Лисёнок

Час пролетел быстрее, чем Рику успевает сломать стол. А Рику ломает столы с такой скоростью, будто они его личные враги и он мстит им за что-то в прошлой жизни. Я успела переодеться, выпить ту самую чашку чая с жасмином (Юта, чья пепельная шевелюра торчала из-за угла, как куст, переживший ядерную зиму, сделал вид, что не заметил, как я благодарно киваю в сторону пустого коридора — его демаскировали собственные волосы, которые шевелились от гордости) и теперь стояла на заднем дворе казармы, глядя на пустой полигон. Задний двор — это песчаная площадка размером с футбольное поле, если футбольное поле проектировал садист с чувством юмора. Вокруг — невысокие стены, покрытые трещинами, как лицо старого самурая, который слишком много улыбался. В одной стене зияла дыра размером с Рику, забитая досками и снабжённая табличкой: «Осторожно, зона повышенной взрывоопасности. Если вы это читаете, значит, вы уже в зоне. Добро пожаловать в ад, тут чай не наливают». Пустым полигон оставался ровно три секунды. Потому что первый же крик, раздавшийся где-то за моей спиной, заставил меня подпрыгнуть так, что заколка, и так державшаяся на честном слове и молитвах, окончательно съехала набок. Волосы упали на лицо густой гривой, придав мне сходство с банши, которую разбудили после трёхсот лет спячки и забыли дать кофе. — КОМАНДИР! МЫ ТУТ! Я обернулась и чуть не ослепла. Из-за угла казармы выруливал Рику. Лысый детина под два метра ростом, с головой, настолько идеально круглой и начищенной, что казалось, будто он каждое утро натирает её воском и полирует специальной тряпочкой. Его лысина отражала солнце с такой интенсивностью, что я зажмурилась — это был не просто блик, это была атака слепящим оружием массового поражения. Если бы Рику встал на холме в солнечный день, его можно было бы использовать как маяк для заблудившихся кораблей в Руконгае. Шрам через всю левую щёку — белая, выпуклая полоса, пересекающая скулу и уходящая под ухо — придавал его добродушной морде такой бандитский шарм, что хотелось либо вручить ему цветы, либо сдаться без боя. Когда Рику улыбался (а улыбался он постоянно, потому что его жизненное кредо было «если можешь улыбнуться — улыбнись, если не можешь — улыбнись громче»), шрам растягивался, превращая его лицо в нечто среднее между добрым великаном из детских сказок и маньяком из хорроров про заброшенный детский сад. На нём была тренировочная форма — тёмная, свободная, с рукавами, закатанными выше локтей. Из-под рукавов выглядывали предплечья толщиной с мою талию, покрытые сетью старых шрамов — напоминалками о тренировках в одиннадцатом отряде, где Кенпачи использовал подчинённых как теннисные мячики. В одной руке Рику нёс занпакто — огромный прямоугольный кусок металла, которому просто забыли сказать, что мечи должны быть острыми и изящными. Этот клинок был похож на обломок железнодорожного рельса, который обидели в детстве. В другой руке — свой легендарный баул. Баул был размером с небольшой холодильник, обтянутый кожей, перетянутый ремнями и утыканный карманами. Из одного кармана торчала рукоять молотка, из другого — моток верёвки, из третьего — что-то длинное и подозрительное, завёрнутое в тряпку, которая, судя по пятнам, раньше была чьей-то формой. Сам баул издавал характерный звон — внутри явно ехала консерва, перекатывались банки, возможно, жил отдельный маленький мир. — Рику, — сказала я, поправляя заколку (бесполезно, она уже сдалась и просто лежала на волосах, как мёртвый жук), — мы на тренировке. Зачем тебе баул? — А вдруг пригодится? — он хлопнул по сумке, и внутри что-то жалобно звякнуло. Так звенят, наверное, души умерших, которых засунули в консервную банку и забыли открыть. — Что там? — Ну... — Рику почесал затылок свободной рукой, и от его широкой, покрытой мозолями ладони на лысой голове остались розовые полосы — как после того, как ребёнок рисует на стекле пальцем. — Еда. Запасная форма. Верёвка. Молоток. Ещё одна верёвка. Фонарик. Ещё одна еда. И аптечка. — У нас есть Тору с его аптечкой. — А вдруг Тору упадёт в обморок? Тогда кому-то же надо будет его откачивать. Вот я и взял. На всякий пожарный. А если пожарный упадёт в обморок следом — у меня есть ещё одна аптечка. В бауле. Я открыла рот, чтобы сказать что-то умное, но в этот момент из-за того же угла показался Тору. Если Рику был горой, то Тору был тростинкой, которую эта гора уже придавила, но забыла заметить. Ростом он был чуть выше меня, но весил как котёнок после диеты. Тощий, бледный, с жидкими светлыми волосами, которые падали на лицо тонкими прядями, закрывая глаза вечно испуганного хомячка. Его кожа имела цвет старого пергамента — желтовато-белая, с редкими веснушками на носу, которые выглядели так, будто их нарисовали акварелью, но кисточку забыли помыть. Он шёл медленно, осторожно, будто каждый шаг мог стать последним — и в каком-то смысле так оно и было, потому что его собственная тень пугала его до полусмерти. Тренировочная