Их свет

      Лёгкий хлопок резко и неожиданно выдернул Люси из неспокойного сна. Глаза открыть сразу не получилось. Из-за тупой и липкой боли в затылке она привстала медленно. Сощурилась — яркий солнечный свет заливал всю комнату.              Голова... чёрт...              Было такое чувство, что в черепную коробку поместили нечто невероятно тяжёлое, огромное и лишнее. Оно совершенно не помещалось, и теперь угрожало просто разорвать голову изнутри, раскидав ошмётки по комнате. Вместе с туманными воспоминаниями и...              Стоп.              Нет, быть не может.              Люси скривила губы. В голове всплывали смутные воспоминания, за которые совершенно не хотелось цепляться. Хотя... это бред, скорее всего. Да, пожалуй. Иначе он — грёбаный ублюдок — не стал бы у неё ноче...              Секунда.              Дыхание спёрло так резко, будто Люси ударили под дых.              Перчатки. На кровати валялись его перчатки. Нос щекотал лёгкий и почти неуловимый запах, который был очень похож... на его запах. И кровать раскурочена. И Люси проснулась от хлопка двери и...              Хлопка. Двери.              Вот оно что.              Внутри взвилась ярость. За секунду подскочила к глотке, пробралась к кончикам пальцев, а после закипела под кожей. Так резко и сильно, что Люси захотелось попытаться содрать с себя кожу и подавить настолько ослепительно яркое чувство.              Невыносимое.              И она бы это сделала.              Если бы не подскочила бы с постели, едва не споткнулась, когда практически бегом пересекла комнату. Подгоняемая злым страхом — не успеть и не увидеть. Не высказаться — и плевать, что она даже не знает, что надо сказать, а в голове ни мысли — только страх и ярость. Люси рывком открыла дверь, подбежала к лестницам.              И замерла.              И задохнулась от новой порции злости и обиды, когда увидела разворачивающегося к ней Стинга. Он стоял у дверей и собирался... уйти, да? Просто опять свалить?              В обращённом к ней взгляде было море удивления и неприкрытой досады, которая здорово смахивало на панику и...              Неважно.              Плевать.              Плевать, — думала Люси, быстро спускаясь по ступенькам и даже не оступившись. Совершенно плевать, — думала Люси, сжимая зубы в попытке унять подступающие слёзы. Мне плевать что ты чувствуешь, — думала Люси, понимая, что сейчас опять позорно расплачется.              Вот только было всё равно.              Так ненормально, так безумно и так больно всё равно. Подумаешь, расплачется и будет наматывать на кулак сопли. Она уже опустилась куда ниже.              Стинг не просто бросил её в ту ночь.              Он словно столкнул её в бассейн с кипятком и оставил там вариться, будто бы не понимал — это убьёт её.              Хотя нет.              Понимал, не понимал — без разницы.              Ему просто было плевать.              Как и ей сейчас на то, что Люси будет с трудом выговаривать слова и задыхаться. Он должен услышать то, что заслуживает. Что должен был услышать от неё давно.              Люси едва не впечаталась в Стинга, когда пересекла все ступеньки, но не успела остановиться вовремя. Он не шевельнулся. Лишь продолжил смотреть до боли внимательно, почти с такой же напряжённостью в глазах, что витала сейчас в воздухе.              Нереальной.              Этими своими глазами.              Стинг.              Секунда — разом навалились воспоминания. Едва не прибили Люси к земле тяжестью чувств, что копились две чёртовы недели и даже не поутихли. Нет — стали в десять раз сильнее и больнее. Убийственнее.              Резкий вздох, сжать зубы.              Тишину коридора разорвал звук пощёчины.              Ладонь тут же загорелась огнём.              Люси выдохнула, поджав задрожавшие губы и подавив всхлип. Губы Стинга изогнулись в кривой недоухмылке. Кажется, он захотел даже не сказать что-то, а зашипеть. Но передумал. Просто шумно выдохнул и опустил взгляд, даже не повернув голову обратно.              — Как ты посмел сюда зайти?! — это был крик.              