Лисёнок

Запись первая. О знакомстве. Когда мне впервые явилась эта девица, я подумал, что небеса решили надо мной жестоко пошутить. Я, Некрополь — клинок, помнящий рассветы, которых не видел никто из ныне живущих, элегантный аристократ с историей длиннее, чем существует само Общество душ, — достался ей. Существа с белыми, как лунный свет, волосами, алыми, как спелая вишня, глазами и взглядом, который... который проходил сквозь вещи. Она смотрела на мир иначе. Не так, как смотрят обычные шинигами. Она смотрела так, будто видела то, что скрыто за гранью. И это было странно. Потому что Общество душ — это и есть пристанище душ. Здесь все — души. Все, кроме неё. — Привет, — сказала она, когда я впервые заговорил с ней. — А ты кто? — Я Ваш занпакто, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал достойно. — Некрополь. — Некрополь? — переспросила она, и в её голосе мелькнуло что-то странное. — Город мёртвых? Я промолчал. Потому что аристократы не показывают удивление. Они просто... отмечают его про себя. Запись вторая. О том, что я заметил. Первое время я думал, что она просто странная. Что у неё богатое воображение. Что она видит то, чего нет, потому что хочет видеть. Но потом я понял: она видит то, чего не видят другие. Мы шли по улицам Сейрейтея. Обычный день. Солнце, сакура, шинигами спешат по делам. И вдруг Алиса остановилась. Просто замерла посреди дороги, глядя на пустое место у стены. — Некрополь, — сказала она тихо, — ты видишь? — Что именно? — спросил я, хотя уже знал, что ничего не увижу. — Там. — Она кивнула на пустоту. — Женщина. Она плачет. Она не знает, куда ей идти. Я пригляделся. Ничего. Пустая стена, солнечный свет, тень от дерева. Но я чувствовал это. Слабое дуновение, почти невесомое прикосновение чего-то, чего не должно быть здесь. — Алиса, — сказал я осторожно, — там никого нет. — Есть, — ответила она с такой уверенностью, что я на мгновение усомнился в собственном восприятии. — Она... она не из Сейрейтея. Она не отсюда. — Откуда же? — Не знаю. — Она покачала головой. — Но она не должна быть здесь. И тогда я понял. Моя хозяйка видит то, чего не должны видеть живые. То, что скрыто за гранью. То же, что вижу я. Запись третья. О её руках. Иногда я смотрю на её руки. Они нежные, с длинными пальцами — руки музыканта, а не воина. Но я знаю, что они могут делать то, чего не могут руки других. Однажды я видел, как она коснулась плеча погибшего пустого. Просто коснулась — и чёрный пепел, вместо того чтобы развеяться, замер на мгновение. Замер, будто прислушиваясь к чему-то. А потом исчез. Медленно, почти благодарно. — Что Вы сделали? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Не знаю, — ответила она, и я почувствовал, как её душа дрогнула. — Просто... он был так зол. Так одинок. Я подумала, что, может быть, если я... если я покажу ему, что его кто-то заметил... — И что потом? — Он ушёл, — сказала она просто. — Спокойно. Я молчал. Потому что знал: она сделала то, чего не может сделать обычный шинигами. Она не просто уничтожила пустого. Она... проводила его. Так же, как это делал я. Запись четвёртая. О том, что я почувствовал. Я — занпакто. Но я чувствую больше, чем должен. Я чувствую, когда души уходят. Я чувствую, когда они застревают. Я чувствую, когда кто-то помогает им. И я чувствую, что Алиса — не просто шинигами. Она видит то же, что и я. Она чувствует то же, что и я. Она — моя хозяйка. И она — такая же, как я. Она не знает этого. Она думает, что она просто странная, неуклюжая, нелепая. Она не знает, что она — нечто иное. Что-то, что не должно существовать в этом мире. — Некрополь, — говорит она иногда, — почему я вижу их? — Возможно, у Вас просто хорошее зрение, — отвечаю я. — У шинигами хорошее зрение у всех. — Значит, у Вас лучше, чем у всех. Она смеётся. Но я знаю — она не верит мне. Запись пятая. О её снах. Она видит сны. Но не такие, как все. Она видит сны, в которых к ней приходят те, кого никто не видит. Они рассказывают ей свои истории. Свои боли. Свои потери. — Некрополь, — говорит она, просыпаясь, — сегодня мне снилась женщина. Она умерла в Руконгае сто лет назад. Она всё ещё ждёт своего сына. — И что Вы сделали? — Я сказала ей, что он уже ушёл. Что он ждёт её там, где они смогут встретиться. — И она поверила? — Она заплакала. — Алиса улыбнулась, и в этой улыбке было столько грусти, сколько не вместила бы ни одна душа. — А потом ушла. Я молчу. Потому что знаю: она говорит правду. Она — та, кто слышит тех, кого никто не слышит. Так же, как слышу их я. Запись шестая. О её страхе. Она боится не пустых, ни кого‑либо другого. Она боится себя. — Некрополь, — говорит она иногда, — тебе никогда не казалось, что я не такая, как все? — Все не такие, как все, — отвечаю я. — В этом и суть. — А если я не просто «не такая»? Если я — ошибка? — Вы не ошибка, — говорю я твёрдо. — Вы — то, что должно было случиться. — Откуда