форма висела на нём как на вешалке из магазина «Всё по 100 йен». Он застегнул её на все пуговицы, от горла до паха, хотя на улице стояла такая жара, что даже суслики в Руконгае попрятались в норы и обмахивались лапками. На поясе у Тору висела аптечка. Но не просто аптечка, а настоящий передвижной госпиталь в миниатюре. Размером с бочонок для саке, белая, с красным крестом, который Тору нарисовал таким жирным маркером, что казалось, будто крест нарисован кровью. Не настоящей — Тору бы упал в обморок, — а той, которая в тюбиках для художественных работ. Из аптечки торчали бинты (штук двадцать, разных цветов и размеров, потому что Тору был перфекционистом даже в подготовке к собственной смерти), пузырьки с зельями (радуга была бы бледнее) и — отдельным кармашком — огромный флакон с нашатырём, размером с мою голову. — Тору, — я посмотрела на его медицинский арсенал (флакон с нашатырём, казалось, смотрел на меня в ответ), — ты собрался лечить целую армию? — Н-нет, — он сглотнул, и его кадык, острый как лезвие кухонного ножа, дёрнулся вверх-вниз. — Просто... вдруг кто-то поранится? А я в обморок упаду? Тогда запасная аптечка пригодится. — Там есть нашатырь, — пояснил Рику, с уважением глядя на флакон. — Для него самого. Если он упадёт в обморок, мы дадим ему понюхать, он очнётся, и тогда сможет пользоваться основной аптечкой, чтобы лечить себя. — А если он очнётся и снова упадёт в обморок от запаха нашатыря? — спросила я. Рику задумался. Его лысина наморщилась, как лоб мыслителя, только более блестящая. — Тогда есть вторая запасная аптечка. В бауле. Я посмотрела на Рику. Потом на Тору. Потом на баул. Потом на аптечку. Потом снова на Рику. Потом на небо — проверить, не решило ли оно упасть мне на голову, потому что это был бы логичный финал этого дня. — Ладно, — вздохнула я, потому что спорить с этим было бесполезно — как спорить с ураганом или с Гином по поводу ранних подъёмов. — Проходите. Разминайтесь. Рику кинул баул в угол полигона. Баул приземлился с таким грохотом, будто туда сбросили не холодильник, а целый склад боеприпасов во время землетрясения. Песок взметнулся столбом высотой с меня, несколько досок, прислонённых к стене, жалобно скрипнули и попадали, как кегли после удара шаром для боулинга. Одна доска даже треснула пополам — видимо, решила, что жизнь кончена. Тору присел на корточки в противоположном углу, подальше от баула, и закрыл глаза. Медитировал. Или притворялся, что медитирует. Или просто боялся открыть глаза, потому что в песке могла оказаться опасность — например, острый камень, или муравей, или его собственная тень, которая, кстати, тоже была бледной и тощей и вызывала у Тору приступы паники. Следующим пришёл Юта. Юта выплыл из-за угла с выражением лица, которое я называла «у меня отобрали игрушку, а потом сказали, что я сам виноват». Розовощёкий мальчик с вечно надутыми губами и глазами, которые метали молнии — в прямом смысле, потому что из его глаз иногда искрило. Кожа у него была румяная, как у куклы, которую перекормили клубникой, и этот румянец становился ярче, когда Юта злился. А злился он всегда. Это было его постоянное состояние, как у Рику — желание сломать стол, у Тору — желание упасть в обморок, у Саки — желание выпить чай и улыбаться таинственно. Волосы Юты стояли дыбом. Не просто были растрёпаны — они именно стояли, вертикально, как иглы у ёжика, который только что увидел свою тещу. Пепельные пряди торчали в разные стороны с такой силой, что, казалось, вот-вот оторвутся от головы и улетят искать лучшей жизни. Ветер дул, но волосам Юты было плевать. Они жили своей жизнью, полной гнева и негодования. Занпакто он нёс в руке, сжимая его так, будто это была последняя надежда человечества, и клинок вибрировал. Не слегка — он ходил ходуном, как стиральная машина на отжиме. Тонкий, пронзительный звон разносился по полигону, заставляя зубы ныть, а птиц — улетать подальше. — Юта, — сказала я осторожно, как человек, который подошёл к бомбе и теперь решает, какой провод перерезать синей ножницами в красной комнате, — ты в порядке? — В полном! — рявкнул он, но его голос сорвался на такой петушиный фальцет, что мне показалось, будто где-то поблизости забился в конвульсиях цыплёнок. — Просто... энергия бурлит! — Очень бурлит, — подтвердил Рику, предусмотрительно отходя от Юты подальше. Он отошёл на три метра, потом на пять, потом на семь — и остановился только тогда, когда упёрся спиной в стену. — Я чувствую за семь метров. У меня волосы на голове встают дыбом! — У тебя нет волос! — огрызнулся Юта. — Тогда моя совесть встаёт дыбом! — У тебя тоже нет совести! Ты столы ломаешь! — Я компенсирую это обаянием! Я оставила их препираться — это могло занять вечность, а у нас была тренировка — и повернулась к следующему углу, откуда должна была появиться Саки. Но Саки не появилась. Потому что она уже была здесь. Она сидела на бортике полигона, скрестив ноги, и пила чай. Откуда она взялась — непонятно. Секунду назад там было пустое место, в следующую — Саки, с чашкой, с блюдцем и с видом человека, который сидит в этом углу уже три часа и просто ждёт, пока все начнут. Саки была невысокой, ладной, с короткими тёмными волосами, которые она стригла сама. Иногда ровно, иногда нет, но ей шло и так, и так, потому что Саки было бы красиво даже в мешке из-под риса с надписью «Осторожно, бьётся». Её волосы лежали гладко, как чёрный шёлк, и даже ветер не решался их тронуть — боялся, что Саки посмотрит на него своим спокойным взглядом, и ветер превратится в лёгкий бриз, который будет извиняться до конца дней. Глаза у Саки были чуть раскосые, тёмные, с такой глубокой хитринкой, что, глядя в них, хотелось немедленно проверить, на месте ли кошелёк и не подписала ли ты случайно бумаги о передаче квартиры. Она всегда улыбалась — лёгкой, загадочной улыбкой, которая могла означать всё что угодно: от «я рада тебя видеть» до «я знаю, где ты спишь, и у меня есть план». Форма на Саки сидела идеально. Даже после разминки (а разминка ещё не началась, но Саки была готова ко всему) она будет выглядеть так, будто только что вышла из примерочной в магазине «Сделай меня красивым, я в это верю». — Саки, — сказала я, — ты всегда вовремя. — Я всегда там, где должна быть, — ответила она, отпила чай и поставила чашку на бортик. — Ты только скажи, кого бить. — Никого пока не бить. Сначала разминка. — Жаль, — вздохнула она. — А я уже настроилась. Саки встала, потянулась — плавно, как кошка после сна — и вынула занпакто из ножен просто так, для красоты. Покрутила его в руках, примеряясь, и улыбнулась чуть шире. Последним пришёл Кенске. Я не заметила, как он появился. Сначала его не было — пустое пространство, песок, ветер. А потом он стоял рядом со мной, сложив руки на груди, и смотрел на полигон пустыми, немигающими глазами серого цвета. Кенске был абсолютно невыразительным. Не то чтобы некрасивым — нет, просто его лицо не запоминалось. Средний рост, среднее телосложение, короткие русые волосы, обычный нос, обычные губы, обычные глаза. Если бы Кенске стоял в толпе, вы бы прошли мимо и не вспомнили о нём через секунду. Если бы Кенске стоял один в пустой комнате, вы бы забыли, что он там был, через две секунды. Такие люди становятся отличными шпионами и ужасными гостями на днях рождения — потому что их забывают пригласить, а потом они появляются из ниоткуда и говорят: «Я здесь уже три часа. Пирог был вкусный». На поясе у Кенске висели два занпакто. Основной — нормальный клинок, острота которого могла соперничать с бритвой. И второй — маленький, с коротким клинком, похожий на кухонный нож для разделки рыбы. Я уже знала, зачем он, но решила переспросить — вдруг он передумал? — Кенске, зачем тебе два меча? Он повернул ко мне своё невыразительное лицо. — Один для боя. Второй для яблок. — Для яблок? — Основной тупой. Я посмотрела на основной занпакто. Он сверкал на солнце так, что я могла разглядеть в его лезвии своё отражение — заколку набекрень, волосы дыбом, выражение лица «я слишком стара для этого дерьма». — Он выглядит очень острым, — заметила я. — Выглядит, — согласился Кенске. — Но яблоки режет плохо. Липнут. Я решила не углубляться. У меня был разговаривающий занпакто в голове, который считал минуты и комментировал каждый мой шаг. Кенске имел право на свой маленький пунктик с кухонной утварью. — Разминка! — скомандовала я, выходя в центр полигона. — Становимся в круг! Пятерка зашевелилась с такой скоростью, будто я крикнула, что за углом раздают бесплатное саке. Рику встал напротив меня — лысиной к солнцу, чтобы ослеплять меня во время упражнений. Его тень упала на полполигона, и в этой тени можно было устроить пикник для целого отряда. Шрам на его щеке подрагивал от нетерпения. Тору встал рядом с Рику — на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы в случае обморока упасть не на песок, а на что-то мягкое. Безопасным расстоянием от Рику считалась дистанция «если он протянет руку, то едва достанет». Тору стоял на этой границе, как наездник на корриде. Юта занял противоположный конец круга — самый дальний, прямо у дыры в стене. Если он взорвётся, то хотя бы стена пострадает старая, а не новая. Его пепельные волосы стояли дыбом так сильно, что, казалось, он пытается ими оттолкнуться от земли и взлететь. Саки встала между Рику и Ютой — спокойная, невозмутимая, с занпакто в руке и лёгкой улыбкой на губах. Она была как живой щит, только щит обычно не улыбается так загадочно и не пьёт чай на поле боя. Кенске встал за моей спиной. Я обернулась. — Кенске, ты почему сзади? — Так безопаснее. — Для кого? — Для всех. Если вы в центре, я вижу всё поле боя. — Это разминка, а не поле боя. — Разминка — это поле боя с меньшим количеством времени на отдых, — ответил он тем же спокойным голосом. — Я читал об этом в книге. — Опять в книге Гина? — Да. Там ещё было: «Если твой командир в центре — прикрывай спину. Если твой командир в центре и