Undone, Undress

В ту же субботу в 18:30 Луи оказывается в детском отделе ближайшего магазина. Он не знает, как попал сюда. Кажется, что это связано с тем, что ему нужно было пойти в магазин за предметами первой необходимости, потому что пришло время вести себя по-взрослому и делать то, что действительно нужно. Итак, у него в корзине баночка болеутоляющего, пакет муки и множество упаковок с макаронами и сыром «Крафт», среди прочих продуктов из списка, который они с Гарри держат на холодильнике. Ручка балансирует на сгибе локтя, а корзина прижимается к его бедру. Он застрял в детском отделе и обдумывает кое-что безумное. Он как раз направлялся к кассе, когда что-то привлекло его внимание. Уже пройдя мимо, Луи обернулся и вернулся назад, уставившись на многочисленные полки с разнообразными мягкими игрушками. Его глаза сфокусировались на кролике в центре — невероятно мягком на вид, с висячими ушами и шелковистым розовым мехом. И он... Он подумал о Гарри. То, как тот сворачивается клубочком, когда ему страшно, и всегда цепляется за первое, что попадается под руку — за подушку или край одеяла. Луи вспомнил о его кошмарах, о необходимости держать что-то в руках, о мягкости объятий. Он вспомнил каждый раз, когда ему так отчаянно, так сильно хотелось обнять Гарри и прижать его к себе, утешить его. И вот он стоит перед полкой, полной мягких игрушек, и думает, не сошёл ли он с ума, потому что всерьёз подумывает купить пушистого розового кролика для своего травмированного соседа по квартире. Он понимает, что действительно спятил, когда через некоторое время обнаруживает, что платит двадцать долларов за грёбанного плюшевого кролика.

