с тобой что-то не то, но и подумать не смел, ты… - закончить оскорбительную триаду не дал ответный удар в челюсть. Костяшки пальцев трещали от силы удара, но Наруто и вовсе не замечал этого. Ярость захлестнула его с головой. Кибу мотнуло в сторону, и он, ударившись о косяк, упал на пол. Страх гадкими щупальцами сковал тело, и Инузука прикусил язык, потому как вид Наруто был чересчур устрашающий. В тот миг Киба понял, что значит воистину ощутить на себе разгневанный взгляд Богов. - Убирайся, - тихо процедил Наруто, - или я за себя не ручаюсь. Повторять дважды Кибе не пришлось: он не раз видел блондина в драке и не хотел рисковать уже и так пробитым черепом. Наруто с грохотом закрыл за ним обе входные двери, но все равно услышал обрывки оскорблений в свой адрес. Нет семьи, нет любви, а теперь нет друзей. «Forever alone», - подумалось ему, и от этого на душе стало так мерзко, что хотелось ее выплюнуть. * * * Красота заставляет кого угодно делать что угодно. Самый верный манипулятор человеческих желаний, самых грязных, самых сокровенных, самых отвратительных. Нужно только этой красотой уметь пользоваться. Не всякому она дана с рождения, но каждый может ее приобрести. Все покупается в этом мире, даже самое уродливое лицо можно сделать привлекательным, а жирную задницу подтянуть в грецкий орех. Далеко не каждая красотка может похвастать «натуральностью»: либо губы силиконовые, либо грудь. И те, кто красоте находит корыстное применение, знает как ею пользоваться. Взгляд, кивок, улыбка, голос, прикосновение. Равнодушие, нежность, агрессия, равнодушие, снова нежность. Сценарии, проверенный годами. Саске убеждался в этом раз за разом, ведь все, кого он пленил своей красотой, возвращались. Безвольные рабы, не имеющие чувства собственного достоинства. Они готовы были отдать все, чтобы вновь насладиться его телом. Он стоял за кулисами и ждал своего выхода на сцену. Последние приготовления были закончены: кошачьи ушки надежно закреплены в волосах, длинный меховой хвост, намертво вшитый в короткие шорты, был зажат в руке, а стройное тело блистало от масла. 40 секунд до выхода. Саске потушил сигарету о дно стеклянной пепельницы, кинул критичный взгляд в зеркало и попытался пошло улыбнуться своему отражению. Скривился, не понравилось, сплюнул. Впервые он получил замечание от работодателя, причем за то, что, видите ли, выражение его лица не соблазняет. А все из-за этой новенькой, черт бы ее побрал! Саске присутствовал на кастинге, как и остальные стрип и go-go танцоры, оценивал мастерство и навыки тех, кто хотел влиться в коллектив. На его взгляд – скучное и бесполезное занятие, потому как все в «Королевской розе» знали: чтобы получить работу, то нужно быть либо талантливым гением, как Саске, либо хорошенько отсосать замдиректору. На кастинг приходило обычно около двадцати человек, каждому из которых давалось ровно три минуты, чтобы показать себя. Йороичи - так представилась девушка - была сногсшибательной. Учиха даже зевать перестал, потому как в ее движениях для себя он увидел много необычного, дерзкого, а, самое главное – забытого старого. Йороичи, пусть и танцевала на публику с девизом «Больше секса!», была настоящей профессионалкой, причем далеко не заезженного стриптиза. Девушка полностью владела своим телом и вытворяла на подиуме такие кульбиты, что Саске про себя решил, что ее место не здесь, не на грязном полу развратного клуба, а где-нибудь на почетном ковре арены перед многотысячной толпой, с судьями и таблицами. Восемь ноль, девять пять, восемь девять, десять ноль за исполнение и пластику! Мерзко наблюдать, как похоть пожирает все прекрасное. Первоклассный художественно-гимнастический танец был безнадежно испорчен эротикой и обнаженкой, лукавым прищуром глаз и «безумно