Лисёнок

Документы для капитана третьего отряда служили формальным предлогом — тонкая папка с гербовой печатью, которая ощущалась в руке почти оскорбительно лёгкой. Истинная причина моего визита лежала в области, которую я сам не спешил маркировать такими вульгарными терминами, как «любопытство». Кучики Бьякуа нелюбопытен — он собирает информацию. Агентурные сводки, докладные записки и, наконец, слухи о подразделении Ичимару Гина достигли такого накала, что игнорировать их стало непозволительной роскошью — почти как позволить врагу выбрать поле битвы. Ренджи, вернувшись с очередного совместного патруля, докладывал сбивчиво, путаясь в местоимениях и с пугающей частотой вставляя «ну, тайчо, это надо видеть». Я решил, что надо. Во-первых, чтобы составить собственное донесение. Во-вторых, чтобы понять, сколько гиперболы содержится в докладах моего лейтенанта. Полигон третьих встретил меня запахом, в котором слоями лежали горячее железо, сухая глина и что-то, подозрительно напоминающее палёный сахар. Звук я идентифицировал мгновенно — глухой, грудной удар большой массы о неподготовленную поверхность, — и он прошёл сквозь подошвы моих таби, едва заметно дрогнув землёй. Ступив на полигон, я обнаружил источник: лысый шинигами размером с двух Ренджи, поставленных друг на друга, врезался плечом в тренировочный манекен, и тот разлетелся на составляющие с такой скоростью, что воздух загудел. Одна из щепок, длинная и острая, словно миниатюрный кинжал, кувыркаясь, приземлилась у края моего хаори и остановилась, задрожав, у самого носка таби. Я проследил её траекторию с холодным интересом баллистика. — Рику! — раздался голос, звонкий, как сигнальный колокол над гаванью, и при этом пронизанный интонацией, которую я классифицировал как «последнее предупреждение перед массовой экзекуцией». Я перевёл взгляд. Девушка — миниатюрная, с серебристо-белыми волосами, чья длина даже в собранном виде казалась вызывающей: тугой низкий узел на затылке сдерживал лишь малую часть этой массы, а остальное спускалось вдоль спины тяжёлой косой, достигавшей бёдер и покачивавшейся в такт её шагам. Кончик косы был перехвачен простым кожаным шнурком и сейчас едва заметно касался голенища её сапога. Она стояла в десяти шагах, и поза выражала то, что я называю «абсолютным командирским присутствием». Она не размахивала руками, не срывалась на крик — просто стояла, чуть расставив ноги, и воздух вокруг неё, казалось, уплотнился в невидимый доспех, который гасил ударные волны, долетавшие от её подопечных. — Ты шёл по прямой, — сообщила она гиганту, и я отметил, что её голос звучал обманчиво мягко, словно шёлк, под которым спрятан клинок с острым лезвием. — Так точно! — отозвался Рику и развернулся всем корпусом. На его лице сияла улыбка человека, только что разгадавшего фундаментальную загадку вселенной. С его лысины стекал пот, смешанный с пылью. — Манекены стояли на прямой. — Так точно! — В следующий раз, — она выдержала паузу ровно такой длины, чтобы до самых дальних нейронных связей Рику дошло: сейчас прозвучит нечто важное, — попробуй бежать зигзагом. — Понял! Уничтожаю манекены зигзагом! — взревел он с восторгом атакующего носорога и, не дожидаясь дальнейших указаний, рванул в сторону, протаранив плечом ещё три снаряда. Один из них переломился пополам с сухим, неприятным треском. Я шагнул вперёд, и гравий хрустнул под подошвой. Она обернулась мгновенно — мысленно я поставил галочку напротив «отличная периферийная реакция» и добавил в скобках: «время отворота менее четверти секунды» — и, узнав меня, не вытянулась в струнку, не побледнела, не начала лепетать оправдания. Вместо этого её алые глаза встретились с моими, и она склонила голову ровно на тот угол, который в негласном кодексе Кучики значился как «приветствие равному». Зрачки её не дрогнули. — Кучики-тайчо, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, без эха, — Вы сегодня без армии. Я оценил. Фраза балансировала на лезвии фамильярности, но не пересекала его. Лейтенант Абараи на её месте уже кланялся бы трижды и извинялся за то, что полигон не выстроился по струнке, а манекены не отдают честь. — Армия мне не требуется, — ответил