В котором отчётливо слышались — плевать, плевать, плевать! — слёзы. И звенела обида. И проскальзывала такая явная боль. И дрожала жгучая ярость. Голос просто с головой выдал то, что творилось в груди Люси.              Что убивало.              Злость и обида смешивались в гремучую смесь, не позволяя уйти ни самой, ни дать сделать это ему. Но одновременно они застревали в горле удушливым комком и не давали проорать в лицо Стинга всё то, что он заслужил.              Заслужил, чёрт возьми.              — Ты ничего не помнишь, — глухо пробормотал, так и не подняв взгляд.              Помнила, но очень смутно. Но это было неважно. Так, господи, незначительно по сравнению с тем, что он заставил её испытать.              Что она — такая идиотка-идиотка-идиотка — позволила.              — Как ты посмел? — проскрежетала Люси, вдавливая ногти в ладони.              Не отрывая от Стинга взгляд. Ищущий. Хотя бы малейшее изменение на его лице, хотя бы любую мелочь, которая бы позволила понять, о чём он думает.              Почему он, чёрт возьми, молчит?              Почему? Как он со своим-то дерьмовым характером смеет быть таким... таким отстранённо спокойным, когда Люси трясёт и едва ли не подкидывает на месте из-за жгучей ярости?              Молчит. Молчит, блин.              Но чёрт возьми, когда надо, его и заткнуть нельзя! Сколько раз с его губ срывались самые обидные и ядовитые слова, которые приходилось вообще слышать? Ни один человек на этой земле не причинил Люси столько боли, сколько он.              — Отвечай! — проорала Люси, пихнув его в плечо.              Он должен был перехватить её руку и прошипеть в лицо угрозу после такого. Должен был разжечь злость ещё сильнее, чтобы она подавила обиду и горечь, которые поднимались внутри. Которые не дадут Люси сказать Стингу всё то, что он заслужил.              Но Стинг ничего не говорил. Не перехватил руку, не разжёг злость Люси ещё сильнее. Лишь полоснул по ней напряжённым взглядом, сжимая губы в линию и...              Сдерживаясь, хах.              Сдерживаясь, мать твою.              — Как тебе вообще хватило наглости на это?! — снова пихая в плечо.              Снова не видя никакой нужной реакции и снова пытаясь ударить. Но — в этот раз Стинг перехватил её руку. Не сжал до хруста, как обычно бывает, но перехватил. Поймал взгляд Люси своим — недовольным, напряжённым, внимательным и...              Что это? Что за выражение? Что за взгляд?              Люси выдохнула. Резко вытянула ладонь, неожиданно понимая — Стинг был без перчаток.              Кожа к коже.              Прямо как тогда. Прямо как до того, как он ушёл. Просто ушёл, не сказав ни слова, после того, как целовал необъяснимо нежно, смотрел слишком непонятным взглядом, обнимал так, никогда до этого.              Но чёрт.              Стинг не просто лишил девственности.              Стинг разорвал Люси на мелкие кровавые клочья, вытер кровь с ладоней и ушёл, сделав вид, что это не по его вине в ней что-то умирало с невероятной скорость. Оставляя после себя лишь жгучую обиду, терпкую горечь и просто боль.              Сделав шаг назад, Люси вырвала ладонь.              Со свистом втянула в себя воздух и всхлипнула, выкрикивая:              — Какого чёрта ты молчишь?! Тебя же невозможно заткнуть, когда надо! Давай! Скажи, ну же!              — Что? — тихо и отрывисто.              Люси затряслась.              — Скажи, что я пьяная дура! Скажи, что я снова к тебе полезла! Не молчи, давай! Скажи! Скажи, что я шлюха! Что я приставучая! Ты ведь так много раз говорил это!              И замолчала. Дыхание не хватило. Комок в горле слишком мешал, душил.              Как и злые слёзы, что неудержимо скатывались по щекам. От которых Стинг не отрывал распахнутый взгляд, будто её слёзы вообще могли вызвать у него что-то, кроме презрения. Которые сжимали на горле Люси когтистую руку, мешая говорить.              Боже.              Боже, нет.              Люси опустила глаза и зажмурилась, пытаясь сжать трясущиеся губы.              Что в её жизни пошло не так? Разве так всё должно было быть? Разве она должна была стоять и реветь перед парнем, которого... которого...              