ii.
23 апреля 2019 г., 17:47
Гарри приходит в себя первым. Он начинает возиться в объятиях, отчего Луи тоже просыпается, сонный и дезориентированный, с болью в спине после странной позы. Сверху на них лежит Клиффорд, громко храпя и придавливая парней своей тушкой.
Наступает неловкий момент томного замешательства: они сплетены друг с другом, но это кажется тревожно правильным, как будто так и должно быть. В данный момент Луи не сомневается в этом, что пугает его.
В этом есть что-то правильное. В том, чтобы проснуться и обнаружить в своих объятиях Гарри Стайлса, который сонно потирает глаз одной рукой, а другой всё ещё обнимает Луи за плечи. Он держит его сзади за футболку, тонкие пальцы сжимают ткань одновременно свободно и непреклонно. Как будто он боится сжать её слишком крепко, но в то же время боится отпустить. Неуверенно, но требовательно и настойчиво.
Когда Луи открывает глаза и видит яркий утренний свет, струящийся из окна; его взгляд останавливается на избитом лице Гарри, теперь диком и испуганном. Он выглядит так, будто хочет сбежать, но не знает как. Его рука по-прежнему сжимает ворот футболки Луи, пальцы отчаянно цепляются за ткань. Кровь на разбитой губе высохла и приобрела уродливый ржаво-коричневый оттенок. Но засохшая кровь — наименьшая из забот, учитывая то, как расстроено выглядит Гарри.
— Эй, эй, всё в порядке, — успокаивает его Луи, сталкивая Клиффорда, чтобы Гарри не чувствовал себя пойманным в ловушку. Он не знает, что заставляет его сказать это (может быть, тот факт, что на Гарри, вероятно, напали прошлой ночью, и поэтому он напуган), но добавляет: — Ты в безопасности.
Слова тяжело растворяются в воздухе, уродливые и неуместные. Как смех на похоронах. Гарри тихо всхлипывает в ответ. От этого жалкого звука у Луи в груди что-то вздрагивает. Стайлс отпускает футболку Луи, закрывает руками лицо и начинает тихо рыдать в ладони.
— Гарри? — тихо зовёт Луи, стараясь звучать мягко и осторожно. Он не хочет его напугать. Ситуация нестабильна. Нужно, чтобы Гарри почувствовал себя как можно комфортнее, если Луи действительно хочет докопаться до сути и выяснить, что не так. Существует большая вероятность того, что Гарри замкнётся в себе как раньше, а Луи не может этого допустить. Он этого не позволит.
Гарри молчит. Он больше не плачет, что, возможно, хорошо, а может, и нет. Он просто закрывает лицо руками, тихонько выдыхая в неподвижный и безмолвный воздух. Синяки виднеются из-под длинных тонких пальцев Гарри. Ужасные и уродливые пятна покрывают его пепельно-серую кожу.
— Гарри, пожалуйста, скажи мне, что происходит… Пожалуйста, скажи, что с тобой случилось, — умоляет Луи, чувствуя себя беспомощным. Ему мало что известно о Гарри, но единственное, что он знает точно — это то, что он хочет убедиться, что тот в безопасности. Вопрос не в том, почему он должен беспокоиться, а в том, почему он не должен.
Гарри не отвечает. Вместо этого он резко встаёт и уходит в свою комнату. Луи остаётся на диване, задаваясь вопросом, не последовать ли за ним. Он не знает.
Через десять минут Гарри появляется снова, одетый в чёрные джинсы и белую футболку в сочетании с очень странным джинсовым пиджаком, покрытым словами из песни и значками в форме радуги. Шнурки его потёртых розовых конверсов завязаны свободно. На шее у него висит дорогая на вид камера, а его длинные волосы убраны назад очками. Луи не знал, что Гарри носит очки. Он выглядит в миллион раз более собранным, чем десять минут назад, и направляется к двери.
— Куда ты идёшь? — интересуется Луи, встрепенувшись. Он ожидал, что они обсудят причину, по которой Гарри ввалился в квартиру прошлой ночью, рыдая и явно избитый, но теперь Луи видит, как он ошибался, даже вообразив это. Конечно, Гарри не собирается с ним разговаривать. Зачем ему это?
— В студию, — решительно отвечает тот, не оглядываясь на Луи и не давая ему возможности возразить. Он выходит из квартиры и закрывает за собой дверь, исчезая вспышкой синяков на коже и разноцветных значков, украшающих его пиджак. Квартира вновь погружается в разочаровывающую одинокую тишину.
Луи раздумывает, не пойти ли за ним. Он действительно хочет. Но потом понимает, что, может быть, лучше оставить Гарри в покое. Искусство — выход для него, таким образом, наверное, хорошо, что он направился в студию. Даже если Луи волнуется насчёт того, что он будет свободен (открыт?) так же, как прошлой ночью, и ему снова может быть больно.
Луи ничего не может с этим поделать, так что просто сдаётся, по крайней мере, на некоторое время. У него на сегодня запланирована куча дел, поэтому он отправляется в библиотеку, чтобы поработать над диссертацией. Как у выпускника, у него есть привилегия потребовать собственную учебную комнату на весь семестр, что является действительно хорошим преимуществом. Даже если это означает, что он будет сидеть взаперти всю субботу. Но есть и хорошая новость: одна из стен полностью состоит из окон, так что открывается прекрасный вид на город.
Он берёт с собой поздний ланч из библиотечного кафе, утомлённый после учебного дня. Проходя через главную часть библиотеки, он замечает множество взглядов, обращённых на него, но, как всегда, не удостаивает их вниманием. Несколько младшекурсников, сидящих в зоне отдыха, шепчутся между собой, очевидно, о Луи, если судить по тому, как они на него смотрят. Они хихикают, когда он проходит мимо них, но он почти не обращает на них внимания, хотя отчаянно желает показать им средний палец — как минимум. Боже, он будто снова в старшей школе!
Возвращение в квартиру становится огромным облегчением, несмотря на то что ему приходится подняться на три лестничных пролёта, чтобы попасть к себе.