я. — Я пришёл один. — Заметно, — она чуть склонила голову набок, и в этом жесте не было попытки угадать моё настроение, словно она просто приняла его как ещё одну переменную в тактической задаче. — Вы по делу или на экскурсию? — Документы для капитана Ичимару, — я извлёк папку, и плотный край картона привычно лёг в ладонь. — Срочные. — Капитан на крыше, — она мотнула головой, указывая большим пальцем через плечо, не оборачиваясь. — У него сеанс стратегического надзора. Я поднял взгляд. Гин сидел на коньке казармы, свесив одну ногу и поджав другую, и смотрел вниз с выражением зрителя, который пришёл на представление и не обманулся в ожиданиях. Его капитанский хаори свободно парило на ветру, и сам он выглядел так, словно находился где-то между созерцанием заката и расчётом диверсии. Он мне подмигнул. Я не ответил. Между капитанами существует определённый этикет, и игнорирование подмигиваний входит в него на равных правах с рукопожатием. — Передадите, — сказал я, вкладывая папку ей в руки. Она приняла документы без лишних церемоний и сунула под мышку, как носят бухгалтерские книги, а не приказы, способные изменить расстановку сил в Сообществе Душ. — Будет сделано, — бросила она и тут же развернулась к полигону, демонстрируя спину с чёткими линиями лопаток под тканью формы и косой, которая на мгновение взметнулась, сверкнув серебром в закатном свете. Я задержался. Не из праздного интереса — из стратегического анализа. Мне требовалось понять, как функционирует отряд, который, согласно докладам Ренджи, «то ли тренируется, то ли самоликвидируется, тайчо, я не понял». И первые данные уже поступали. Справа от меня воздух заискрился. Сначала возник запах — терпкий, как перед грозой, — потом лёгкое шипение, и, наконец, парень с пепельными волосами материализовался в клубах сизого дыма, хлопая себя по плечу, где ещё тлела ткань. Юта. Я идентифицировал его мгновенно: в докладе Ренджи значилось «воспламеняется чаще, чем спичка на сквозняке». Его ги, прожжённое в нескольких местах, подтверждало характеристику. — Командир! — выдавил он, и из его рта вырвалась тонкая струйка пара, словно внутри у него ещё затухал маленький костёр. — Я опять. — Юта, — произнесла Алиса, и я снова отметил метаморфозу её тона: из командирского он стал терпеливо-менторским, но без тени раздражения, как у учителя, объясняющего теорему в сотый раз, — мы обсуждали график твоих воспламенений. — До обеда — ни-ни, — пробормотал он, уставившись в землю, где дымился небольшой кратер. — А сейчас который час? Юта сглотнул, и кадык его дёрнулся: — Без четверти двенадцать. — Вывод? Он молчал, и я видел, как напряглись его плечи. Наконец он выдавил: — Я... эм... сорвался? — Ты сорвал график, — подтвердила она ледяным спокойствием. — Иди чисти уцелевшие манекены. Вон те, три штуки, ещё держатся. И пока чистишь, сформулируй три причины, по которым спонтанное возгорание не является эффективной боевой тактикой. — Три?! — ужаснулся он с такой искренностью, будто ему предложили переписать библиотеку Сообщества Душ. — Хочешь пять? — Нет-нет, три вполне, три — отличное число, — Юта попятился и скрылся за грудой обломков, оставляя за собой запах озона и, кажется, лёгкий дымок сожаления. Я мысленно поставил галочку напротив пункта «управление проблемными элементами через интеллектуальные задачи». Подход был нестандартным и, вероятно, действенным — настолько, что я почти занёс его в свою картотеку тактических приёмов. Слева от меня раздался стон. Я опустил взгляд. На песке, свернувшись в позу, напоминающую эмбрион на поздней стадии отчаяния, лежал тощий парень с закрытыми глазами. Тору. Тот самый, чей обморок, по словам Ренджи, наступал «от громкого крика, от громкого молчания и просто от того, что Рику на него посмотрел». Сейчас он стонал — следовательно, был жив, и необходимость уточнять этот факт отпадала сама собой. — Тору, — пояснила Алиса, не дожидаясь моего вопроса, — переживает последствия. — Последствия чего? — Рику пробежал мимо. Очень близко. Тору решил, что настал конец, и отключился. Теперь приходит в себя и осознаёт, что конец не настал, а это, как выяснилось, ещё страшнее. Я посмотрел на Тору. Тот