смотрит на тебя с недоумением — значит, ты делаешь всё правильно». Вы смотрите с недоумением. Значит, я делаю всё правильно. Я пообещала себе, что, когда этот день закончится, я найду ту книгу и скормлю её Рику. Пусть ломает не столы, а хотя бы литературу. — Ладно, — я хлопнула в ладоши. Звук получился такой, будто я прихлопнула комара — и Рику вздрогнул, Тору подпрыгнул, а Юта чуть не выронил занпакто. — Начинаем. Простые упражнения. Наклоны, приседания, бег на месте. Всё как обычно. Рику, не грохочи. — Я не грохочу! — обиделся он и для доказательства присел так, что земля под ним вздрогнула. Не просто вздрогнула — она содрогнулась всем своим существом, будто Рику только что присел не на полигон, а на тектоническую плиту. Песок разбежался волнами от его ног, как от падения метеорита. — Рику, это было громко. — Это было естественно! Я не могу приседать бесшумно! У меня масса тела! — Твоя масса тела — это твои проблемы. Решай их. — Могу лечь! Лежа я не грохочу! — Лежа мы ничего не натренируем! — А если я буду лежа делать упражнения для лёжа? — Таких не существует! — А я придумаю! Я изобретательный! Я решила оставить Рику с его революционными идеями фитнеса и перевела взгляд на Тору. Он делал наклоны с таким видом, будто каждое движение причиняет ему физическую боль. Его жидкие светлые волосы падали на лицо, и он каждый раз нервно откидывал их обратно дрожащей рукой. Пальцы у него были длинные, бледные, с идеальными ногтями — руки пианиста, а не воина. Но пианисту не надо было сражаться с пустыми и уворачиваться от Рику. Юта стоял столбом, скрестив руки на груди, и сверлил меня взглядом. Его волосы шевелились. Не от ветра — от злости. Они извивались, как змеи на голове Медузы Горгоны, только без змеиного шипения, а с лёгким электрическим потрескиванием. Я строго посмотрела на него. Он вздохнул так, будто я попросила его переплыть океан в тазу, и нехотя начал делать вращения руками. Занпакто в его руке вибрировал, издавая звук, похожий на жужжание миллиона комаров, которые собираются пить вашу кровь. Саки делала упражнения идеально. Идеально. Я смотрела на неё и чувствовала, как во мне просыпается что-то тёмное — возможно, зависть, возможно, желание спросить: «Саки, ты вообще человек?» Потому что человек не может так красиво приседать. Человек должен хотя бы раз запыхаться, хотя бы чуть-чуть. Но Саки даже не вспотела. Она просто двигалась, как хорошо отлаженный механизм, и улыбалась. Кенске... я не знала, что делал Кенске. Потому что когда я смотрела на него, он стоял неподвижно. Когда я отводила взгляд — мне казалось, что он двигается, и песок под его ногами меняет рельеф. Когда я снова смотрела — он снова стоял. Я решила, что Кенске — это квантовая неопределённость в мире боевых искусств. Он и двигался, и не двигался одновременно, пока я не смотрела. А я смотрела, не отрываясь, целую минуту, и Кенске просто стоял. — Кенске, — сказала я, — ты будешь делать упражнения? — Я делаю, — ответил он. — Ты стоишь. — Это упражнение на неподвижность. Оно развивает выдержку. — Мы не договаривались о выдержке! — Вы не уточнили. Я закрыла глаза и мысленно досчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом поняла, что двадцать — это мало для такого дня, и досчитала до ста. — А теперь — спарринг, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пары: Рику и Тору, Юта и Саки. Кенске — со мной. Реакция была такой, будто я объявила конец света. — ПОЧЕМУ Я С РИКУ?! — взвизгнул Тору так тонко, что, наверное, в соседнем измерении кто-то спросил: «Кто это тут орёт?» Его лицо стало цвета простокваши, веснушки на носу приобрели зловещий коричневый оттенок, а губы исчезли — их просто не стало видно на бледном фоне. — Потому что ты должен учиться не падать в обморок при виде опасности, — терпеливо объяснила я, хотя внутри меня всё кипело. — А Рику — учиться контролировать силу. Это идеальная пара. Как огонь и вода. Как кошка и собака. Как я и будильник по утрам. — Я убью его! — радостно сообщил Рику, доставая свой огромный клинок-рельс. Его лысина сияла с такой силой, что мне показалось, будто внутри его черепа зажгли лампочку. Шрам на щеке изогнулся в улыбке — буквально, казалось, что шрам улыбается отдельно от лица, — и Рику добавил: — Не специально. Случайно. — Рику, не убивай. — А если он сам упадёт в обморок и приземлится головой на мой клинок? — Тогда ты его поймаешь. До того, как он приземлится. — А если я не поймаю? — Тогда я вычту из твоего жалованья гроб. — У нас нет гробов в отряде! — Закажем. За твой счёт. Рику на секунду задумался, переваривая угрозу, и его лысина покрылась морщинами, как сморщенное яблоко. — Ладно, — сказал он наконец. — Я буду ловить. Тору, услышав это, не успокоился. Его коленки тряслись так, что я слышала стук — кости стучали о кости, как кастаньеты на корриде. Он достал свой занпакто — маленький, тонкий клинок, похожий на спицу от зонта. Зачем он вообще брал этот занпакто? Может, чтобы вязать им