Гарри уже дома. Луи приветствует его, и тот отвечает, но не смотрит в глаза. Его травмы яркие и сильные и как будто умоляют обратить на них внимание. Но ни один из них не говорит ни слова о том, что произошло прошлой ночью. Луи отчаянно хочет снова задать свои вопросы, но они были так бесполезны этим утром, так что он решает просто забить на это и скрывается в своей комнате.
Конечно, он знает, что не должен злиться на Гарри. На самом деле, он и не злится — он просто расстроен. Очевидно, что-то не так, и Луи хочет помочь, чем может. Но Гарри ему не позволяет.
В конце концов, он оказывается в постели с ноутбуком на коленях, прокручивая диснеевские фильмы из своего детства. «Король Лев» — отличный выбор. Он должен учиться или делать что-то более продуктивное, но ему очень, очень нужен перерыв. Кроме того, сегодня суббота. Он может позволить себе потратить несколько часов впустую.
После второго фильма он начинает хотеть есть, и это побуждает его выпутаться из тёплого одеяла и направиться на кухню. По пути туда он проходит мимо Гарри, уютно устроившегося на диване. Он лежит на боку, его острые колени подтянуты к груди, а разбитое лицо спрятано в подушках. На кофейном столике стоит наполовину полная кружка чая, вероятно, уже остывшего, а рядом лежит потрёпанный кожаный блокнот. Луи видел, как Гарри делает в нём какие-то записи, а ещё у него есть альбом, который он постоянно носит с собой, но никогда не открывает перед Луи.
Томлинсон тяжело вздыхает, замедляя шаги, идя на кухню в поисках еды. Всё заканчивается тем, что он разогревает остатки пасты в микроволновке. Он намеревается остановить секундомер до того, как время достигнет нуля, но не успевает, и в тишине квартиры раздаётся пронзительный звон. Конечно, это будит Гарри.
— Извини, — бормочет Луи, оглянувшись и обнаружив, что Гарри поднимается и сонно трёт глаза. Он чувствует себя мудаком из-за того, что разбудил его, особенно когда тот так нуждается во сне.
— Да всё нормально.
— Тебе нравится дремать, я смотрю, — это не самое лучшее начало разговора, но Луи удивляется, почему Гарри всегда спит в странное время суток, всегда на диване и никогда в своей спальне. Луи не жалуется на то, что Гарри обнимается с Клиффордом на диване, но это немного тревожно, учитывая, как часто это происходит.
— Да, я мало сплю по ночам.
— О. Это отстой. Почему?
Гарри выпрямляется, глядя на свои колени, старательно избегая взгляда Луи. Его плечи сгорблены, а руки скрещены на груди, как будто он пытается согреться.
— Не знаю. Думаю, есть много факторов.
— Кровать недостаточно удобная?
В ответ Стайлс издаёт слабый неопределённый звук.
— Просто мне больше нравится спать на диване.
В этом нет никакого смысла, но Луи не из тех, кто судит, поэтому он ставит тарелку на кухонный стол и садится. Он должен спросить. Даже если это неуместно, грубо и бесчувственно, он должен спросить.
— Почему ты не хочешь рассказать мне о том, что случилось вчера?
Он хочет добавить: «Я беспокоюсь за тебя», но это не его дело. Они едва знают друг друга. Они просто соседи по квартире, даже не друзья. Просто два человека, объединившихся ради финансовой выгоды, потому что общая квартира явно дешевле. Поскольку бойфренд Гарри бросил его, и теперь ему нужно новое место для проживания.
Гарри в ответ лишь качает головой, всё так же глядя на свои руки, которые теперь нервно скользят по коленям, теребя край футболки.
— Кто-нибудь знает, что стряслось? Лиам в курсе?
— Нет. Никто не знает.
Луи хочется кричать. Он не может объяснить, почему испытывает такие сильные чувства к кому-то, кого едва знает, за исключением того, что, вероятно, это просто человеческая порядочность — спрашивать о загадочных синяках на теле человека.
— Гарри, пожалуйста, скажи мне. Я волнуюсь. Всё в порядке?
— Всё в порядке.
— Куда ты ходил прошлой ночью?
Голос Гарри становится оборонительным, когда он говорит:
— Я ходил гулять. Это нормально. Так делают все.
— Да, но ты же не ходил в бар или ещё куда-нибудь, не так ли? — Луи не знает, почему он так напорист, но ничего не может с собой поделать. Он должен узнать, что случилось. В его жилах бурлит желание защитить этого парня, и он не может усмирить это желание давить, давить и давить, пока Гарри не сломается. — Так куда же ты ходил?
Гарри стискивает зубы.
— Я навещал своего бойфренда. Это не твоё дело.
— Но у тебя нет парня! — это прямолинейно, грубо и не самое лучшее, что можно было сказать. Луи должен научиться хоть иногда держать рот на замке.
Гарри закатывает глаза, встаёт с дивана и берёт свою кружку.
— Так вот что Лиам тебе сказал, да?
Луи растерянно смотрит на него, давно забыв о пасте. Он так смущён, что решает подождать, пока Гарри введёт его в курс дела. Он даже не знает, с чего начать. Всё это слишком навязчиво и оскорбительно. Поэтому он молчит.
— Все думают, что знают меня, но ни хрена подобного. Так что отвали.
Затем он исчезает в коридоре и не хлопает дверью своей спальни, как обычно делает это Луи, но закрывает её с такой силой, что звук резонирует в тишине.
— Чёрт, — тихо произносит Луи.