Чёрт-возьми-почему-то-любит.              Как? Как чёрт возьми?! Она не могла влюбиться в плохого человека, но что-то ведь в Стинге её притягивает? Что-то ведь заставляет желать: смотреть на глаза целую вечность, вдыхать запах, трогать, просто чувствовать.              Он ведь может быть другим.              Может ведь.              Тогда почему? Почему он так поступил?              Почему? Чем она заслужила к себе такое отношение? Или он решил, что у неё нет гордости и ею можно вертеть, как вздумается? Или просто хотел от неё только... этого? Если да, почему смотрел так — одним взглядом заставляя дрожать и чувствовать себя нужной?              Он ведь не ответит.              Люси зря тут стояла и размазывала сопли.              Слёзы никогда не закончатся. Стинга в ней всегда было слишком много, а теперь всё, что связано с ним, вызывает боль. Так что... реветь можно вечно.              И ничего не добиться.              И легче не станет. Лишь сильнее захочется умереть. Лишь сильнее можно будет ощутить, что на этой планете Люси совершенно одна. Несмотря ни на что. Несмотря ни на кого.              Даже если был Нацу.              Даже если был Стинг.              Точнее, особенно, если были они. Ведь они оба просто были, а не были рядом.              И теперь уже не будут, правда?              Мысль разорвалась в голове фейерверком. Вырвала из груди неприлично громкой всхлип, и Люси, зло вытерев слёзы, развернулась и побежала по лестнице вверх.              И вдруг.              — Подожди, я…              Резко развернуться и оборвать его:              — Ты что? — всхлип, попытка подавить откровенную дрожь в голосе. — Придумал что-то новенькое?              — Прекрати, — голос Стинга подозрительно дрогнул. Выражение лица не было видно — оно расплывалось из-за пелены слёз на глазах Люси. — Я не хочу…              — Мне плевать, что ты хочешь! Плевать! Убирайся! Пошёл вон! Хватит ломать мне жизнь!              Прошло одно долгое мгновение, прежде чем в тишине отзвенели слова Люси. Но даже когда стало оглушительно тихо, Стинг не ушёл. Люси сморгнула слёзы, чувствуя, как они тут же горячими каплями покатились по щекам.              И этим унизили Люси ещё сильнее.              Но позволили разглядеть выражение его лица.              Просто — смотреть на него в ответ. Всё ещё плача, обиженно и прекрати-пожалуйста-взглядом, встречая его — необъяснимый. Словно Стинг запоминал сейчас её такой.              Словно не понимал, как всё станет просто, когда он уйдёт. Когда забудет и будет игнорировать. У него это ведь отлично получалось до того момента, когда Люси не вмешивалась.              А теперь она не будет.              Ей просто хотелось найти в себе хоть крупицу силы и собраться. Склеить себя из тех ошмётков, что остались. Ей ведь не впервой. Она справиться, сможет, пусть только...              Стинг не уходил.              Боже, что с ним не так?              Люси развернулась, влетела в комнату и захлопнула дверь. Уже готова была позволить себе зареветь в голос, как за дверью раздались они — шаги.              Всхлипнув, Люси заперла дверь на замок и закусила губу, сдерживая подступающую истерику.              Интересно, сколько слёз она уже выплакала из-за него?              — Я же сказала тебе уйти прочь! — теснее прижимаясь спиной к двери и сжимая рукой ручку двери. — Уходи. Просто уйди, ты это умеешь! Оставь меня в покое! Я не хочу, чтобы мы виделись и вообще контактировали. Просто притворись, что мы… мы…              «Мы»? Боже, нет. Нет, о чём ты вообще?              — Что ты и я просто знакомые… пожалуйста, просто прекрати. Просто… — Люси замолчала, всхлипнув. Тишина. — Ты всё ещё тут?              В ответ — ничего. Ни единого шороха.              Что-то подсказывало — да. Стинг сейчас стоит за дверью.              — Ненавижу. Я так сильно тебя ненавижу.              Тебе вовсе не обязательно знать, что ненавижу я тебя за то, что люблю.              Тут и послышались шаги.              Ушёл.              Снова.              