носки? Или делать маникюр? Потому что для боя он явно не годился. Вторая пара — Юта и Саки — уже заняла позиции. Юта стоял, сжимая вибрирующий клинок, и его пепельные волосы стояли дыбом уже не просто кустом, а целым лесом после урагана. Из глаз у него сыпались искры — буквально, я видела, как в воздухе вспыхивают голубоватые огоньки и тут же гаснут. Розовые щёки стали багровыми, а занпакто в его руке светился так, что я могла читать этикетки на бауле Рику с другого конца полигона. Саки стояла напротив, расслабленная, с лёгкой улыбкой. Она даже не вынула занпакто из ножен. — Саки, — сказал Юта, и его голос звучал так, будто он вот-вот лопнет, — вынь меч! — Зачем? — спросила она, склонив голову набок. — Ты всё равно взорвёшься через три секунды. — Я НЕ ВЗОРВУСЬ! ЧЕСТНОЕ СЛОВО! — Честное слово — это когда ты говоришь «честное слово» и не взрываешься. А ты всегда взрываешься. Это статистика. — НАЧИНАЕМ! — скомандовала я, отходя к краю полигона вместе с Кенске и про себя молясь всем богам Сейрейтея, чтобы полигон пережил этот день. — И помните: никаких смертельных ударов! И никаких взрывов! Юта, я к тебе обращаюсь! — А Я ТУТ НИ ПРИ ЧЁМ! ЭТО ОНА ПРОВОЦИРУЕТ! Раздался хлопок. Не просто хлопок — это был хлопок, который эхом отразился от стен, от неба, от моей бедной головы. Громкий, с неприятным электрическим потрескиванием, как если бы кто-то ударил молнией в открытую банку с консервами. Юта исчез в облаке густого голубоватого дыма. Дым был таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Воняло озоном, жжёной проволокой и почему-то жареным луком. Когда дым рассеялся, Юта стоял на том же месте, но выглядел так, будто его переехал поезд, а потом поезд сдал назад и переехал ещё раз. Волосы его превратились в нечто. Они торчали в разные стороны с такой силой, что, казалось, пытались вырваться из черепа и сбежать в другой отряд. Лицо было чёрным от сажи — только глаза белели, как два яйца всмятку, и розовые щёки проглядывали где-то в районе скул, напоминая о том, что под слоем копоти всё ещё есть человек. Форма на груди дымилась. Буквально шёл пар. Края обгорели, и я видела дырочки — такие маленькие, аккуратные, будто кто-то стрелял в Юту из духового ружья солью. — Я не взорвался, — гордо сообщил он. Его голос звучал приглушённо, как из-под воды — видимо, потому, что сажа забилась в лёгкие, и теперь он дышал через раз. — Ты просто дымился, — поправила Саки, которая за всё это время не сдвинулась с места. Даже причёска её не изменилась — ни один волосок. — Это начало взрыва. — Это не взрыв! Это... самоочищение! — Если ты самоочищаешься с таким звуком, у тебя проблемы с ЖКТ. — САКИ! — Юта, дыши. У тебя сейчас опять бабахнет. — НЕ БАБАХНЕТ! — Бабахнет, — уверенно сказала Саки и наконец достала свой занпакто. Клинок был тонкий, изящный, с лёгким изгибом — как лезвие бритвы, которой бреются ангелы. Саки взяла его двумя руками, покрутила, примеряясь, и встала в стойку. Улыбка стала чуть шире, и в глазах загорелся огонь. Тот самый огонь, который появляется у очень спокойных людей, когда они перестают быть спокойными. — А теперь — покажи, — сказала она. — Я жду. Я перевела взгляд на Рику и Тору. Они всё ещё стояли на месте. Рику — с занпакто наперевес, счастливый и опасный, как сенбернар, который нашёл заблудившегося туриста и теперь не знает, облизать его или придушить от радости. Тору — с занпакто, который он держал как трость, и с лицом, которое кричало: «Прощайте, друзья, я ухожу в мир иной, передайте привет моей аптечке». — Начинайте! — крикнула я, потому что если не начать сейчас, то это никогда не кончится. Рику сделал шаг. Один. Земля вздрогнула. Не просто задрожала — она ахнула, как старая половица под ногой Кенпачи. Волна песка прошла от ноги Рику до самого края полигона, и несколько досок, прислонённых к стене, попадали с таким звуком, будто кто-то хлопнул в ладоши размером с дом. Тору вздрогнул, замер, потом сделал шаг назад. Потом второй. Потом упёрся спиной в стену и понял, что отступать дальше некуда. — Ты куда? — удивился Рику, опуская клинок. — Мы же драться должны. — Мы можем просто постоять! — пискнул Тору. — Помахать друг другу! Издалека! С закрытыми глазами! — С закрытыми глазами ты не увидишь, куда бить! — А я и не хочу видеть! Я вообще не хочу бить! Давай просто постоим! Это тоже тренировка! Выдержка! — Неинтересно, — Рику сделал ещё шаг. Тору вжался в стену так, что, кажется, стал её частью. Каменная кладка обрела новое украшение — бледного, дрожащего шинигами с аптечкой на поясе. — Рику, стой! — Я стою. Это ты дрожишь. — Я дрожу от восторга! — Ты дрожишь как осиновый лист на ветру. Осиновый лист не дрожит от восторга. Он дрожит от страха. — Я — особенный лист! Я — лист-герой! Рику задумался. Его лысина снова наморщилась. — А листья-герои существуют? — Только в моём сердце! — Тогда давай так, — Рику поднял свой клинок-рельс, — ты сейчас делаешь выпад — и я ловлю твой меч. Потом ты делаешь ещё один — и я снова ловлю. Потом ты делаешь третий — и я, может быть, случайно не поймаю, но ты не переживай, я буду ловить тебя, а не меч. Договорились? — А если я промахнусь? — Ты не промахнёшься. — А если я упаду? — Я поймаю. — А если упаду в обморок? — Встряхну. — А если не очнусь? — Есть нашатырь! — радостно сообщил Рику, кивая в сторону баула. — Я там целый флакон положил. Самый большой. На таких этикетках обычно написано «Не глотать, вызывает привыкание и галлюцинации». Но нюхать можно. Тору понял, что спорить бесполезно. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул (так глубоко, что, наверное, задействовал третьи лёгкие, которые носил на всякий случай в кармане) и сделал выпад. Рику с лёгкостью поймал его занпакто своими огромными ручищами. Клинок даже не звякнул — он просто исчез в ладони Рику, как спичка в кулаке великана. — Молодец! — сказал Рику. — Ещё! Тору открыл глаза, удивился, что он ещё жив, и сделал второй выпад. Снова поймал. Третий выпад — и тут Рику действительно случайно не поймал. Но вместо того чтобы в панике убегать или падать в обморок, Тору просто замер, открыл рот и сказал: — Я жив. — Жив, — подтвердил Рику, опуская свой клинок и осторожно, двумя пальцами, отодвигая занпакто Тору в сторону. — Я не упал. — Не упал. — Я не закричал! — Не закричал. Даже не пискнул. — Я... — Тору посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, но уже не так сильно. — Я сделал это. — Ты сделал это, — улыбнулся Рику, и его шрам изогнулся такой доброй улыбкой, что даже мурашки по спине побежали — потому что добрый великан с лицом маньяка — это страшно только на первый взгляд. На второй — тоже страшно, но как-то уютно. — Давай ещё раз? — Давай, — сказал Тору, и его голос дрожал уже не от ужаса, а от неожиданно проснувшегося азарта. Я оставила их и перевела взгляд на Юту и Саки. К моему удивлению, полигон не был разрушен. Юта стоял на месте, его клинок светился, но ровно, без мерцаний. Саки кружила вокруг него, делая лёгкие выпады — не опасные, скорее учебные, показывая, куда и как надо бить. — Дыши, — говорила Саки. — Когда злишься — выдыхай. Не копи в себе. Энергия не любит, когда её сжимают. — Я не сжимаю! — прошипел Юта, парируя её удар. Его клинок встретился с клинком Саки, и от этого соприкосновения по воздуху прошла волна — лёгкая, как рябь на воде, но с запахом гари. — Сжимаешь, — спокойно сказала Саки. — Я чувствую. Твоя энергия как кот в мешке — когда ты спокоен, он спит. Когда нервничаешь — кот просыпается и начинает биться. — А если я не люблю котов?! — Тогда представь, что это не кот, а... что-то, что ты любишь. — Я люблю, когда ничего не взрывается! — Тогда представь, что ты ничего не взрываешь. Дыши. Выдыхай. И ничего не взрывай. Юта выдохнул — так шумно, будто выпускал пар из паровоза. Искры погасли. Клинок перестал светиться. Он стоял, согнувшись, опираясь на занпакто как на палку, и тяжело дышал. — Отлично, — сказала Саки. — Ещё раз. — Не могу, — прохрипел Юта. Его лицо, чёрное от сажи, было мокрым от пота. По розовым щекам текли белые дорожки, как ручьи весной. — Можешь. Ты только что сделал. Сделай ещё. — Я устал! — На войне не устают! — философски заметила Саки, и в её глазах сверкнуло что-то подозрительно похожее на азарт. — На войне отдыхают только мёртвые. А ты ещё не мёртв, потому что я тебя не убила. — Это тренировка! — Тренировка — это маленькая война. Меньше смертей, но больше пота. И страданий. Юта поднял голову. В его глазах стояли слёзы — от напряжения, от злости, от обиды на самого себя. Но он выпрямился, сжал клинок и кивнул. — Давай. Я оставила их и повернулась к Кенске. Он стоял в двух шагах от меня, сложив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль. Или на меня. Или сквозь меня. С Кенске никогда не понять. — Кенске, — сказала я, — твоя очередь. — Что делать? — спросил он. — Атакуй. — Вас? — Меня. — Вы уверены? — переспросил он с той же интонацией, с какой обычно переспрашивают: «Вы уверены, что хотите прыгнуть с моста? Там внизу вода, но холодная». — Я командир. Я должна быть готова ко всему. Даже к тому, что меня атакует человек, который режет яблоки занпакто. Кенске кивнул, достал свой основной клинок и замер. Не атаковал. Просто стоял. — Кенске? — позвала я. — Атакую, — сказал он. — Ты стоишь на месте. — Это тактическая пауза. Нужно выбрать правильный момент. — Ты выбираешь момент уже минуту. — Он ещё не наступил. — А когда наступит? — Не знаю. Я подожду. Я вздохнула. — Кенске, если ты не атакуешь, я атакую первая. — Это было бы нечестно. — В бою не бывает честно! — Я читал об этом в книге. Там было: «В бою всё честно, потому что победитель пишет правила». Но мы на тренировке, и вы ещё не победили. Поэтому давайте подождём. Я закрыла глаза, глубоко вздохнула и атаковала сама. Кенске исчез. Я открыла глаза — пусто. Мой клинок рассек воздух там, где только что стоял Кенске. Я обернулась — пусто. Слева — пусто. Справа — пусто. — Сзади, — сказал