***
— Лиам, ты должен рассказать мне, что произошло. — Я не имею права, Томмо, я уже говорил. Кроме того, я не знаю всей истории. — Но он не разговаривает со мной, — по-детски хнычет Луи, хватая руки Лиама через стол. Они завтракают в кафе, чтобы наверстать упущенное, так как не видели друг друга неделю. Как только Лиам спросил о Гарри, настроение Луи тут же пропало. — Я переживаю! Что-то не так. — А ты не пробовал спросить его сам? — Конечно, пробовал, идиот! Он сразу щетинится и становится холодным, отказываясь разговаривать со мной. — А что случилось-то? Почему ты так волнуешься из-за него? Луи оглядывается по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь услышит. Он всегда так себя ведёт: боится, что погубит чью-то репутацию, как погубил свою. — Ты ведь никому не расскажешь, верно? Лиам выглядит оскорблённым тем, что Луи мог даже предположить такое. — Конечно, нет. — Ты должен пообещать. — Да, обещаю, что никому не расскажу, — соглашается Пейн, соединяя свой мизинец с мизинцем Томлинсона и сжимая их. — Хорошо, ладно… — Луи решает просто окунуться в это и рассказать всё и сразу. — В пятницу вечером я так устал, что заснул на диване. А потом я проснулся в четыре блядских утра, оттого что кто-то плачет. И вот я вижу Гарри на полпути к его комнате и спрашиваю, всё ли с ним в порядке, но он ничего не отвечает. И, чёрт… Ли, его лицо! Оно было всё в синяках! Как будто он подрался, или проиграл, или что-то ещё. В итоге всё пришло к тому, что я обнимал его, сидя на диване, а он рыдал мне в плечо, пока в конце концов не заснул. Ни на следующий день, ни после он ни хрена не объяснил, а когда я поднимаю эту тему, он начинает злиться. Лиам выглядит озабоченным, но собранным, как всегда. Спокойствие Лиама усмиряет тревогу, пульсирующую в венах Луи, позволяя его сердцу немного успокоиться. Но этого недостаточно. Он дрожит, не в силах усидеть на месте, его колено непрерывно подпрыгивает, пальцы тихонько постукивают по столешнице. — Он тебе что-нибудь рассказывал? — Вчера, после того как он разозлился на меня, он сказал, что «навещал своего бойфренда». — Блять. Ты имеешь в виду его бывшего? — Нет, он так и сказал — бойфренда. Не бывшего. Так что я не только беспокоюсь о нём, но и чертовски запутался. Лиам нервно теребит салфетку, отрывая маленькие кусочки от уголка и складывая их в маленькие квадратики. — Я мало что знаю о его бывшем, потому что он мне ничего не рассказывал. Особенно после того, как они расстались. Но если они снова сошлись… Боже, я не знаю. Это были не самые хорошие отношения, Лу. Тот парень был полным придурком. Помешанный на контроле и, знаешь, вечно злой на Гарри. Задира и собственник. — В смысле? Лиам тяжело вздыхает. — Например, он не хотел, чтобы Гарри ходил куда-то без него, но мне всегда казалось, что Гарри нравится такое внимание. Словно так он чувствовал, что кому-то нужен. Ему было всё равно, что он может выйти, только если ублюдок пойдёт с ним. Не знаю... Вся эта ситуация полное дерьмо. Лиам не часто ругается; это плохо сказывается на его имидже спокойного, собранного, разумного человека. Необычная экспрессия друга заставляет Луи нервно сглотнуть. Его пальцы дрожат, когда он пьёт чай. — Но они расстались? — Да, около месяца назад. Гарри позвонил мне в слезах, бормоча, что ему негде жить и он не знает, куда идти, поэтому я ответил, что он может остаться у меня, пока не найдёт другое место. Но ты же знаешь, как я занят по учёбе, у меня совсем не было времени нянчиться с ним. В прошлом месяце мы почти не виделись, хотя я один из его ближайших друзей. И даже мне он ни хрена не говорит! Я только знаю, что ему после этого постоянно снятся кошмары. Пальцы Луи перестают барабанить по столу. — Кошмары? — Я слышал много раз, как он стонет и плачет во сне, и спешил к нему, чтобы разбудить. А он всегда говорил, что всё в порядке, но я знаю, что что-то не так. В смысле, очевидно же, что это ненормально. Но у него было много… боли в его жизни, я думаю. Много дерьма, которого он не заслуживает. — Что? Что ты имеешь в виду? — Я слышал много гадостей о его родителях. Его усыновили, понимаешь? Такое дерьмо всегда случается с такими, как он. Я не уверен, имело ли место физическое насилие, но они определённо не любили его так, как должны были. Не думаю, что он с ними общается, что, считаю, и к лучшему. — Физическое насилие, — эхом отзывается Луи, ошеломлённо глядя на стол и думая о ранах, покрывающих кожу Гарри. — Что, чёрт возьми, я должен делать? — Быть рядом с ним, я полагаю. Попробуй поговорить с ним. Может быть, не об этом, но о других вещах. Видит Бог, ему нужно больше друзей. — Блять. Я так волнуюсь. — Я понимаю. Он не заслуживает этого дерьма. — Я должен идти. Я… я не знаю. Я попробую поговорить с ним ещё раз. Лиам ободряюще улыбается, собирая свои вещи. — Удачи.***
Когда Луи возвращается домой, Гарри уже у себя в комнате. Томлинсон знает это, потому что впервые слышит его, а не обычную пустую тишину, нарушаемую лишь гудением холодильника. Он входит в квартиру и с удивлением обнаруживает, что его встречает глубокий, приятный голос парня. Луи не знает эту песню. В долю секунды он решает не беспокоить Гарри, опасаясь, что тот может перестать петь. Вместо этого он наливает себе чашку чая и делает вид, что не слушает. Очевидно, Гарри не слышал, как открылась дверь, иначе он бы уже замолчал. Луи понимает, что не должен подслушивать, но у Гарри действительно прекрасный голос, и Луи хочет послушать его ещё некоторое время. Поэтому он сидит за кухонным столом с чашкой чая и пытается сосредоточиться на чтении следующей главы для завтрашнего семинара, но всё заканчивается тем, что он просто смотрит в окно и позволяет звуку голоса Гарри успокоить его до глубокой задумчивости. Для человека, который редко говорит, у него прекрасный певческий голос, и Луи чувствует угрызения совести, зная, что он так долго его не слышал. — My love took me down to the river to silence