ты знаешь? — Я чувствую, — говорю я. — Я же Ваш занпакто. Она молчит. Но я знаю: она слышит меня. Запись седьмая. О её даре. Она не использует его. Даже когда могла бы. Даже когда это могло бы облегчить ей жизнь. Она предпочитает спотыкаться, падать, убегать, уворачиваться — только не показывать, что она может сделать что-то большее. Она боится. Я чувствую этот страх. Он живёт в ней глубоко, как старая рана. — Некрополь, — говорит она иногда, — почему я вижу их? Почему я слышу их? Почему я чувствую их? — Потому что Вы — особенная, — отвечаю я. — Но я не хочу быть особенной! — Я знаю, — говорю я. — Но Вы — та, кто может им помочь. — А если я не хочу помогать? — Тогда они останутся здесь, — говорю я. — Навсегда. Потерянные. Одинокие. Она молчит. И я знаю: она не может оставить их. Потому что она — такая же, как я. Запись восьмая. О её отряде. Они не знают. Они видят её неуклюжей, смешной, дерзкой. Они не видят того, что вижу я. Они не чувствуют, как она — буквально — касается грани каждый раз, когда проходит мимо того, чего не должно быть здесь. Но они чувствуют её. Интуитивно. Они знают, что она — особенная. — Некрополь, — говорит она, когда мы смотрим на них, — они хорошие. — Знаю, — отвечаю я. — Ты не будешь их критиковать? — Я аристократ, Алиса. Я всегда их критикую. Но это не значит, что я их не уважаю. — А ты уважаешь? — Уважаю, — говорю я. — Они тоже странные. Им подходит быть Вашим отрядом. Она смеётся. И я смеюсь вместе с ней. Запись девятая. О лисах и других опасностях. Ичимару Гин смотрит на неё. Но не так, как другие. Он смотрит на неё так, будто чувствует то же, что и я. Будто догадывается. — Некрополь, — шепчет она, когда мы выходим из его кабинета, — он опять смотрел. — Знаю, — отвечаю я. — Он видит больше, чем должен. — Что ему надо? — Не знаю, — говорю я. — Но я выясню. И я выясняю. Я слежу за ним. Я чувствую его намерения. И я понимаю: он чувствует что-то необычное в ней. Но он не знает — что именно. И это хорошо. Запись десятая. О её юморе. Она думает, что я не замечаю её шуток. Но я замечаю всё. Я замечаю, как она улыбается, когда называет Гина «лисьим куском». Я замечаю, как она смеётся над собой, когда мир решает проверить её на прочность. — Некрополь, — говорит она, когда мы отдыхаем после очередного задания, — ты не смеёшься. — Я аристократ, — отвечаю я. — Мы не смеёмся. Мы выражаем скептическое отношение к действительности. — Это тоже смех? — Это... высшая форма смеха. — Ты ужасный, Некрополь. — Знаю, — отвечаю я. — Но Вы меня любите. — Приходится. — Это взаимно, — говорю я. Запись одиннадцатая. О её счастье. Знаете, что меня радует больше всего? Когда она смеётся. По-настоящему. Не иронично, не саркастично, а искренне. — Некрополь, — говорит она, когда мы сидим с отрядом после удачной миссии, — я счастлива. — Знаю, — отвечаю я. — Я чувствую. — А ты? — Аристократы не бывают счастливы, — говорю я. — Мы бываем удовлетворены. И я удовлетворён. — Это то же самое? — Почти, — отвечаю я. И я улыбаюсь. Про себя. Запись двенадцатая. О том, что я знаю. Я знаю больше, чем говорю ей. Я знаю, что она — не просто шинигами. Я знаю, что она — нечто иное. То, что не должно существовать в этом мире. Я знаю, что она видит то же, что и я. Что она чувствует то же, что и я. Но я не говорю ей об этом. Потому что если она узнает правду... она может не выдержать. — Алиса, — говорю я иногда, когда она засыпает, — Вы справитесь. И я знаю, что это правда. Запись тринадцатая. О том, что я вижу. Я вижу то, чего не видят другие. Я вижу, как души тянутся к ней. Я вижу, как она — неосознанно — помогает им. Я вижу, как она закрывает двери, которые не может закрыть никто. Но она не знает этого. Она думает, что просто «чувствует» их. — Некрополь, — говорит она иногда, — почему они смотрят на меня? — Возможно, им нравится Ваша заколка, — отвечаю я. — Она всегда съезжает набок. — Значит, они ценят творческий подход. Она смеётся. И я смеюсь вместе с ней. Запись четырнадцатая. О будущем. Я не знаю, что ждёт нас впереди. Может быть, она узнает правду о себе. Может быть, мир изменится. Может быть, всё останется так же. Но я знаю одно: я буду с ней. Всегда. — Некрополь, — говорит она иногда, — ты веришь в вечность? — Верю, — отвечаю я. — Потому что я — вечность. И Вы — тоже. Мы вместе. — Это красиво, — говорит она. — Я аристократ, — отвечаю я. — Я умею делать красиво. И она смеётся. И я смеюсь вместе с ней. Аристократ всегда ставит точку красиво. Я — Некрополь. Я — её занпакто. И я буду защищать её. Даже если она узнает правду. Даже если мир изменится. Даже если она перестанет быть просто шинигами. Я буду рядом. Всегда. Потому что я — тот, кто видит то же, что и она. Тот, кто чувствует то же, что и она. Тот, кто был создан для неё. Ваш Некрополь. Хранитель тайн. Защитник. Тот, кто всегда рядом. Даже когда мир пытается её сломать. Особенно когда мир пытается её сломать.