голос за спиной. Я развернулась и успела блокировать удар. Клинок Кенске встретился с моим, и от этого соприкосновения у меня заныли зубы. Удар был не сильным — но неожиданным. Я не слышала, не чувствовала, не видела. Он просто оказался там, где должен был быть, и ударил. — Хорошо, — сказала я, отступая и потирая запястье. — Ещё. Кенске кивнул и исчез снова — без звука, без движения воздуха, просто перестал быть. Я закрыла глаза. Не видеть — значит, не отвлекаться. Слух. Обоняние. Ощущение. Кенске пах травой и деревом — едва уловимо, как запах леса после дождя. Я уловила его за мгновение до удара — лёгкое дуновение справа. Блок. Удар. Отскок. — Ты учишься, — сказал Кенске, появляясь в поле зрения. — Я быстро учусь, — ответила я, хотя запястье ныло, а клинок вибрировал в руке, отдавая боль в кости. — Хорошо, — он снова исчез. Мы провели в спарринге десять минут. Кенске атаковал снова и снова, каждый раз с новой стороны, каждый раз чуть быстрее, чуть резче. Я блокировала, уворачивалась, иногда — редко — контратаковала. Но он всегда был на шаг впереди. Когда он в очередной раз появился у меня за спиной, я не стала оборачиваться. Вместо этого я резко присела и рубанула назад, по уровню колен. Клинок встретил пустоту. — Хорошая попытка, — сказал Кенске, стоя в трёх метрах от меня. — Но я уже отошёл. — Я заметила. — Вы прогрессируете, — в его голосе мне послышалось что-то похожее на одобрение. — Ты тоже. — Я не прогрессирую. Я просто делаю свою работу. — СТОП! — крикнула я, поворачиваясь к остальным. — ЗАКОНЧИЛИ! Полигон затих. Рику опустил свой клинок-рельс и вытер лоб — мокрый, блестящий, отражающий солнце как полированное зеркало. Тору стоял рядом с ним, живой и, кажется, в сознании — больше того, он даже не дрожал! Прогресс был настолько огромным, что я почти захлопала в ладоши. Юта сидел на песке, тяжело дыша, чёрный от сажи, с волосами, которые наконец-то перестали стоять дыбом и теперь просто печально свисали, как мокрая трава. Но его клинок не светился. И он не взорвался. Это была победа. Саки стояла над ним с чашкой чая — откуда она взяла чай, я не поняла, потому что чашка точно не была у неё минуту назад. Но чай дымился, пах жасмином, и Саки пила его с видом человека, который только что вернулся с пикника, а не из спарринга с живой бомбой. Кенске стоял за моей спиной. Я обернулась — он отступил на шаг. — Теперь я спереди, — пояснил он. — А что изменилось? — Атака закончилась. Теперь безопаснее спереди. Сзади могут напасть из-за угла. Мы стояли, смотрели друг на друга, и я чувствовала, как уходит напряжение. Пот с виска, дрожь в коленях, боль в запястье — всё это было неважно. Они были живы. Полигон уцелел. Столы сегодня не пострадали — потому что мы были на улице. — Построение! — скомандовала я, и они выстроились. Неровно. Криво. Тору опять встал слишком близко к Рику и теперь косился на его локоть, который мог случайно задеть его и отправить в нокаут. Юта стоял, сгорбившись, и отряхивал сажу с формы — безуспешно, сажа уже стала частью его образа. Саки встала ровно, красиво, как на параде. Кенске — за моей спиной. Я не стала оборачиваться. — Итоги тренировки: все живы. Полигон цел — насколько это вообще возможно. Столы не пострадали, потому что мы не в казарме. Я довольна. — А мы? — спросил Рику. — Вы тоже молодцы. — Ура! — гаркнул Рику, и от его голоса посыпалась пыль с потолка — хотя потолка над нами не было, только небо. Пыль посыпалась с неба. Это было так неожиданно, что даже Саки удивлённо подняла бровь. — А теперь — обед, — сказала я, потому что мой желудок уже строил планы мести, если я не накормлю его в ближайшие полчаса. — В столовую. Быстро. Без разрушений. Без взрывов. Без обмороков. Кенске, не исчезай по дороге. — Не исчезну, — ответил он. — Или исчезну. Я ещё не решил. — Реши в пользу «не исчезну». — Хорошо. Я подумаю. Пятерка сорвалась с места — Рику подхватил свой баул, который издал звон, похожий на оркестр, Тору придержал аптечку, которая чуть не упала, Юта споткнулся о собственную ногу, но удержался, Саки пошла быстрым шагом, не пролив ни капли чая. Кенске... Кенске, наверное, уже был в столовой. Или нет. Я шла за ними, глядя на их спины. Рику — широкий, как шкаф, загораживающий полнеба. Тору — тощий, с аптечкой, которая болтается на поясе как спасательный круг. Юта — чёрный от сажи, с растрёпанными волосами и дырявой формой. Саки — грациозная, с чашкой в руке. И где-то там, впереди или сзади, или вообще в параллельной реальности — Кенске. — Некрополь? — позвала я мысленно. — Слушаю. — Кажется, они начинают привыкать. — К чему? — Ко мне. К тому, что командир — это я. И что я появляюсь не раз в месяц. — Это хорошо, — заметил занпакто. — Плохо, что завтра вас снова позовёт Гин. Или Куроцучи. Или Кенпачи, с которым вы не тренировались уже неделю — он, наверное, соскучился. И вы снова пропадёте. А они останутся. — Некрополь! — Что? — Не порти момент. — Я не порчу. Я предупреждаю. Это разные