***

      

      ...в холодильнике было почти пусто. Люси нахмурилась, понимая, что надо сходить в магазин. Вот только выходить из дома не хотелось совершенно — город после праздника только-только зашевелился, на улицах наверняка полно тех, кто не ночевал дома, а уснул на скамеечке. И много тех, у кого веселье не закончилось. И...              ...и Люси ведь не обязательно оправдывать этим своё нежелание выходить из дома, да?              Она была разбита. Потеряна. А ещё голодна, да.              Взяв один из трёх оставшихся стаканчиков йогурта, Люси закрыла дверь холодильника, достала чистую ложку и пошла в свою комнату, на ходу отправляя ложки с персиковым йогуртом в рот.              Перед дверью в собственную комнату пришлось остановиться.              Ей не нравилось там находиться. Слишком много было воспоминаний, связанных со Стингом. Слишком много раз Люси там плакала. Казалось, что эта квартира стала вызывать то же чувство, что и квартира в Магнолии.              Горькую. Давящую. Пришибающую. Боль.              Да уж.              Как ни странно, Люси сразу залезла в кровать, облокотилась об спинку кровати и начала доедать йогурт.              Внутри было пусто.              Поорав на Стинга и после проревев на полу полчаса, Люси словно выпустила из себя всё то... гниющее и отравляющее, что мешало жить нормально.              Правда, осталась пустота. Но да ладно, верно?              Пустой стаканчик полетел в угол комнаты, где стояло мусорное ведро. Не попал.              Плевать. Абсолютно плевать. Подумаешь, встанет и кинет после, что в этом такого, верно? Просто стаканчик. Пустой пластиковый стаканчик на полу — пустая Люси в этом мире, которую тоже словно кинули не туда. И всё же — надо бы бросить его в мусор и...              В комнате пахло Стингом.              Люси зажмурилась, втягивая в себя воздух. И правда — пахнет. Даже попытка забить голову глупостями не могла вытеснить лёгкое-лёкое — совсем незаметное — чувство того, что... Люси капельку, самую малость млела.              Да.              Подтянув коленки к груди, Люси подхватила подушку, обняла её, сжав между телом и коленями. Уткнулась носом, вдыхая. Вбирая запах даже не в лёгкие, а куда-то глубже. Куда-то под кожу, чтобы Стинга стало чуть больше в ней самой.              И плевать, что этого хотелось меньше всего на свете.              Плевать на всё.              На самом-то деле чувства, что Люси испытала за эти две недели, были знакомы. До отвращения и до скручивающей боли. Но были.              Когда умерла мама было так же — больно и одиноко. Умер отец и на короткие мгновения было так же, но Люси очень быстро собралась — Хвост Феи не позволил унывать и грустить. Но его больше не было, и он исчез в тот момент, когда Люси потеряла Водолея. А теперь... а теперь она потеряла Стинга.              Хотя...              Усмехнулась. И тут же крепко зажмурилась — в носу закололо и в глазах защипало.              Люси потеряла, наверное, даже не Стинга. Он ведь никогда не был её. Лишь на короткие мгновение, на пару минут. Не больше.              Но и чувства к нему она не потеряла, как ни странно.              Просто исчезло что-то...              А что именно, Люси?              Она не знала. Как и не знала того, почему позволила себе так глупо влюбиться. Что, чёрт возьми, она от него хотела? Взаимности? Того, что он прекратит вечно злиться и задираться, станет таким как, например, в лазарете, когда улыбался и дразнился?              По сердцу больно резануло.              Люси закусила щеку и обхватила подушку крепче.              Кажется, да. Она хотела этого. Ждала и надеялась. Просто жаждала быть с ним рядом. И совершенно плевать на то, что в голове мысль «а если бы он был моим парнем?» проскользнула всего пару раз, мельком. И то — не задержалась, резко вытиснутая смущением.              А сейчас... а сейчас пришлось задуматься о том, хотел ли этого он? Ответ напрашивался сам собой — нет. И месяц назад бы Люси тоже ответила бы, что нет, не хочет. Только вот тогда бы её очень запутало то, что между ними происходило.              Их взгляды. То, как он на неё смотрел. Как целовал и прижимал к себе. Как трогал и упивался её прикосновениями.              Фейри, она... она ведь не выдумала это всё, правда? Это ведь было? Было. И выворачивало Люси наизнанку от пришедшего две недели назад понимания — это нормально.              