me, and when he left I could not speak / Моя любовь привела меня к реке, чтобы заставить замолчать, и когда он ушёл, я не смог заговорить... Лирика ужасна. Она поджигает какую-то часть его, где-то в глубине тёмной сущности его костей. Луи невольно вздрагивает, когда по коже пробегают мурашки. — I lay on the ground, I tried to scream / Я лежал на земле и пытался кричать, — вздыхает Гарри, его голос разносится по воздуху, как вода из ручья. Гладко, холодно и глубоко. — But no sound did come out. I could only bleed blue / Но не было слышно ни звука. Я мог только истекать кровью... Луи настолько погружён в свои мысли, что не замечает, как Гарри перестаёт петь. Он не замечает, как открывается дверь в спальню. Не слышит он и топота босых ног по деревянному полу, приближающихся к кухне. Раздаётся негромкий вздох. Луи оборачивается и видит Гарри, стоящего в дверях кухни с широко раскрытыми от удивления глазами. Руки его, как всегда, дрожат, а глаза блестят от слёз. Его кожа — цветная палитра, которая была бы прекрасна, если бы не имела никакого значения: фиолетовый и цвет индиго — от синяков, розовые пятна на щеках от слёз, остальная же часть его кожи снежно-бледная и полупрозрачная. Значит, он плакал, когда пел. — Как давно ты здесь? — спрашивает Гарри слабым, но обвиняющим голосом. Он выглядит испуганным, смущённым и растерянным. Он ходит босиком, но в пижамных шортах цвета жевательной резинки, подвязанных лентой, и в футболке «The Rolling Stones», которая выглядит такой заношенной, что вот-вот распадётся на нитки. Это немного похоже на сопоставление, но разве это не Гарри? На руках у него пятна зелёной краски, а по бедру тянется особенно яркая тёмно-красная полоса. — Недолго, — поспешно заверяет Луи, вскакивая так резко, что стукается коленом о стол, отчего чай выплёскивается из кружки. Он торопливо вытирает его салфеткой, пока тот не испачкал стол. Луи может притвориться, что ничего не слышал, но действительно не хочет лгать Гарри, хотя тот выглядит ужасно обеспокоенным. — Просто… я слышал последнюю часть твоей песни. У тебя прекрасный голос. Гарри крепко зажмуривается, морщась, как будто чувствует физическую боль от признания Луи. Через мгновение он резко отворачивается от Луи и закрывает лицо руками. Он шмыгает носом, тянется к холодильнику и открывает его. Свет флуоресцентных ламп освещает его силуэт, и Луи нервно наблюдает, как он достаёт бутылку вишнёвого вина. — Гарри… — мягко шепчет Луи. Он озабоченно наблюдает, как его сосед крепко обхватывает бутылку за горлышко и уходит в свою комнату. Звук закрывающейся двери мягко отдаётся в тишине квартиры. Значит, он снова запрётся в своей комнате, будет рисовать, плакать и пить вишнёвое вино? Вместо того чтобы столкнуться со своими проблемами или, по крайней мере, рассказать своему соседу, что, чёрт возьми, происходит? Ладно, неважно. Луи просто использует новообретённую тишину как возможность закончить свою работу. Всё это время он не может перестать думать о голосе Гарри, глубоком и прекрасном. Поющем о том, как любовь убивает его, но он всё равно жаждет её. Даже спустя несколько часов, когда Гарри наконец выходит из своей комнаты снова, Луи не может избавиться от беспокойства. К счастью, тот больше не выглядит плачущим, но его глаза теперь блестят по-новому. Когда Гарри, спотыкаясь, идёт к мусорному ведру и едва не роняет пустую бутылку вина по дороге, Луи отчётливо понимает, что он пьян. Или как минимум навеселе. Он хватает бутылку с водой из холодильника, прежде чем исчезнуть в коридоре, неуклюже натыкаясь на стол. Луи смотрит ему вслед, но ничего не говорит. Так много ради того, чтобы он открылся.***
К тому времени, когда Луи просыпается на следующее утро и принимается запихивать свои заметки и учебники в сумку, Гарри нигде не видно. После первой недели совместного проживания Луи понимает, что это нормально. Он знает, что, вернувшись домой, найдёт Гарри, свернувшегося калачиком и дремлющего на диване. Поэтому он направляется в класс первашей, полный усердных недошкольников, слишком озабоченных всем на свете. Хотя он приходит на пять минут раньше, чем обычно, он самый последний. Закатив глаза, как пресыщенный старшекурсник, Луи занимает своё обычное место в самом последнем ряду и не пытается ни с кем заговорить. Лекция проходит медленно, и Луи рисует в своей тетради, чтобы не заснуть. Обычно он наслаждается занятиями, но не теперь: сегодня понедельник, а это не сулит ничего хорошего. Не то чтобы он вчера допоздна засиделся на вечеринке или ещё где-нибудь — на самом деле, он лёг спать в десять часов, что может стать своего рода новым рекордом для него. Последние несколько месяцев Луи не хочется ничего делать. Теперь чаще всего ему хочется свернуться калачиком под грудой одеял и больше никогда не двигаться. Это, вероятно, какое-то ментальное расстройство или что-то в этом роде. На самом деле, он не удивился бы, если бы у него обнаружилась клиническая депрессия. Это плохо, но он не может заставить себя волноваться. Встречаться с кем-то было весело, пока это почти не разрушило его жизнь и теперь мешает ему найти работу. Когда бывший-психопат посылает твои обнажённые снимки твоему менеджеру, и менеджеру твоего менеджера, и менеджеру его менеджера, и даже грёбаному генеральному директору, что ж. Слухи быстро распространяются. Мир переворачивается, когда твой сумасшедший бывший выкладывает вышеупомянутые голые фото по всем социальным сетям, чтобы все студенты универа, в котором ты учишься, увидели тебя с переливающимся розовым дилдо в заднице. Луи раздражённо вздыхает, только сейчас сообразив, что профессор закончил занятие на пять минут раньше и большинство студентов уже покинули аудиторию. Он собирает свои вещи дрожащими руками, погружённый в свои мысли. Он не стыдится делать провокационные снимки. На самом деле, он совсем не стыдится своей сексуальности. Но иногда трудно не смутиться, когда незнакомые люди в кампусе