сексуальной улыбкой», - как сказал Кабуто, однако самому Саске показалось, что улыбка была плотоядной: у него сложилось впечатление, что девушка сожрет всех, кто до нее дотронется. А потому и был уверен, что ее примут и зам, и главадмин, и все остальные мужики-натуралы. Ястреб фыркнул воспоминаниям. Ему нужно было успокоиться и собраться. Десять секунд до выхода. Он поднялся со своего стула и подошел к краю сцены, стараясь, чтобы его не было видно из-за кулис. Пять секунд до выхода, как вдруг: - Саске-кун, пропустишь новенькую, твой выход после нее. Что, блядь?! Учиха уже подумал, что та охуенно сосет, но, когда, повернувшись, он увидел назревающий синяк под глазом Кабуто, понял, что ошибся. А девушка извинилась и выскочила на сцену под бурные овации. «Ну охуеть теперь», - подумал Ястреб и закурил. Однако уйти обратно в гримерку не смог: пересилило любопытство. Он смотрел на нее и видел абсолютно в другом амплуа: на огромном гимнастическом ковре, в обтягивающем трико и почему-то с лентой в руках, но в последнем он сомневался. Его тошнило. От клубов дыма, от запаха сигарет и спиртного, от пожирающих похотливых глаз, от осознания того, кто она и кто он сам. Девушка была хороша. А когда она ушла со сцены и проходила мимо, то вытащила из паралона лифчика хрустящие купюры. Раз в пять больше, чем обычно уносил он. - Ого, - обронил Саске, случайно не сдержав восторг, на что девушка шуточно прижала палец к губам и по-доброму улыбнулась. Вот оно. Саске ждал этого чувства слишком долго, чтобы успеть забыть его сладостный вкус. Как же упоителен дух соревнований. «Я – лучший!» - мысленно сказал он себе и с азартом в глазах вышел под луч прожектора. По привычке он обвел скучающим взглядом клиентов. Но было в этом жесте что-то новое: Ястреб пробегал взглядом по лицам, в надежде вновь увидеть тот восторженный блеск голубых глаз в толпе. А, не найдя, удивился. «Никуда не денется», - подумал он и горделиво завертелся вокруг шеста. Отвращение к работе он научился подавлять, наступая себе на горло, однако от чувства собственного достоинства никуда не денешься. Наверное, поэтому Саске с присущей ему грацией отдавался ненавистному, но ставшему таким родным, холодному шесту. Каждую секунду он боролся с собой, прилагая массу усилий, чтобы не плюнуть, не одеться и не уйти. И оно того воистину стоило: он отдал себя целиком этому грязному подмостку, распял себя на шесте и даже позволил себя облапать всем желающим. Он самоутверждался и доказывал всем, что он – лучший, что с ним не стоит играть. А зеленые глаза становились печальней, смотря из-за кулис на жалкий триумф парня, чьи руки, словно крылья, поднимали его ввысь над полом по грязному шесту. Если один трек сменяет другой, это сигнал для смены танцоров. И когда Саске скрылся за занавесом, то достал из стринг свои чаевые, быстро пересчитывая банкноты. Ласковое прикосновение пальцев заставило напрячься: не каждый день Учиху хватали за задницу работники клуба. В трусы неожиданно запихнули еще одну купюру, прямо между ягодиц и слегка сжав оные. Ястреб резко обернулся и угрожающе цыкнул, но, встретившись взглядом с грустными зелеными глазами той самой девушки, поубавил свой пыл. Она устало, с легкой и какой-то болезненной солидарностью произнесла: - Молодец, златокрыл! Ты определенно вырос в своем мастерстве, нечего сказать. - А сама-то? – выдал Саске, понимая, что ему пока нечем крыть и остается положиться лишь на интуицию. Девушка вздохнула украдкой: - А я изначально была такая. С дерьмецом. Ее мягкая ладонь прошлась по плечу, и девушка, опустив голову, зашла в гримерку. Саске похолодел нутром, потому что эта девушка даже не просто знала о его прошлом, а, скорее всего, была его неотъемлемой частью. И лицо ее показалось почему-то смутно знакомым…