Возможно.              Может, нет в этом ничего такого? Стинг целует так других, смотрит так на других, трогает так других и заставляет чувствовать их то же самое. Быть может, у Люси так будет? Она ведь... она ведь ни черта не знает об отношениях между мужчиной и женщиной. Всё почерпнуто из книг, где... где в жизни героев есть только они.              Он для неё единственный. Она для него неповторимая.              Только двое.              Никто больше.              Получается... это всё сказки. Красивые, в которых хочется верить до дрожи и сладкого трепета под рёбрами. Но такие, чёрт возьми, фальшивые.              И Люси для Стинга очередная.              А он просто первый у неё.              Да, так и есть.              Внутри поднималась волна протеста. Склизкой и холодной змеёй ползала между рёбер, обвивалась вокруг сердца и сжимала его так сильно, что от боли хотелось взвыть, забиться в угол и просто задохнуться.              Задохнуться — и не быть такой глупой.              Такой влюблённой.              Такой сидящей на постели, где он спал с ней рядом, такой вдыхающей в себя его запах из подушки, такой думающей о нём, такой... такой глупой-глупой, несмотря на то, что обещала себе больше не-быть-такой-Люси.              Больше никогда.              «Никогда не говори никогда».              Из груди вырвался горький смешок.              Вокруг одно сплошное противоречие. Во всём. Было ведь очень легко делить мир на чёрное и белое. Хорошее и плохое. И всё было так просто.              С ВМИ прошло уже... полгода? Целых полгода, боже. За какие-то шесть месяцев жизнь Люси встала вверх тормашками.              Непостоянный, сложный и противоречивый Стинг, который мог заставить взлететь куда-то к облакам, а потом взять и со всей силы швырнуть на Землю.              Хвост Феи, который готов ради тебя на всё. Который подарил друзей, семью, приключения и свободу, что в один момент взять и отнять... да всё. Друзья? Их нет рядом. Семья? У каждого, оказывается, есть своя. Приключения? Ребята живут дальше и им не скучно? Свобода? О какой свободе идёт речь, если Люси изо всех цепляется за них, а они... нет.              Хвост Феи отпустил Люси.              Из всей гильдии только она попыталась поговорить с кем-то, а не просто уехать. Это она знает, где они находятся, но не приезжает к ним, потому что... а вдруг им это не надо? Не попрощались, скорее всего из Еженедельника знают, где Люси, но даже не подумали приехать.              При том, что Стинг вывернул Люси наизнанку и медленно отдирал от сердца по куску, он... спасал. Он был тем единственным человеком, присутствие которого в мыслях и в жизни не давало зациклиться на Хвосте Феи.              Надо ведь было упустить тот момент, что и он начал причинять такую же боль. Надо было, а?              Пора... отпустить, верно? Не забыть, но отпустить. Нацу ушёл. Ребята ушли. Стинг тоже уходил много-много раз.              Люси одна. Снова. Как всю свою жизнь.              Так что... хватит, верно? Не надо больше цепляться.              Хватит делать себе больно и позволять это делать другим. Ты ведь решила стать более сильным магом? У тебя получается. Значит уже пора стать сильнее самой.              Прямо сейчас.              Сейчас, Люси.              Сейчас.              Люси медленно отложила подушку. Встала с постели, сняла с неё бельё и загрузила в стиральную машинку, игнорируя голос, который просил не делать этого. Оставить на чуть-чуть, чтобы ещё один раз вдохнуть его запах.              Вот только голос не вопил и не орал, как раньше. Просто — робко просил. И Люси не слушала и не обращала внимания. Ни тогда, когда включила машинку, ни тогда, когда подобрала с пола перчатки Стинга и откинула их в сторону, ни тогда, когда встала у стены и...              Замерла.              Поперёк горло мигом встал ком, а рука окаменела, не позволяя сделать то, что Люси... должна, на самом деле. Должна. Хватит с неё. Она будет жить дальше. Она сможет. У неё и в этот раз получится, у неё... у неё есть Звёздные духи, мечта и цель.              Да.              А ещё одиночество и боль прибивают к земле, но это... так. Мелочи.              