смотрят на него этими осуждающими глазами, и он просто знает, что они видели эту интимную часть его, которую он никогда не позволял им видеть. «Я не просил об этом», — хочется закричать ему, когда он приходит на вечеринку, а мужчины пытаются ущипнуть его за задницу или запустить руку под пояс его брюк. «Я не просил об этом», — вопит что-то внутри, когда он идёт на свидание, и всё прекрасно, пока он не оказывается с нежеланным языком, застрявшим в горле, и парнем, скулящим о том, что Луи не «не такой», как гласит его репутация. «Я не просил об этом», — хочет заорать он, когда незнакомцы отворачиваются от него, как будто он заслуживает отчуждения, потому что какой-то осёл решил, что будет прикольно разместить его компрометирующие фотографии по всему интернету. Есть что-то нечеловеческое в том, что всё это свершилось без его согласия. Иногда ему приходится крепко зажмуриваться и прогонять прочь все эти отвратительные мысли, потому что они начинают докучать ему и внушать ужасные вещи. Например, что всё это его, Луи, вина, что это он не должен был делать и посылать бойфренду те фотографии. Теперь ничего не поделаешь, но он не может не сожалеть об этом. Несомненно, те снимки изменили его жизнь к худшему. Он потерял работу и шанс найти новую в далёком будущем. Он потерял почти всех своих друзей, когда он нуждался в них больше всего. И, что хуже всего, он потерял ту часть себя, которую хотел сохранить в тайне от всех. Все вокруг говорят: «Твоё тело — это храм», но на самом деле они не имеют в виду этого, не так ли? Если бы его тело было храмом, оно предназначалось бы для всеобщего обозрения и поклонения. Если бы его тело было храмом, никто бы не впивался взглядом в него, прежде чем узнать его, потому что, очевидно, он сделал что-то настолько презренное, что в результате не достоин общей доброты. Тем временем его бывший свободно ходит по улице, и ни один человек не косится на него. Иногда он даже получает похлопывание по спине или одобрительный кивок. Сегодня длинный день, полный занятий, учёбы и групповых проектов. К тому времени, как Луи возвращается домой, на часах уже половина седьмого вечера, и он почти готов броситься со скалы от того, как раздражён и измучен. Но раздражение мгновенно тает, когда он открывает дверь квартиры, всё ещё запыхавшийся после трёх лестничных пролётов, и видит своего соседа, распластавшегося на спине на полу гостиной, и стоящего на нём всеми четырьмя лапами большого чёрного лабрадора, душащего его поцелуями. — Я смотрю, вы оба неплохо устроились, — вместо приветствия произносит Луи, скидывая вансы и бросая сумку у двери. Гарри хихикает и пытается оттолкнуть Клиффорда. Луи ещё мгновение наблюдает за его безуспешной борьбой, а потом, сжалившись, оттаскивает собаку в сторону. Странно видеть соседа таким весёлым. — Я заснул, — объясняет Гарри, утирая собачьи слюни с лица, когда Луи вопросительно приподнимает брови. — А он напал на меня. Это самое выразительное зрелище, что Луи видел до сих пор. Это заставляет что-то затрепетать в его груди. Он не может точно определить что именно, но это наводит на мысль о том, что он, должно быть, действительно изголодался по обществу, если простого вида его пса, облизывающего его милого соседа по квартире, достаточно, чтобы его сердце дрогнуло. Гарри впервые улыбается и смеётся в его присутствии. Луи решает сохранить это воспоминание в душе, изо всех сил стараясь его запомнить. — А на полу почему лежишь? Гарри в ответ пожимает плечами, неуклюже встаёт и поправляет футболку, которая задралась, оголяя живот. Луи наблюдает за ним так пристально, что замечает и лёгкий румянец на его щеках, и то, как он смущённо опускает взгляд на босые ноги. — Здесь удобно. Луи театрально окидывает взглядом деревянный пол, лицо его выражает шутливый скептицизм. — Придётся поверить тебе на слово. Больше не сказав ни слова, он уходит в ванную. Решив, что горячая вода сотворит чудо с его напряжёнными мышцами, он запирает за собой дверь (чего раньше никогда не делал, так как обычно принимал душ со своим бойфрендом, до того как всё полетело к чертям) и раздевается. Одним из минусов этой квартиры является то, что вода нагревается долго, поэтому у него нет выбора, кроме как смотреть на своё голое отражение в зеркале, в то время как стекло медленно становится всё туманнее и туманнее. Его самооценка настолько искажена, что он действительно понятия не имеет, кто он сейчас. Он едва узнаёт своё отражение. Это всё из-за диссонанса между тем, как Луи воспринимает себя и как другие воспринимают его. И есть ещё тот, кем он является на самом деле, который настолько неуловим, что Луи боится, что никогда полностью не постигнет концепцию своего истинного «я». Со вздохом он наконец забирается под душ и закрывает за собой стеклянную дверцу. Горячая вода, ласкающая его спину, немедленно расслабляет и успокаивает мышцы, напряжение в плечах постепенно рассеивается. Он закрывает глаза, мысли замедляются, уступая место в мозгу блаженной пустоте. На данный момент он может игнорировать все сомнения и разногласия. Длительный приём душа не лучший вариант, учитывая счета за воду, но он творит чудеса для его спокойствия, так что, возможно, это того стоит. К тому времени, когда Луи выходит из ванной, завернувшись в пушистое белое полотенце, а из открытой двери в коридор валит пар, он чувствует себя невероятно расслабленным. Он был так напряжён весь день и даже всю неделю... Это райское чувство — суметь наконец-то расслабиться. В конце концов, холодный воздух квартиры догоняет его, и он начинает дрожать — тепло после душа покидает тело. Он быстро переодевается в пижамные штаны и свою самую мягкую толстовку с капюшоном (и никаких носков!), прежде чем отправиться на кухню за чашкой чая. Во время последнего похода в магазин он купил пачку малиново-гранатового чая без кофеина и сейчас просто умирает от желания попробовать его. — Чаю? — бросает Луи, проходя мимо