Паинька

Ты мог бы рассказать мне секреты, которые я, возможно, повторю. Я не пытаюсь тебя задеть, Я просто люблю поговорить. Кажется, у нас все трудно, Так горьковато-сладко.

Мы шли вдоль берега, ориентируясь на звук музыки, слышимой неподалёку. Юнги ступал рядом. Не слишком близко и не слишком далеко. На том самом расстоянии от меня, где не понять: ты человеку противен или ты ему нравишься. Такой он был, этот Юнги. Состоял из неизвестных дистанций, загадочного молчания и неуловимых двусмысленностей. Всякий раз, когда я думал, что оказался близок к разгадке его непостижимой натуры, я все больше запутывался в лабиринте, собственноручно построенном им самим. Подул прохладный ветерок, и я немного поёжился от подступающих мурашек. Мне бы стоило одеться теплее. Только вот спонтанность данной вылазки застала меня врасплох. Юнги появился у моего окна ровно в два. В наши с ним планы не входила поездка в Пусан. Так как машина Хен Шика, благодаря которой мы успешно совершали свои мини-путешествия, начала подводить своего хозяина. Поэтому Юнги решил, что риск застрять на трассе нам ни к чему. Зная это, я спокойно лёг спать, впервые за долгое время. Но Мину уснуть, видимо, так и не удалось. У него не бывало легко и просто. Вот почему он стал пулять в мое окно мелкими камушками. Это меня и разбудило. — Ты чего творишь такое? — возмущённо вопрошал я, почесываю копну непослушных волос. — Ты не брал трубку, поэтому я пришёл прямо сюда. Спускайся, соня. Пошли хоть по пляжу прогуляемся. Юнги выглядел бодрым. Ночью он всегда имел довольно свежий вид. В отличие от утра. С восходом солнца, он, казалось, увядал. Это было странным явлением, наблюдение за которым вызывало у меня лишь смех и недоумение. Мы приблизились к пляжному бару и решили сразу же войти внутрь, долго не топчась у порога неизвестного заведения. Мест почти не было, только парочка высоких стульев с красной обивкой у барной стойки все ещё не нашли своих хозяев. По всему заведению доносилась живая музыка, приглушающая гогот толпы. Симпатичная девушка, с копной темных волос и в огромных сережках, стояла на сцене и мяукала что-то невнятное в микрофон. Ее голос был приятным, но не привлёк особого внимания. В отличие от серёг. Я все удивлялся, как такие махины умудряются держаться на ее маленьких кукольных ушах. Юнги взял нам по пиву. Я ничего в нем не смыслил. Знал лишь, что оно почти всегда горькое, но заставляющее мое сознание пьянеть. И это то, что мне было нужно; то, что меня привлекало. Немного задержавшись, мы с Юнги на время стали частью этой замечательной публики. Слушали мы молча. И это было единственным отличием, которое не давало нам вовсе слиться с остальной шумной массой. Чуть позже мы решили вернуться на свежий воздух. — Через два дня едем домой, — сказал я, чтобы как-то начать разговор. Кто-то же должен был. — Ждёшь? — Жду или нет, какая разница? Это неизбежно случится, — он пожал плечами и отпил немного пива. — Это был не ответ на мой вопрос, -упёрся я, прекрасно зная как он любит недосказанности. — Опять юлишь? — Опять? Когда это я так делал? — спросил он, явно не представляя, о чем идёт речь. — Хм, — я тронул подбородок для пущей картины. — Помнишь, когда я спросил у тебя о том, почему ты меня поцеловал? Произнося это я, наверное, покраснел как четырнадцатилетний девственник. Хотя девственником я не был. Стоило бы поблагодарить за это Юнги. — Допустим. Но ты тогда неправильно спросил. Я ведь уже говорил тебе. — А как тогда надо? — У тебя же было время подумать. Чем ты занимался все это время? — Эй, — я легонько толкнул его, но каким-то образом умудрился пролить его напиток. — Я по-твоему должен сидеть и целыми днями разгадывать твои загадки? — А что? По-моему неплохой вариант, — увидев в моих глазах неодобрение, он решил все же ответить. — Ты спросил «почему» и я ответил, что захотелось. Если бы ты использовал «зачем», тогда я бы сказал, чего этим действием добивался. — Так зачем? Чего ты хотел добиться? — Сам не знаю. — Боже ты мой! Каков засранец! Ты все это специально придумал, чтобы на вопрос не отвечать. Так у тебя и ответа не было. — Каюсь. Он постелил свою безразмерную толстовку на песок и предложил присесть. Она, хоть и была огромной, все равно еле позволяла нам уместиться. Мы сидели плотно прижавшись друг-другу. И это, казалось, было интимнее, чем наш с ним секс. — Будешь скучать по этому месту? — снова попробовал я. — Пытаешься вызвать меня на эмоции? — усмехнулся он, опустошая стакан.