Бумага рвалась с отвратительным треском. Люси жмурилась и сжимала зубы, когда отдирала с доски фотографии ребят: Эльзы, которая пропала, Грея, след которого начал теряться, Венди, которая так счастлива, Леви, которая служит в Совете. Руки дрожали, когда она кидала всё это в мусорное ведро. И безумно хотелось плакать, когда перед ней предстала чистая доска.              Нет. Не чистая.              Пустая.              Со вздохом отвернувшись, Люси попыталась сморгнуть набежавшие слёзы. Не получилось. Резко смахнув с щёк горячие капли, она подобрала с пола одежду и...              Застыла. Поняв и вспомнив кое о чём — она напилась.              Ей вчера очень сильно хотелось забыть обо всём: о том, что Стинг никому ничего не сказал и смылся на задание, умудрившись сделать Люси ещё больнее, но одновременно чуть легче.              Люси дико хотелось забыть о том, что Роуг пусть и извинился за поцелуй, но при каждой случайной встрече отводил взгляд, и они оба неловко молчали. Не столько из-за поцелуя, сколько из-за того, что Роуг — лучший друг Стинга.              И тем более ей не хотелось думать о том, что из-за Коула Юкино узнала о подавленном состоянии Люси и пришла к ней домой, а вместе с ней — Минерва, которая... всё поняла, судя по взгляду.              Очень вовремя заявился Локи, за которым увязалась Дева. И Люси... бухнула в лучших традициях Каны, имея лишь одну единственную цель — напиться, вырубиться, а после проснуться в кровати и послать Локи с его шуточками. Наверняка о том, что она лезла его соблазнять, а он героически устоял.              Но нет.              Её домой притащил Стинг. Это он... он ведь был тут, когда она переодевалась. Спал с ней в одной кровати. Он...              Фейри. Люси закрыла лицо ладонями, пытаясь сдержать смех.              Они всю ночь пролежали в одной постели. Всю грёбаную ночь. В одной постели.              Он и она.              О чём он думал? Как она... что вообще она делала?              Люси закусила губу. Она ни черта не помнила. Совершенно. И даже не понимала — хорошо это или плохо. Наверное, хорошо, потому что не следовало помнить о том, что Стинг был...              Спокойным. Не язвил. Не пытался убить взглядом. Словно...              Нет! Нетнетнет! Даже не думай!              Не смей, чёрт возьми!              Глубоко вдохнув в попытке успокоиться, Люси стиснула кулаки и расправила плечи. Дрожащие губы моментально сжаты. Расплывающийся из-за слёз взгляд обращён в белый потолок.              Вот только в голову почему-то полезли мысли.              Дурацкие и надоедливые.              «Люси».              Вдох-выдох.              «Совращение в моём исполнении выглядит не так».              Да ты можешь сводить с ума. Можешь выглядеть и быть таким, что дрожат пальцы, внутренности сворачиваются в узел, хочется стиснуть коленки и целовать-целовать-целовать.              Нет, только не плачь, не надо, Люси, пожалуйста.              «Тогда чего ты хочешь, Люси?».              Не знаю, но точно не этого. Точно не этого, Стинг.              «Очень больно?».              Да, Стинг, очень больно. Ты и представить себе не можешь. Насколько больно делать с тобой то, о чём было стыдно даже подумать, а после понять, что ты была использована. Насколько больно быть разбитой и ненужной тебе ни на капельку так же, как ты нужен мне.              Ненормально больно.              Невыносимо больно.              Дико больно.              Просто — больно.              «Глупая девчонка».              Знаю, знаю, знаю! Просто прекрати быть таким и заставлять быть глупой! Просто... просто... не надо, пожалуйста.              Уйди из моей головы. Ты же уходишь из жизни, ты же постоянно подставляешь взгляду спину, так почему бы тебе не уйти из головы? Из под кожи. Из лёгких. Из сердца.              Из неё..              Люси не сразу поняла, что по щекам текли слёзы. Опять. И от этого было нестерпимо обидно и больно.              И она — пообещав себе, что это в последний, правда последний раз, просто от боли сразу не отказываются — просто рухнула на кровать, зарылась лицом в ту подушку.              И позволила себе заплакать, жмурясь и всё равно видя самые синие глаза на свете. Жмурясь и представляя себе прикосновения. Жмурясь и вдыхая запах.              Просто плакала в последний раз.              Уже не так громко.              Уже отпуская.              Уже Люси-которая-хочет-отпустить-и-отпустит.              Уже доломанной.              И всё ещё, блин, влюблённой в безумно синий цвет глаз.              