Гарри, который как обычно свернулся на диване. В основном он спрашивает из вежливости, а ещё потому, что это то, что соседи по квартире должны делать: предлагать друг другу чай, даже когда между ними есть напряжение с миллионом невысказанных слов и сценариев. Луи понятия не имеет, что, чёрт возьми, происходит с Гарри, но, как его сосед, он чувствует себя вправе знать, где Гарри шарахается в середине ночи и почему возвращается в слезах и с синяками по всему лицу. — А? — переспрашивает Гарри, поворачивая голову на голос Луи. Очевидно, он застигнут врасплох, потому что для них это необычно. — Я собираюсь заварить чай. Хочешь? Малиново-гранатовый. — Ох. Да, пожалуйста. Когда Луи возвращается на диван с двумя кружками чая в руках, он садится рядом с Гарри, хотя есть место и на другом конце дивана. Но Луи всё ещё чувствует слабость после душа, поэтому он не слишком задумывается об этом. — Как прошёл день? — спрашивает он, бросая взгляд на альбом в руках Гарри. Гарри тяжело сглатывает, сжимая и разжимая ручку кружки. Боже, то, как его большие руки обнимают чашку… Луи винит жар после душа в том, что он освободил его разум достаточно, чтобы позволить ему путешествовать по этому мысленному маршруту. Это опасно, особенно в такой непосредственной близости от Гарри. — Хорошо. Луи вздыхает, сдаётся и кладёт голову на плечо Гарри. Тот застывает от явно неожиданного прикосновения. Это резкий контраст с тем, как Луи годами жил с парнями, которые никогда не были шокированы физическим контактом. Но теперь у него есть сосед. Сосед, который настолько застенчив и сдержан, что едва реагирует в ответ. Если бы Луи сейчас был более бодр и менее расслаблен, он мог бы подумать о том, что, возможно, Гарри просто не нравится он, и поэтому он так безразличен. Однако в данный момент Луи на это наплевать. У него был длинный день, и теперь всё, чего он хочет — это выпить свой малиново-гранатовый чай, прижаться к симпатичному мальчику и, возможно, даже посмотреть несколько выпусков передачи про природу по телевизору. «Во что я, блять, превратился?» — спрашивает себя Луи. От Гарри приятно пахнет стиральным порошком и дорогим одеколоном. Это отвлекает. — Тогда расскажи мне, что ты делал. Я хочу услышать о твоём дне, — говорит ему Луи, всё больше наваливаясь на него. Он считает, что Гарри не помешал бы физический контакт, как сейчас Луи. Есть что-то успокаивающее в ощущении тёплого тела рядом с его собственным, как постоянное напоминание о том, что он не одинок, хотя и чувствует это. — Хм, хорошо… Гарри сидит так неподвижно, что Луи начинает подозревать, не собирается ли он встать и убежать, да что угодно, лишь бы уйти от Луи, от разговоров и от человеческого общения в целом. Его пальцы нервно очерчивают край кружки, и Луи кажется, что они тоже слегка дрожат. Прекрасный Гарри и его длинные, тонкие, всегда дрожащие пальцы. Что с ним случилось, что теперь он так боится? Но Луи, судя по всему, недооценивает его, потому что Гарри не убегает и не отступает. Он неподвижен и твёрд, как всегда, но не убегает. Он позволяет Луи опереться на свой бок, разделяя тепло его тела, и отвечает неуверенным и нервным голосом, как будто это вопрос: — Ходил на занятие сегодня? Окей, с этим Луи справится. — На какое? — Портреты. — О, мило. И что ты делал? Нарисовал что-нибудь классное? — К нам приходила натурщица. Она была очень хорошенькая. — Да? Я могу её знать? — Понятия не имею. Не запомнил её имя. — Как она выглядела? — Прямые чёрные волосы до плеч и вроде карие глаза. Она невысокого роста, и руки у неё очень изящные. Ещё бёдра красивые. Эти наблюдения кажутся странными, но Луи не задаёт вопросов. Наверное, это искусство. Кто знает, как работает мозг Гарри? Луи что-то бормочет в ответ, закрывая глаза. Гарри такой тёплый, как человеческое общение, не в сексуальном плане. Он тёплый в приятном, нежном смысле. Луи не может насытиться их близостью. — Она уснула на табуретке, — задумчиво продолжает Гарри, поигрывая пакетиком чая в кружке. Гранат придаёт дымящейся воде лиловый оттенок. — Да ладно? — Луи тихо смеётся в ответ. Они говорят почти шёпотом, но это кажется правильным, как будто их голоса и должны быть такими тихими. — Ага, и, конечно, она свалилась на пол, ведь у табуретки нет спинки! А потом она открыла глаза, а тут её десяток людей окружает. И все уже собирались помочь ей встать, когда поняли, что, вероятно, не должны прикасаться к обнажённой девушке, лежащей на полу. Луи посмеивается, чувствуя, что вот-вот провалится в сон. Гарри настолько тёплый и уютный, когда к нему прижимаешься. Он был бы идеальным для объятий, если бы не был таким отстранённым. Луи должен поработать над этим. — Подожди, она что, была голая?! — Угу. — Можно взглянуть на твои рисунки? — Потому что она голая? — Нет, болван, я не извращенец! Я имею в виду, что хочу увидеть твои эскизы, потому что я ещё не видел ни одного из твоих рисунков, и это звучит очень круто. — Даже не знаю... — Покажи мне свои, и я покажу тебе свои? — шутит Луи, чувствуя, как его неумолимо клонит ко сну, когда он ещё сильнее прижимается к соседскому плечу. Это считается временем соединения? Это заставляет Гарри чувствовать себя более комфортно с их зарождающейся дружбой? Откроется ли он, в конце концов, Луи, расскажет ли, что произошло? — Покажи мне свои наброски, и я покажу тебе свои исследования по химии! Гарри не отвечает, но Луи слышит, как он шебуршит, доставая альбом, который всегда носит с собой. Он открывает его на определённой странице, а затем робко протягивает Луи, как будто боится, что, как только тот взглянет на рисунок, тут же с отвращением отбросит альбом. Луи бережно и нежно сжимает мягкий переплёт потёртого альбома, разглядывая наброски, которые показывает ему Гарри. Он видит тёмные пятна и линии древесного угля, сходящиеся вместе, создающие три отдельных рисунка. В них нет ничего сложного, но Луи настолько очарован этими простыми эскизами. Возможно, он