приоткрыл один глаз, поймал мой взгляд, судорожно икнул и снова зажмурился. Веки его дрожали. — Он всегда так реагирует на старших офицеров? — спросил я, отмечая, что пульс Тору, видимый на виске, участился вдвое. — Он всегда так реагирует на всё, — ответила она. — Но вы, безусловно, произвели впечатление. Поздравляю, тайчо, вы обошли даже грозовой фронт. Я воспринял это как информацию, а не как комплимент, и перевёл взгляд на девушку с кружкой, которая сидела на обломке тренировочного столба, счищая с него щепки, словно это был садовый стул. Саки. Единственная, кого Ренджи описывал как «нормальную», прежде чем запнуться и добавить: «хотя она пьёт чай на пепелище, тайчо, это нормально?» — Кучики-тайчо, — Саки приподняла кружку, от которой поднимался пар, и я уловил аромат жасмина, — присаживайтесь. У нас сегодня жасминовый. Способствует ясности ума. — Благодарю, — ответил я, оставаясь на месте, — ясность ума мне обеспечивает дисциплина. — У нас её нет, — легко согласилась Саки и сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия. — Поэтому приходится пить чай. Дисциплина, знаете ли, горчит. Я не нашёл, что возразить, и это было редким ощущением — почти как если бы противник нанёс удар, которого нет в каталогах известных школ фехтования. В центре полигона тем временем нарастала новая катастрофа. Рику, воодушевлённый идеей зигзага, описывал кривую такой амплитуды, что задевал абсолютно все цели, включая те, что не были целями изначально. Манекены разлетались веером, их головы катились по песку, словно мячи для игры, которую я отказывался называть спортом. Одна голова, с нарисованными углём глазами, ударилась о стену и, отскочив, подкатилась к ногам Саки. Та аккуратно переставила кружку, чтобы не задело, и проводила голову взглядом, полным философского смирения. — Рику! — Алиса повысила голос ровно настолько, чтобы он пробился сквозь грохот, но не перешёл в крик. — Ты обещал зигзаг, а не смерч! — Я и делаю зигзаг, командир! — донеслось в ответ, и в следующую секунду гигант, следуя собственной логике кривой, врезался в столб. Столб покачнулся, жалобно скрипнул, но устоял. Рику — нет. Он рухнул на спину, и земля содрогнулась так, что с крыши казармы слетела пара черепиц. Тору снова застонал и перевернулся на другой бок, прижав руки к ушам. Юта, выглянув из-за груды обломков, прокомментировал что-то про «массу, помноженную на ускорение», но осёкся, поймав взгляд Алисы, острый, как кончик стрелы. Рядом со мной, словно из воздуха, материализовался ещё один. Кенске. Я узнал его именно по отсутствию узнавания — он просто стоял в двух шагах, и я не мог сказать, когда именно он там оказался. Он даже не дышал громко, а его тень сливалась с моей, что было почти изящно. — Кучики-тайчо, — произнёс он тихо, и голос его напоминал шорох страниц, — вы пришли посмотреть или оценить? — Оценка подразумевает наличие шкалы, — ответил я, не поворачивая головы. — Для происходящего здесь требуется шкала, которую ещё не изобрели. Кенске кивнул — я уловил движение краем глаза — и исчез, растворившись в пыльном воздухе, как утренний туман. Я мысленно добавил его в список «элементов, поддающихся учёту с трудом», и подчеркнул красным. Алиса проводила взглядом облако пыли, оставшееся после падения Рику, и повернулась ко мне. В её глазах отражался закатный свет, и в них не было ни капли смущения. — Кучики-тайчо, — сказала она, и её голос звучал так, будто мы обсуждаем погоду за чаем в беседке поместья Кучики, а не стоим посреди руин тренировочного полигона, — вы выглядите как человек, который только что осознал разницу между теорией хаоса и её практическим применением. — Я давно осознал эту разницу, — ответил я, и мои слова падали сухо, как осенние листья. — Просто не ожидал, что она будет бегать по полигону, таранить столбы и требовать печенья в перерывах. Она усмехнулась, и усмешка эта была короткой, как вспышка молнии над морем — появилась, сверкнула, высветив на мгновение что-то острое в чертах её лица, и исчезла, оставив после себя лишь тишину. Я успел её зафиксировать. — Скажите честно, — она скрестила руки на груди, и я обратил внимание на её пальцы: тонкие, но с мозолями от