— Хочешь, чтобы я всплакнул и сказал, что это было лучшее время в моей жизни и бла-бла-бла? — Гм, нет уж, спасибо, — сказал я. - Мне твои слёзы не нужны. Просто я хотя бы пытаюсь с тобой говорить. — У тебя дефицит общения, Чимин? — Возможно, — не стал отпираться я. — А что? Похоже, что у меня тут много друзей? — И то верно, — он задумался на время, вдыхая ночной воздух глубоко в легкие. — Ладно, расскажи мне лучше про свои планы? — Мои планы? — Да. Что собираешься делать в будущем? Уже придумал? — Эм, учиться в школе? Как и прежде. — Ну, а дальше? Куда собираешься держать путь? — Дальше… я пока об этом не думал. — Грустно, — выдал он. — Что насчёт танцев? — Я же бросил. — Ещё не поздно вернуться. Тебе ведь нравилось. — Но это не профессия. — Ещё какая, — возмутился Юнги, чуть повысив голос. — Если ты этого захочешь, то это будет больше, чем профессией. Это станет твоей жизнью. — Это не серьезно, — я нервно улыбнулся, зная, что он собирается доказывать свою правоту. — Правда. Танцами не заработаешь. — Будешь так рассуждать — правда без копейки в кармане останешься. Ты должен верить в себя, усердно трудиться, тогда обязательно найдутся люди, которые оценят это по достоинству. — Что за юношеский максимализм! Мечты так просто не сбываются. Мир не так устроен. — А я не говорил, что все будет легко. Будет чертовски трудно иногда. Придётся рвать свою задницу, может даже голодать порой. Но если это то, что заставляет твоё сердце биться, если это подталкивает тебя делать новый вдох, то это, черт возьми, того стоит. И ничего больше не важно. — Все это звучит красиво, но… — Нет, подожди-ка. Слышал ли ты когда-нибудь о Поле Гогене? — спросил он, вдруг затянувшись только зажженной сигаретой. — Думаю, что слышал, — ответил я неуверенно. — Это вроде какой-то известный художник. — Все верно, — важно произнёс он, тоном, чем-то напоминающим учительский. Поэтому я невольно вспомнил о нашем математике. Неужели он мог подцепить эту манеру речи у учителя Ана? — Так вот, у этого человека было все: жена, детишки и хорошая работа в успешной фирме. Но у него было кое-что ещё — любовь к живописи. Иногда нам приходится выбирать, Чимин. И из двух благ мы всегда выбираем большее. Поэтому Поль принёс все в жертву искусству. Оставил семью, карьеру брокера и ушёл, скажем так, в свободное плавание. «Каждый должен следовать за своей страстью», — говорил он, и оказался прав. Сейчас его картины стоят миллионы. Он признан во всем мире, про него пишут книги и снимают фильмы. Чего же надо более? Он закончил свой пересказ биографии, глядя на то, как пламя приближается к фильтру сигареты. Но в его словах мне показалось важным лишь одно. — Это то, что ты собираешься сделать? Бросить все и просто уехать, ничего не сказав? — Мне нечего и некого бросать, Чимин. Тут ничего меня не держит. Это сильно ударило по моим ожиданиям. Мне будто бы залепили нехилую такую пощечину. Было мучительно больно. Но больше всего меня удивила моя же реакция. Это действительно застало меня врасплох, то что я так оскорбился, то, что со мной не считались. Никакое я место в его жизни не занимал. Не был поводом остаться, подумать ещё раз. В горле застрял комок и давил, вызывая покалывания. Наверное, из-за этой боли в глазах защипало, совсем не потому, что я был в расстроенных чувствах. — Ты должен поговорить с родителями, — смог выдавить я тихо. - Сказать им об этом. Они ведь растили тебя, заботились о тебе! Они не заслужили такого отношения. Это