***

      

      Гильдия была полупустой. Слишком тихой, чтобы хоть как-то отвлечь от жужжащих в голове мыслей. Стинг раздосадовано выдохнул, замер у порога, раздумывая — зайти или нафиг? В бар, на улицу, в пекло — куда-нибудь, где можно не слышать ни свои мысли...              ...ни её голос.              Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.              И тут — хныканье. Стинг растерянно моргнул, только замечая, что Юкино хныкала в плечо мрачной Минервы, а за дальним столом, у стены, сидел Роуг, уткнувшись лицом в стол. Рядом с ним крутились Лектор с Фрошем.              Так. Это... странно.              Точнее, отлично.              Да, Стинг, отлично. С твоими друзьями явно что-то не так, а ты этому даже радуешься, потому что это чуть отвлекает. Не даёт слышать свои мысли и заглушает голос, отдающийся в ушах последние полчаса.              Последние полгода.              Кивнув по дороге явно раздражённой Минерве, Стинг скользнул хмурым взглядом по Юкино, прошёл мимо и сел напротив Роуга.              — Стинг-кун.              — Лектор, Фрош, — кивок в сторону Роуга. — Что с ним произошло?              — Мог бы и у меня спросить, — раздался глухой голос.              — О, так ты в норме? Ладно, — Стингу понадобилось несколько секунд, чтобы понять — в голосе тонна наигранного веселья и насмешки, губы изогнуты криво.              А ещё хочется выть.              И боль в содранных по дороге костяшках поубавилась — та стена так кстати появилась. И так некстати пошла трещинами, осев у ног обломками. Окутав облаком пыли, чтобы на пару секунд дать иллюзию того, что Стинг задыхался не от рвущей грудь конечно-же-не-боли.              Нет.              — А что с Юкино?              Роуг заметно вздрогнул. Приподнял голову, обвёл взглядом зал. Задержал его на Юкино. Отвернулся. И снова со стуком уткнулся лицом в стол.              Стинг в замешательстве приподнял брови. Роуг нос себе не сломал, нет?              — Что я пропустил?              — Ничего, —буркнул Роуг.              — Юкино раздавлена.              — Твою мать. А то я не знаю, — Роуг метнул в Стинга убийственный взгляд и ядовито выплюнул: — Спасибо, Стинг!              — Что случилось?              — Я её… мы вчера напились… точнее нас умудрились споить и… — Роуг выговаривал слова через силу, запинался и мучительно щурился. Замолчал, явно не собираясь заканчивать.              — И?              Роуг собрался не то послать, не то ответить, как раздался шёпот со стороны Минервы и Юкино. Стинг тут же притих, вслушиваясь.              — Р-Роуг-сан… он всё видел… он… он… стыдно-то как…              — Всё хорошо, Юкино, — голос Минервы едва подрагивал от злости.              Твою мать. Это не хорошо. Это, блять, очень нехорошо.              И просто отлично, да?              — Но он вчера…              — Тсс… — Минерва прижала её к себе чуть ближе, нахмурилась и уже мягче проговорила: — Ты была пьяной и… кто-нибудь всё равно бы это увидел. Когда-нибудь. Может, хорошо, что это был Роуг?              — Леди Минерва…              Кажется, Юкино заревела. Просто... что?              Стинг застыл, когда Минерва перевела на них убийственный взгляд и одними губами произнесла: «Дуэт одинаковых сволочей».              Одинаковых. Блять. Неужели…              — Вы переспали? — выдохнул Стинг.              Шок на пару секунд заглушил все другие чувства.              Роуг не то кивнул, не то покачал головой. Пробормотал что-то. И не ответил ничего связного.              — Кажется, ты всё же должен на ней жениться, — мрачно хмыкнул Стинг, не удержавшись. Вести себя так было легче. Привычнее.              Он чувствовал себя почти нормально.              Но. Отсутствие ответа Роуга кое кто истолковал совсем по другому.              — Жениться на Юкино? — Лектор приложил лапку к подбородку. — Она готовит чуть похуже Леди, но тоже вкусно. Стинг-кун к Леди остыл, — Стинг перевёл на Лектора ошарашенный взгляд. — Значит, есть, что готовит Леди хотя бы раз в неделю мне не светит, — Лектор обернулся к Фро и воодушевлённо выдохнул: — Я перееду к вам жить!              Что, блять?              — То есть — Фрош захлопал в ладоши, вскрикивая неожиданно громко: — Если Роуг женится на Юкино, то она будет жить с нами! Фро так рад! Он любит Юкино! Юкино хорошая!              И — тишина.              Абсолютная. Роуг медленно обернулся на застывших Минерву и Юкино, который без всяких сомнений услышали слова Фроша. Ха. Ха. Ха-ха-ха.              Стинг нервно дёрнул уголком губ, когда Роуг медленно повернулся к нему, вперился пустым и немигающим взглядом. Выдохнул почти ласково:              — Я тебя ненавижу.              