драматизирует, но есть что-то действительно особенное в том, как Гарри разметил углём бумагу, создав три различных изображения женской фигуры. — Они очень красивые, Гарри. Мне нравится, как ты нарисовал её грудь, — честно комментирует Луи. Вот уж никогда он не думал, что когда-нибудь скажет такое! Но вот он здесь, хвалит своего застенчивого соседа по квартире за то, как он рисует обнажённые женские груди и рёбра. Гарри неловко кашляет, слабо бормоча: — Спасибо... — Мне бы хотелось когда-нибудь увидеть больше твоих картин. Это не обязательно, но если ты когда-нибудь захочешь поделиться, я всегда готов стать твоим благодарным зрителем. — Спасибо. Могу я теперь взглянуть на твою органическую химию? — Я так-то пошутил, — отвечает Луи, поднимаясь и направляясь к своей сумке, чтобы достать тетрадь, полную заметок. Он снова садится рядом с Гарри, на этот раз ещё ближе, и протягивает ему свои конспекты, украдкой кладя голову ему на плечо, когда Гарри принимается рассматривать записи. Он с любопытством перелистывает страницы, пробегая пальцами по беспорядочным диаграммам и время от времени читая некоторые слова или уравнения вслух. Ему не скучно, как ожидал Луи. Томлинсону кажется, что он может растаять в луже нежности. Гарри просто слишком много. Слишком искренне. — Мы редко разговариваем, — тихо размышляет Луи, закрыв глаза, пока Гарри проводит пальцами по бензольному кольцу, нарисованному в тетради. Ответа не следует, поэтому Луи продолжает: — Я имею в виду, я понимаю, что мы, на самом деле, не знаем друг друга, и мы стали соседями по квартире нетрадиционным способом, но… Ты можешь поговорить со мной, понимаешь? Мы можем стать друзьями. — И что из этого следует? — спрашивает Гарри. Его голос звучит пресыщенно и отстранённо. Дрейфующий. — Понятия не имею. Я просто чувствую, что не нравлюсь тебе, — блять, почему он говорит это вслух?! Он даже не пьян. Это глубоко укоренившаяся неуверенность, от которой он не может избавиться. Страх того, что люди его не любят. Он определённо не должен манипулировать Гарри, чтобы поговорить с ним. Но Луи честен: он хочет, чтобы они были друзьями. — Ты мне нравишься, — обиженно шепчет Гарри. — С чего ты решил, что нет? — Ты избегаешь меня. Ничего мне не рассказываешь. Гарри молчит. Когда Луи смотрит на него, он видит, что его глаза закрыты. — Ты не хочешь со мной разговаривать... — Луи не знает, как далеко он может зайти. — А что мы, по-твоему, сейчас делаем? Я разговариваю с тобой, — Гарри так и не открывает глаз. Как будто если он откроет их, то потеряет уверенность, которая ему нужна, чтобы говорить с Луи. — Ты мне не доверяешь, — обвиняет его Луи, прижимаясь к руке Гарри и наслаждаясь исходящим от него теплом. «Моё солнце», — рассеянно думает он. — Ты меня пугаешь, — судя по тому, как Гарри застывает, после того как слова слетают с его губ, он не хотел этого говорить. Луи прекрасно понимает, что иногда слова, которые ты не хочешь произносить, вылетают сами собой, без мысли и согласия. Но Луи не позволит, чтобы этот разговор был проигнорирован или забыт, как всё остальное, о чём они когда-либо говорили. Как в ту ночь, когда Луи держал в руках плачущего Гарри и шептал ему, что всё будет хорошо. — Серьёзно? Почему? — Понятия не имею. Ты… ты... Луи изо всех сил старается не обидеться. Он уставляется в экран телевизора на красивые пейзажи природы в нерешительной попытке успокоиться и остановить водоворот отвращения к себе. — Тебя что-то конкретное во мне пугает? — Я не... я не знаю, — похоже, он знает, но не хочет произнести это вслух. Проходит мгновение трепещущей тишины, прежде чем до Луи доходит. Блять, почему он не подумал об этом раньше? Почему он никогда не задумывался о том, что, возможно, Гарри слышал о Луи больше, чем Луи слышал о Гарри? — Это… это из-за фотографий? — устало спрашивает Луи. В течение долгого молчаливого мгновения ему кажется, что пол смыло прямо у него из-под ног. Как будто всё отличается от того, как он первоначально воспринимал. Теперь, когда всё открылось, он должен знать ответ на безмолвный вопрос: на чьей стороне Гарри? Луи вздрагивает, пальцы сжимаются, прежде чем он отпускает их. Он вытягивает руки, чтобы снять напряжение, но это не работает. — Каких фотографий? У Луи кружится голова, всё вокруг кружится. Это случалось миллион раз; теперь, когда он встречает кого-то нового, кажется, что он уже знает его. Говорят, его репутация опережает его. Все те люди, которые видели эти ужасные фотографии… Это так дезориентирует, когда люди знают что-то настолько интимное о нём ещё до знакомства. Много раз люди говорили Луи, что он преувеличивает. «Ничего страшного, это просто фотографии». Но они понятия не имеют, каково это — иметь что-то настолько личное, настолько интимное, разбросанное повсюду, на что можно наткнуться! И всё это против его воли. — Ты знаешь, о чём я говорю. Ты их видел. Как и все, — он произносит эти слова так небрежно, будто ему всё равно. Но внутри всё горит ненавистью — не только ненавистью к своему чудовищному бывшему парню, но и ненавистью к самому себе. Это глубокое отвращение, которое скручивается у него внутри, вызывая тошноту. Глупый, глупый, глупый. Ему хочется провалиться сквозь землю или выпрыгнуть из окна и рухнуть на цемент тремя этажами ниже. Луи чувствует приближающуюся волну паники. Должно быть, он выглядит бледным и обеспокоенным. Должно быть, так оно и есть, потому что через мгновение он чувствует, как тонкие пальцы обхватывают его запястье. Он ловит взгляд Гарри и видит, что тот смотрит на него напряжённым взглядом. Зелёные глаза выглядят почти чёрными в тусклом вечернем свете. — Я слышал об этом, — признаётся Гарри. Луи никогда не видел его таким серьёзным. Настолько открытым. Гарри кажется одним из тех людей, которые молчат обо всём, пока его мораль не будет поставлена под сомнение, и тогда его переполняет убеждённость. Луи кажется, что теперь он видит в Гарри нечто подобное. — Я слышал