вещи. Портит тот, кто не предупреждает. Я вздохнула, ускорила шаг и догнала своих ребят у входа в столовую. Рику уже держал дверь, пропуская Тору — тот прошёл, пригнувшись, будто боялся, что дверь упадёт ему на голову. Юта зашёл, громко фыркнув и отряхивая сажу на пороге — повар потом будет ругаться. Саки поставила чашку на подоконник — внутрь с чаем не пускали, повар был принципиальным — и вошла. Кенске... Кенске, наверное, уже сидел за столом. Я вошла последней. Дверь за мной закрылась с тихим, почти счастливым скрипом — будто дверь тоже была рада, что день прошёл без жертв. В столовой пахло рисом, рыбой и мисо-супом. Повар с пышными усами и вечно закатанными рукавами уже накладывал еду в тарелки, и я заметила, что для Рику стоит отдельная кастрюля — размером с баул. Для Тору — маленькая мисочка с бульоном, потому что «он у вас нервный, пусть ест что-то лёгкое». Мои пятеро расселись за длинным столом — Рику с краю, чтобы локтями никого не задеть, Тору рядом с ним, но на безопасном расстоянии, Юта напротив, всё ещё чёрный, как трубочист, Саки — в центре, с чашкой чая, которую она тайком пронесла в рукаве, Кенске — в конце стола, такой незаметный, что я дважды пересчитала присутствующих, прежде чем поняла, что он здесь. Я села во главе стола. — Рыба — командиру, — сказала я, хватая палочками самый большой кусок. — Вы сегодня меньше всех тренировались! — возмутился Юта. — Вы просто стояли с Кенске! — Это был интенсивный ментальный спарринг. Очень утомительный. — Вы просто кофе не пили утром! — Я пила чай. Который кто-то поставил на мой стол. Анонимно. Как добрый самаритянин. Юта покраснел. Под сажей это было не очень заметно, но уши его стали пунцовыми — и на них не было сажи. — Это был не я! — слишком быстро сказал он. — Я никого и не обвиняю, — улыбнулась я. — Я просто благодарю анонимного доброго самаритянина. Кто бы он ни был. Юта уткнулся в тарелку и больше не поднимал глаз. Рику тем временем уже умял половину своей кастрюли и теперь косился на мою рыбу. — Командир, — сказал он, — а вы доедите? — Отстань от моей рыбы. — Я спросил на всякий случай. Если вы не доедите, я помогу. — Я доем. Сама. — А яблоко? Яблоко вы доедите? — Рику, иди возьми добавку. — Там не осталось! Повар сказал, что я съел дневную норму на троих. — Вот и славно. — Не славно. Я голодный. — Ты не можешь быть голодным. Ты только что съел три порции. — У меня большой организм, — гордо сказал Рику, похлопав себя по животу. Живот был твёрдым, как камень. — Ему нужно много топлива. — Рику, ты не машина. — А кто сказал? — подмигнул он, и шрам на его щеке изогнулся в такой хитрой улыбке, что я невольно рассмеялась. Обед прошёл шумно, весело и без происшествий. Тору не упал в обморок, когда Юта чихнул над его бульоном и в тарелку полетели чёрные хлопья сажи — он просто аккуратно выловил их ложкой и отставил в сторону. Юта не взорвал ничего, когда муха упала в его чай — он даже не заметил. Саки пила свой чай и улыбалась. Кенске молчал и резал яблоки вторым занпакто, раздавая кусочки всем по очереди — Тору отказывался, потому что боялся подавиться, Рику съел пять порций и попросил добавки, Юта взял один и долго вертел в руках, прежде чем откусить, Саки взяла два и съела с такой грацией, будто это были изысканные конфеты. А я сидела и смотрела на них. На лысую голову Рику, на которой отражался свет ламп, и я видела в этом отражении весь стол — как в кривом зеркале. На бледное лицо Тору, на котором веснушки казались почти прозрачными. На чёрную от сажи физиономию Юты, из которой выглядывали только розовые щёки и белки глаз. На идеальную причёску Саки, которая не пострадала даже после спарринга — как такое возможно, я не понимала. На незаметное лицо Кенске, которое я уже забыла, хотя он сидел напротив. — Некрополь? — позвала я мысленно, откусывая рыбу. — Слушаю. — У меня отличный отряд. — Знаю. — И сегодня был хороший день. — Не сглазьте. — Я и не сглажу. Я просто... — Рады? — Да. Очень. — Это хорошо, — сказал занпакто, и в его голосе впервые за долгое время не было сарказма. Только что-то тёплое. — Вы заслужили. Я улыбнулась, доела рыбу и потянулась за вторым куском. Повар, заметив это, покачал головой и ушёл на кухню. А когда вернулся, поставил передо мной тарелку со свежей рыбой. — Это за что? — спросила я. — За то, — сказал он, крутя ус, — что командуешь этими... — он кивнул на пятёрку, — и ещё не сошла с ума. Держи, пригодятся. Набирайся сил. Я посмотрела на тарелку, потом на своих ребят. Рику уже косился на мою новую рыбу, Тору пил бульон маленькими глотками, Юта отчищал сажу с формы влажной тряпкой, Саки подливала себе чай из чайника, который стоял на другом конце стола — сходила, взяла, вернулась, никто не заметил, как она двигалась. А Кенске просто сидел и смотрел. Но теперь я знала — он смотрит не на меня. Он смотрит за меня. И это было даже лучше, чем просто «смотрит на меня». — Вот такой отряд, — сказала я Некрополю мысленно. — Какой? — Мой