Falling in love

— Сначала их было трое. Два брата, Свет и Тьма, и сестра их — Сущее. Союз Света и Тьмы породил мир, Сущее же… нет, не такой союз, что возникает между мужчиной и женщиной, когда они зачинают ребенка, я бы назвал это единением их божественных сущностей. Так вот, Сущее же сделала этот мир материальным и полным того, что мы сейчас видим. Следом Свет создал младших божеств, Сущее же, глядя на него, создала людей. Ее братьям это не понравилось, но они вдохнули в каждое человеческое существо по толике себя — в разном соотношении, но так уж получилось. Божества были могущественны, люди были вынуждены им служить, и Сущее, сочувствуя своим творениям, также вдохнула в людей божественную силу. В отместку божествам, столетиями державшим их в подчинении, люди быстро воспользовались своими новыми умениями и перебили каждого — всех до единого, не щадя никого. Сущее попыталась остановить их, но силы их были несоизмеримы: они убили и ее. Свет и Тьма отступили назад, оплакивая утрату любимой сестры, и люди так наивно подумали, что теперь они — властелины всего живого и неживого, что если братья попробуют отомстить, они убьют и их следом. Но это глупо. Тьма приходил ко мне — я знаю, что совсем скоро они возродят свою божественную сестру и начнут все сначала, заставят людей склонить колени и… — Достаточно, господин, — обрывает его появившийся изниоткуда советник, и Чимин закатывает глаза, облокачиваясь на мраморные перила. — Нет! — восклицает один из дворцовых детишек. — А что будет дальше? Они убьют нас? — Они не тронут тех, чьи сердца чисты и чья магия не несет угрозы, они благодетельны. Советник, явно раздраженный, сгоняет детей со ступенек. — Достаточно! Это чушь, Свет и Тьма мертвы, но в этом виновата Сущее, а не люди. Прекратите пугать детей, господин, и разве ваша матушка не запретила вам покидать свои покои? — Но я и не пугаю детей, — вздыхает Чимин, когда советник хватает его за локоть и тащит его в сторону его покоев, а дети дворцовых вельмож скрываются за колоннами, воодушевленно галдя. — Им-то нечего бояться. — Вам стоит опять выпить снадобье, видать, вам совсем дурно… Чимин позволяет себе немного театральности: он выхватывает руку из хватки советника и воет: — Тьма испепелит вас всех! Покайтесь, пока не поздно! Я буду смотреть на то, как падут ваши королевства и… Советник в страхе зажимает ему рот ладонью, и Чимин впивается в нее зубами. Нечего быть таким грубым. Как и ожидалось, его насильно поят успокоительным снадобьем и запирают в крохотной комнатке, где есть только крохотное окошко под самым потолком, а кроме него — совершенно ничего. Чимин ковыряет ногтями браслеты, накрепко запаянные на его запястьях и сдерживающие его магию — их надели на него после того, как при попытке запереть его он взорвал одну из стен. Как же унизительно быть беспомощным дворцовым сумасшедшим — даже у детей способностей теперь больше, чем у него. Изначально у Чимина были только благие намерения. Как только Тьма предстал перед ним, сообщил о том, что он, Чимин, будет новым божественным вместилищем и что грядет переворот, он немедля предупредил об этом матушку. Матушка напоила его успокоительной настойкой, но слухи поползли дальше, и вот уже во всем дворце знают, что юный принц бредит о том, что с ним говорили боги. Сначала было даже забавно изображать сумасшедшего, но кроме успокоительных настоек его стали поить и священными травами, от которых Чимина мучили кошмары и подолгу тошнило желчью. И браслеты, само собой, его тоже не радовали. Чимин сидит, оперевшись спиной о холодную стену и глядя на крошечное окно, пока зрение не начинает туманиться и плыть. Он подается вперед, только и надеясь, что это не из-за успокоительного, но свет меркнет и тускнеет, тени сгущаются и наступает темнота. Так темно, что с закрытыми глазами и то светлее; Чимин чуть ли не задыхается от этой мягкой, бархатной темноты, слепо тянется куда-то вперед… — Ах, — бормочет Тьма мягко. — Откуда ссадина? Чимин тает, растворяется в прикосновении больших теплых ладоней, подхвативших его за поясницу и утянувших куда-то в невесомость; теперь его не поддерживает ни каменная стена, ни мощеный пол, а только сильные теплые руки и бесконечная темнота вокруг него. — Советник, — шепчет Чимин. — Не могу его винить — я укусил его первым. — За что? — Попытался заткнуть мне рот. Все так и норовят меня заткнуть — достало. Я не жалуюсь, всем им еще воздастся. Тьма тихо фыркает и прижимается губами к его виску в таком нежном прикосновении, что у Чимина перехватывает горло. — Как кровожадно… Чимин тянется к нему — слепо, как новорожденный котенок, — нащупывает его лицо (ах, как сильно он бы хотел увидеть это лицо!) и подается ближе; Тьма, словно смилостившись над ним, целует его и в губы. — Ты пришел… чтобы забрать меня? — шепчет Чимин в мягкость его губ, и Тьма чуть отстраняется. — Не совсем. Тебе нужно еще немного подождать. — Поскорее бы. Никак не могу дождаться того, чтобы увидеть все их лица, когда они поймут, что я был прав… — Как же сильно ты напоминаешь мне Сущее, Чимин, просто удивительно. Чимин тут же замолкает. Да, Тьма с первого же своего визита ясно дал понять, что Чимин — всего лишь идеально подходящий сосуд для божественной энергии, оставшейся от Сущее, когда она была убита, но никто и не думал, что Чимин влюбится. Насчет того, влюблен ли Тьма, он не мог утверждать наверняка, но очень на это надеялся. — Что такое? — спрашивает Тьма, легонько поглаживая его щеку костяшками пальцев. — Ты… ты же будешь ценить меня как Чимина, или как Сущее? Тьма молчит несколько долгих, мучительных мгновений. — Сущее мертва, Чимин. Ты останешься самим собой, только примешь в себя оставшуюся от нее энергию. Но твоя телесная оболочка все же разрушится, тебе придется создать для себя новую. Чимин кивает, успокоенный, и устраивает голову у Тьмы на плече. — Сделаю себя красивым, чтобы соответствовать. — Ты и так красивый. Ничего менять не нужно. Чимин фыркает, ощущает, как покалывает щеки от прилившей к ним крови. — И все же — поскорее бы. Так и не терпится разделить с тобой вечность. — И со Светом, — добавляет Тьма. — Он будет ревновать. — Ах, Свет. Я уверен, смогу полюбить и его. — Тогда буду ревновать уже я. — Богам не угодишь, — бормочет Чимин. — Не могу поверить, что мы на грани того, чтобы перевернуть мир с ног на голову, и обсуждаем отношения. — Отношения — это важно. Нам придется сосуществовать целую вечность, а кто знает, что может измениться? Может, ты разлюбишь меня или вовсе возненавидишь, может… Чимин обрывает его поцелуем, и сама мысль о том, что он может прервать поцелуем бессмертного бога, очень тешит его самолюбие. — Свет, Тьма и Чимин, — хихикает он, наконец оторвавшись. — Я думаю, мне нужно будет придумать какое-нибудь красивое имя, что думаешь?