рукояти меча, — у вас в шестом такого нет. — У меня в шестом, — я позволил себе секундную паузу, — подобное поведение карается рапортом с последующей неделей ареста. У вас оно, как я понимаю, поощряется. — Не поощряется, — поправила она, и её тон стал твёрже, — используется. Рику — это таран, который иногда думает, и эти моменты мы ловим, как золотую пыль. Юта — зажигалка, которая пытается не быть зажигалкой, и прогресс налицо: он горит теперь по расписанию. Тору — наш барометр: если он в обмороке, значит, всё в норме. Саки — центр управления стрессом, её чай заменяет нам трёх штатных психологов. А Кенске... — она обернулась, но его уже не было, лишь колыхнулась завеса пыли. — А Кенске — это вопрос, на который я перестала искать ответ. Это экономит мне массу времени. — А вы? — спросил я, и это был первый вопрос за долгое время, который я задал не из протокольной необходимости, а из того самого холодного, аналитического импульса, который я называю «сбором информации». — А я, — она повернулась ко мне и посмотрела прямо, без вызова и без подобострастия, и в этом взгляде читался какой-то очень спокойный, очень взрослый вызов, — тот человек, который пишет рапорты о том, почему полигон снова в руинах, и делает это с такой регулярностью, что у капитана Укитаке, говорят, уже заканчивается тушь для печатей. А ещё я тот, кто по четвергам превращает подрыв кидо в искусство. Я молчал. Молчание — это тоже форма диалога, и я владею ею в совершенстве. Но в тот момент внутри, в том отсеке сознания, который я редко открываю даже себе, я признал: эта девушка справляется с хаосом более эффективно, чем иной капитан — с собственной вымуштрованной армией. — Кучики-тайчо, — вдруг раздалось с крыши, и я вскинул голову. Гин свесился вниз, уперев руки в колени, и улыбался той самой улыбкой, которая, по слухам, преследовала врагов в кошмарах. — Не хотите присоединиться? У нас по четвергам подрыв кидо. Алиса-чан обещала сделать это искусством. Хотя, если честно, прошлый четверг больше напоминал сюрреализм. Я перевёл взгляд на Алису. Она не покраснела, не засмущалась, не начала оправдываться, а лишь пожала плечами и сказала: — Искусство — это когда Рику не сносит стену. Пока не получалось, но мы в процессе. У сюрреализма тоже есть свои поклонники. — Я подумаю, — ответил я, и это не было пустой вежливостью. Слова задержались в сознании, словно код, требующий дешифровки. Развернувшись, я направился к выходу. За спиной раздавались крики, грохот, звонкий голос Алисы, отдающий короткие приказы, и, кажется, тихое бульканье завариваемого чая. Я не обернулся. Но, проходя мимо груды обломков, заметил Юту, который с остервенением тёр манекен и бормотал под нос: «Причина первая: я сам становлюсь мишенью... причина вторая... причина вторая заключается в неконтролируемом расходе реацу... причина третья...». Он поднял голову, встретился со мной взглядом и икнул, изо рта вырвалась крошечная искра. Я ускорил шаг. Вечером Ренджи, разумеется, спросил, вытянувшись по стойке смирно, но сгорая от любопытства: — Тайчо, как прошло? Вы видели их? — Видел, — ответил я, глядя на сад за окном, где последний луч солнца скользил по веткам сакуры. — И... что скажете? Я помедлил. Сакура в саду цвела — сплошная розовая пена наливалась густым цветом, и в сумерках она казалась почти светящейся, словно дерево вобрало в себя закат и теперь отдавало его обратно мягкими лепестковыми волнами. Это показалось мне подходящей метафорой для того, чему я пока не мог подобрать определения. — Скажу, что у третьего отряда есть командир, — произнёс я, — который управляет стихией, не пытаясь её приручить. Это либо высшая форма тактики, либо самое изысканное безумие, которое я видел за последние сто лет. Я пока не решил. Ренджи моргнул и, кажется, решил, что это начало долгого философского спора, в который он совершенно не хочет вступать. — Понял, тайчо, — сказал он и ретировался быстрее, чем обычно. А я остался у окна и ещё некоторое время размышлял о том, что, возможно, в следующий четверг действительно стоит заглянуть к третьим. Исключительно ради проверки того, как подрыв кидо сочетается с искусством. Исключительно ради этого.