об этом, но никогда не видел. Я никогда их не видел. У Луи перехватывает дыхание. Он не знает, почему ведёт себя так сейчас и почему ведёт себя так весь вечер. Он винит в этом горячий душ, который расслабил его настолько, что он разболтал свои секреты или, по крайней мере, стал немного более напористым с Гарри, чем обычно. Он прижимается к нему весь вечер, хотя они едва знакомы. А теперь они ещё и обсуждают интимные фотографии Луи, которые видел весь университет. Но не Гарри. По крайней мере, так он говорит. Дело в том, что Луи никогда не робеет и не извиняется. Только не сейчас. Его голос звучит тише, чем обычно. — Серьёзно? Даже когда люди присылали их тебе? — Даже когда люди присылали их мне, — подтверждает Гарри. Он сжимает запястье Луи чуть сильнее, а затем его хватка слабеет, но пальцы остаются на месте. У Луи кружится голова. Он не может понять, говорит Гарри правду или просто морочит ему голову. Его доверие было подорвано однажды, и теперь он всегда начеку. Но это правильно. Это защитный механизм. — Почему ты не посмотрел? — Потому что это пиздец, — отвечает Гарри, его голос стальной и на грани резкости. — Это неправильно. — Но я сам послал ему эти фотографии. Это моя ошибка. — Ты послал их человеку, которому доверял. То, что случилось, определённо не твоя вина. Никто не заслуживает такого дерьма, — от того, как Гарри говорит об этом, будто уверен во всём, Луи становится больно. Как он может быть уверен, что Луи не виноват? — Но всегда есть риск, — возражает Томлинсон. Он не может поверить, что они ведут этот разговор, и не может поверить, что его странный застенчивый сосед утешает его из-за того, что случилось несколько месяцев назад. — Всегда есть риск, что человек может переслать их кому-то, и я пошёл на этот риск. Так что это отчасти моя вина. — Луи. Это не твоя вина, — то, как Гарри произносит его имя, заставляет сердце Томлинсона забиться быстрее. Такой решительный и смелый. — Это не должно было случиться ни с тобой, ни с кем-либо другим, независимо от обстоятельств. Он не имел права распространять их, особенно из мести. Так что нет, я не видел фотографии, которыми все делились друг с другом, потому что это вторжение в частную жизнь, а это неправильно. Это самый долгий их разговор на памяти Луи. Он всё ещё не убеждён. — Значит, ты не считаешь меня ужасным или отвратительным? Ты не думаешь, что я шлюха? Гарри долго смотрит на него, наблюдая и размышляя. Часть Луи хочет знать, что происходит у него в голове, но остальная часть боится даже спросить. Через некоторое время Гарри отвечает тихо, но очень решительно: — Нет, я так не думаю. И мне жаль, что кто-то называл тебя так раньше. В этот самый момент Луи чувствует непреодолимое желание заплакать. Заплакать на самом деле. Разрыдаться, наполнить квартиру океаном слёз. Это мелодраматично, но никто никогда не говорил ему ничего подобного. Никто никогда не давал ему такого тонкого утешения. Он выпрямляется, решая не плакать, и смотрит на парня, сидящего рядом с ним на диване. Гарри — высокий, неуклюжий и косолапый. Его волосы всегда непослушны, какой-нибудь выбившийся локон вечно падает ему на лицо, щекоча ресницы. У него большой нос и крупные руки. Чаще всего его лицо в угольных пятнах, а одежда испачкана краской, он всегда выглядит каким-то помятым, но каким-то образом Луи это нравится. У Гарри есть особенность, которая делает его таким искренним. Может быть, дело в его спокойствии. Его застенчивости. Итак, вот Гарри, уверяющий Луи, что он никогда не смотрел на его обнажённое тело. Никогда не видел снимков Луи, обхватившего свой член и дразнящего головку, с блестящим дилдо, наполовину торчащим из задницы. Фотографий Луи в голубых кружевных трусиках с приоткрытым в экстазе ртом. Интимных фотографий, которые Луи отправлял своему парню по секрету, и всё было хорошо, пока они не расстались. Вот тогда-то и разразился ад, и меньше чем за час его жизнь превратилась из обычной в дерьмовую. С тех пор никто не смотрит на Луи так, как раньше, но вот его странный сосед сидит рядом с ним на диване и говорит ему, что нет его вины в том, что все эти плохие вещи произошли с ним. И Гарри кажется таким непреклонным в своём мнении. Ты не виноват, Луи. Это не твоя вина. Я не видел их. Это неправильно. — Боже, Гарри, — вздыхает Луи. Он чувствует себя больным и усталым, но он не настолько испорчен, чтобы не заметить ангела, сидящего на диване в гостиной. — Боже, Гарри, — повторяет Луи, падая в его объятия и позволяя Гарри крепко обнять его за плечи. Это должно быть неловко, но это не так. Они живут вместе чуть больше недели и даже никогда толком не разговаривали друг с другом. Несколько дней назад Гарри вернулся домой в слезах, и Луи крепко прижимал его к себе, пока тот не заснул. Они ничего не знают друг о друге, но они разделили тот интимный момент, и они разделяют этот сейчас. Луи не хочет плакать, но всё приходит к тому, что он начинает тихо всхлипывать. Он не плакал уже несколько месяцев, но теперь плачет, утыкаясь прямо в мягкую футболку Гарри. Тот крепче обнимает его, поглаживая по спине, утешая одним своим присутствием рядом. Просто сидя рядом. Сегодня очень странный вечер, но Луи думает, что всё в порядке, и Гарри говорит ему то же самое. — Всё хорошо, — шепчет он снова и снова в неподвижный воздух, пока Луи плачет. — Всё в порядке. Быть уязвимым — это нормально, вот что он имеет в виду. Каким-то образом Луи засыпает вот так: наполовину у Гарри на коленях, одна его рука крепко прижата к его бедру, а другая запуталась в чужой футболке. Всхлипывая в тёплую кожу шеи, вдыхая аромат цветочного стирального порошка, смешанного с клубничным кремом для тела и малиново-гранатовым чаем. Когда они просыпаются на следующее утро с переплетёнными конечностями, со спинами, болящими от странной позы, им неловко, и они решительно не обсуждают это. По-видимому, не говорить о том, что происходит по ночам, становится нормой между ними.