ужасно подло и гадко. Неужели ты сможешь пойти на это? — Чимин, ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не понимаешь. — Нет, это ты ничего не понимаешь. Ты обязан им всем! Ты должен поставить их в известность. Они ведь и понятия не имеют о твоих намерениях. Разве это правильно? — Послушай, Чимин… — Нет, — прервал я его. — Это ты меня послушай. Ты поговоришь с ними или это сделаю я. Понятно? — Ладно, хорошо, — сдался он, и я выдохнул внутренне. Я смог его уговорить, и это заставляло фейерверки взрываться в моей голове. — Чимин, — произнёс он хрипло и как-то надломленно. — Можешь одолжить телефон? На моем денег нет. Нужно сделать всего один звонок. Я быстро. — Эм, конечно, бери. Я протянул ему мобильник, и он отошёл в сторону, так что я не мог его слышать. Я подумал, звонил ли он Намджуну или может своим родителям, а потом до меня дошло, что родителями он, должно быть поговорит завтра утром. Было бы странно звонить им ночью, живя в одном доме. Разговор был недолгим. Юнги вернул мне телефон с грустной улыбкой. Всю дорогу домой мы практически не разговаривали. Тогда я решил, что все это из-за признания им моей правоты и переосмысления ситуации. Но я ошибался. А Юнги мне об этом не сказал. Мы распрощались у дверей коттеджа Минов. Юнги крепко обнял меня и молча скрылся из виду. После, я направился к нашему домику, аккуратно пробираясь внутрь, бесшумно открывая входную дверь. В гостиной было темно и тихо, как и обычно во время моего возвращения. Я сбросил с себя обувь и босиком ступил дальше, привыкая ко мраку и пытаясь нащупать перила лестниц. Темнота вдруг отступила, давая дорогу ослепляющему свету люстры. — Так значит это правда? — я услышал голос матери громкий, четко выражающий переживание. Она стояла возле стены, водя рукой по выключателю, словно он был ее опорой. В доме витало оглушительное безмолвие. И если раньше я его боготворил, то теперь ненавидел. Я готов был поклясться, что слышал, как мое сердце пропустило пару ударов. Ведомое парализующим страхом, оно вовсе перестало функционировать. Дышать стало очень тяжело. — Нагулялся? — произнесла она ядовито, так что в груди у меня защемило. — Мам, — попытался оправдаться я. Но ничего вразумительного на ум не лезло. Надо было продумать такой вариант развития событий заранее. Теперь уже было поздно. — Понимаешь… — Нет, — перебила она в нетерпении. — Ты мне скажи, часто такое бывает? Сколько раз ты вот так уходил из дома посреди ночи? Или это первый раз. Но не ври. Не смей врать, я узнаю правду в любом случае! Я виновато опустил глаза в пол, рассматривая кофейного цвета плиты. Не то, чтобы подобное занятие было полезным или интересным, оно просто было единственным из ныне доступных. — Вот оно как, — прочла она по моему лицу. На то она и мать, верно? — Не хочу даже знать, чем ты там занимался. Я договорюсь с твоим дядей, утром он тебя заберёт. Побудешь у него месяц, может образумишься немного. Он приведёт тебя в чувства, не переживай. — Нет, мам, только не это, — взмолился я. Но глядя на ее решимость понял - не переубедить. — Твоя беспечность — это непозволительная роскошь для нашей семьи, Чимин. Отправляйся спать. Стиснув до скрипа зубы, я поднялся в свою комнату. Вытащив из шкафа чемодан, принялся собирать вещи. Мне не хотелось думать сейчас, потому что это было чем-то мучительным. Я потянулся к стопке футболок, когда дверь скрипнула. В проходе показался Чонгук. Сонный и до ужаса растрёпанный. — Ты чего? — даже не зная времени, я понимал, что утро пока не наступило. Так что его бодрствование удивляло. — Она сильно злится, да? — спросил он осторожно, будто бы он сам выдал мой секрет. Но в Гуке сомнений не было. Ни капельки. — Какое наказание? — Еду к дяде на месяц, — смиренно произнёс я. — Жестоко. — И не говори. — Послушай, я слышал, что маме кто-то звонил и, видимо, рассказал о тебе. — Что? — Это правда. Где-то меньше часа назад. Мне кажется, что это был Юнги. Я слышал, как она произносит его имя.