И снова — лицом в стол.              Даже не попытался убить Стинга на месте. И это озадачило. Что, блин, такое случилось, что Роуг так реагирует?              Хах. Кажется, косячит в последнее время не только Стинг. Хорошо, что «последнее время» Роуга — это правда последнее время, а не сосущие силы и путающие шесть грёбаных месяцев. Чертовых полгода. Целых блядских полгода.              Стинг не хотел в это верить.              Он просто не мог просрать столько времени на почти беспочвенную ненависть, на всепоглощающую злость, на тупое отрицание того, что хочет кого-то и на — да блин! — ревность. Ревность, к которой у него не то что оснований не было, а даже... тут даже слова не подбирались.              Стинг просто охреневал.              «Синий — мой любимый цвет».              «...самые дорогие мужчины в моей жизни...».              «...мама говорит, что так бывает только с теми, кого ты очень... очень...».              Замолчи. Пожалуйста, Люси. Хоть на пару минут. Всего лишь на пару сраных минут, чтобы я понял — что делать дальше.              Хотелось зажмуриться и вцепиться в голову ногтями, пытаясь вырвать из головы этот голос. И Стинг был не уверен в том, что не сделал бы этого, если бы не одно «но» — стоило закрыть глаза, и вспыхивал образ.              Точнее, образы.              Смущённой Люси. Обиженной Люси. Злой Люси. Возбуждённой Люси. Улыбающейся-ему-Люси. Плачущей-из-за-него-Люси. Я-убью-тебя-нежностью-которую-ты-не-заслужил-Люси. Как-ты-так-мог-со-мной-поступить-Люси.              Люси-Люси-Люси.              Как грёбаная мантра: Люси-Люси-Люси.              Снова и снова, долбя кору мозгу, заставляя сжимать зубы и стискивать кулаки — ЛюсиЛюсиЛюси.              Когда Стинг проснулся этим утром, то первое, что он увидел — её лицо. Чуть дрожащие ресницы, пухлые губы, растрёпанные волосы. Люси забавно щурилась во сне и прижималась к его боку, медленно-медленно вводя в ступор близостью своего тела и сладким запахом персиков.              Стинг не поверил, что это всё реально происходило.              А потом — вспомнил. Прошлую ночь. Выбивающие почву из под ног слова. Их смысл.              Их. Грёбаный. Смысл.              И даже навалившееся осознание всей ситуации, понимание того, что почувствует Люси, не позволило оттеснить одну единственную мысль — Стинг хотел остаться.              Посмотреть на то, как она медленно откроет глаза. Возможно, не сразу захочет проснуться и снова их закроет, чтобы парой секунд спустя досадливо выдохнуть, протереть глаза и сонно улыбнуться, просыпаясь. Видя его.              И улыбаясь.              Именно улыбаясь. Стинг хотел, чтобы она снова прижалась к нему, полезла с объятиями, а он бы её поцеловал. Сжимая в руках податливое тело, кусая губы, катаясь по кровати и испытывая уже не прекрати-пожалуйста-чувство, когда она посмотрит на него, как на самого важного человека на этой планете.              С невыносимой нежностью.              Невероятно удушливой от того, что Стинг — не заслужил.              Этого — нет.              И это было мерзко осознавать. Само осознание того, что он мог подумать о том, чего не стоит, просто напросто выбешивало.              Вот только не исчезало.              И Стинг заставил — правда заставил — себя встать с постели, потому что знал — этого всего не будет. Она разозлится и расплачется. В этом не приходилось сомневаться.              А ещё ему надо было подумать. И подумать в том месте, где не отвлекало бы её присутствие и сладкий запах.              Но он не успел. Люси проснулась.              Чёрт возьми, Стинг бы предпочёл собственноручно прыгнуть в лесодробилку, чем видеть Люси, которая плакала и дрожала всем телом от обиды. И выглядела невероятно хрупкой, слабой девчонкой, которую хотелось крепко обнять и оградить от всего мира.              Он ведь помнил не только то, что она целовалась, как сумасшедшая. Как выгибалась навстречу. Как смотрела и трогала. Как позволяла входить в себя и упиваться тугим скольжением, сходить с ума от потребности стать ещё ближе.              Только ему. Несмотря ни на что — только Стингу.              Но она ещё была той Люси, которая летела с крыши вниз, побитая и еле дышащая. А потом лежала, обмотанная бинтами и обклеенная пластырями. Жутко беззащитная и маленькая.              Прямо как тогда, когда плакала.              Твою мать, Стинг.              Какую фигню ты натворил. А она позволила.              Чёрт.              — Ты бы перед ней извинился, Роуг. Иначе… — взгляд в окно, — может быть уже совсем поздно.