***

— Привет, малыш! — восклицает Луи, как только переступает порог квартиры и видит Гарри, лежащего на диване. На нём клетчатые пижамные штаны и огромная футболка, надпись на которой почти стёрлась. Колени подтянуты к груди, руки обхватили ноги, босые ступни касаются края диванной подушки. Клиффорд счастливо прижимается к нему. Они смотрят кулинарное шоу по телевизору, может быть, «Chopped». — Всё в порядке? — Да, всё отлично, — отвечает Гарри, но выглядит противоположно своим словам. Он совершенно подавлен, а в глазах нет жизни. Руки трясутся. Он выглядит замёрзшим. Луи хватает одеяло с кресла и набрасывает его на плечи Гарри, не расслабляясь, пока тот не закутывается в него, хотя дрожь всё ещё не прекращается. — Ты ведь любишь макароны с сыром? — Тебе не нужно... — Ты всегда готовишь для меня, — перебивает его Луи. Это неоспоримая истина. В последнее время они часто едят вместе, потому что Луи выходит из квартиры только на занятия, да и Гарри, похоже, тоже не очень-то расположен куда-то ходить. — Позволь сделать это хоть раз мне, ладно? Гарри вздыхает и отводит глаза. Его руки всё ещё дрожат на одеяле. Луи хочется сжать их в своих ладонях, пока они не согреются. — Окей. Он идёт на кухню и ставит пакеты на стол. Когда он хватает упаковки с макаронами и сыром, безумная розовая голова кролика высовывается из пакета, и Луи немедленно краснеет от собственной глупости. О чём он думал? Как отдать это Гарри? Он так смущён, что едва не поддаётся секундному порыву выбросить игрушку в мусорное ведро или даже в окно. Но он берёт себя в руки, со вздохом ставит кастрюлю с водой на плиту и думает, что, возможно, отдаст его кому-нибудь из своих братьев или сестёр, когда наконец навестит их снова. С двумя тарелками, двумя бокалами и бутылкой красного вина, прижатой к груди, Луи возвращается в гостиную. Гарри немедленно бросается к нему, ругая его за то, что он несёт столько всего, не попросив его о помощи. — Да всё нормально же! Они садятся рядом и медленно ковыряются в тарелках. Гарри наливает им по бокалу вина. — Эй, Гарри? — Да? — Могу я, хм... Можно тебя кое о чём спросить? Повисает долгая неловкая пауза, во время которой Гарри смотрит в тарелку с макаронами с сыром, а Луи практически слышит, как тревожно бьётся его сердце. — Эм… да, конечно. Он не знает, как спросить. Он даже не знает, о чём хочет спросить. Так много всего, и всё это не имеет смысла. Поэтому он собирается с мыслями и задаёт первый вопрос, который приходит ему в голову: — Как давно тебе снятся кошмары? Если Гарри и раньше выглядел смущённым, то сейчас просто не хватит слов, чтобы описать степень его смущения, как только слова слетают с губ Луи. Но он отказывается принимать их обратно. — Эм… Луи ставит тарелку на стол, хотя на самом деле ещё не доел. Он садится боком, забираясь на диван с ногами и поворачиваясь лицом к Гарри. Надеясь изобразить непринуждённость и расслабленность, он кладёт голову на спинку дивана. — Несколько месяцев? — спрашивает он. — Или дольше? — Они у меня с… с детства. Ох. Луи нервно грызёт большой палец. Большая часть его надеялась, что кошмары Гарри — это недавнее явление, побочный эффект его нездоровых отношений. Это возможно было бы исправить, но если у него кошмары с детства… — Ты когда-нибудь говорил с кем-нибудь о них? — Типа… терапии? — Возможно. Угу. Или просто с кем угодно. — Нет. — Оу... Хорошо. Хочешь поговорить об этом? — Не очень. Луи продолжает нервно кусать большой палец. — Ты уверен? Я в твоём распоряжении. — Нет… я даже не знаю, что тебе сказать. Луи не психотерапевт, не специалист по психологии и тому подобное, поэтому понятия не имеет, с чего начать. Он пытается повторить то, что видел по телевизору, но это сложнее, чем кажется на первый взгляд. — Ты помнишь, когда они у тебя начались? Гарри выглядит так, будто не хочет участвовать в сомнительном опросе Луи, но он всё равно идёт на это. — Я… я был очень маленьким. Они у меня были всегда, сколько я себя помню. Мысль о маленьком Гарри, милом ребёнке, вероятно, трёх или четырёх лет, который не может спать, потому что кошмары пугают его... Мысль об этом, такая тёмная и ужасная, потрясает Луи до глубины души. — И ты действительно никому не говорил об этом? — Никому. Да никто и не хотел слушать, — тихо подтверждает Гарри. Это мерзкое, уродливое чувство вспенивается снова. Луи подвигается ближе, жалея, что вино в его бокале уже закончилось, а бутылка так далеко. — Ну, я слушаю. Можешь рассказать мне, если хочешь. Если ты… если ты думаешь, что это может помочь. Гарри тяжело вздыхает, не глядя в глаза. Луи с этим справится. Гарри сейчас невероятно открыт, и, конечно, это трудно для него. Конечно, это своего рода вызов. Может показаться, что это мелочи, но Луи знает, что это не так. Он храбр, что делает это, что говорит об этом, пусть даже с соседом по квартире, который готовит ему макароны с сыром и покупает мягкие игрушки в супермаркете в нескольких кварталах отсюда. — Я знаю, что это не поможет. — Но, возможно, тебе станет лучше, если ты кому-нибудь расскажешь об этом. Мне, например. Таким образом, мы можем разделить эту боль. Это зло. — Я уже говорил тебе. — Серьёзно? — О криках… о том, что их не слышно. Когда ты невидим… Луи задумчиво возражает: — Ты не невидимка. И дело в том, что это так. Гарри не невидимка. Он… сияет. Как бриллиант. Великолепный внутри и снаружи. Его присутствие завораживает, и Луи часто приходится моргать, когда он понимает, на что он смотрел. Есть что-то в Гарри, что так захватывает, настолько он милый и очаровательный… Он полная противоположность невидимке. Гарри печально улыбается. — В моих снах — да. Но я не рассказывал тебе о пожаре. — Пожаре? Тот кивает, но не уточняет. Луи представляет себе, как горит здание и крошечный Гарри бежит от пламени, взрывающегося позади него и размножающегося, метастазирующего, как раковые клетки в теле. Гарри спасается от разрушения, от опустошения, от запаха горящей кожи, от запаха смерти. Только Гарри. — Это… — он не знает, как тактично подойти к вопросу, поэтому полностью игнорирует тактичность. — Дело в твоих родителях? Глаза Гарри темнеют, взгляд становится жёстче. — Нет. — Я не понимаю. — Тлеющие угольки и… дым. Похожий на сигаретный. — Ох, — иногда друзья Луи жалуются, что от него несёт дымом, хотя он никогда не курит ни в доме, ни в машине. Он задаётся вопросом, беспокоит ли это Гарри, пробуждает ли болезненные воспоминания о прошлом? Но улыбка возвращается, слабая и немного странная. Этого недостаточно, чтобы успокоить Луи. — Не волнуйся, я ничего не имею против запаха. Луи хмурит брови. Его мысли бегут со скоростью мили в минуту. — Серьёзно? Почему? Гарри снова отворачивается. — Он напоминает мне о доме. Луи вздрагивает, когда понимает, что не знает, откуда Гарри. Это проливает свет на то, что он почти ничего не знает о нём… и всё же. И всё же он уже так сильно к нему привязан, уже готов защищать его всеми силами, что у него есть, потому что Гарри так уязвим, так сломлен, и Луи хочет его вылечить. Луи должен его вылечить. Его голос мягкий, тихий. Осторожный. — Откуда ты? Нежная улыбка, изогнувшая губы Гарри, свидетельствует о пробуждении приятных воспоминаний. — Иллинойс. — Кукурузные поля? — Луи осторожно поддразнивает его. Он не знал, что Гарри из Иллинойса, но теперь может представить его там. Странный ребёнок со Среднего Запада, с бледной кожей, тёмными волосами и большими глазами. Бегающий по просёлочным дорогам, посещающий школу с классом, в котором не больше пятидесяти учеников — воплощение американского захолустья. Он проводит летние ночи, любуясь звёздами, протягивая руки, чтобы дотронуться до неба, гадая, есть ли что-то там, за горизонтом.… Улыбка становится шире. Почти улыбка, но не совсем. — Да, кукурузные поля. Больше ничего. Ничего на мили вокруг. Ты можешь кричать, и никто никогда не услышит тебя… Луи вздрагивает. Как будто ты даже не кричишь. Как будто ты невидимка. — А огонь? Изящно держа в одной руке пустой бокал, Гарри кладёт руку на бедро. Он впивается пальцами в собственную кожу через ткань своих клетчатых пижамных штанов, сильно сжимая её. — Сигареты, — уточняет он. Луи так смущён, что он не знает, как добраться до того, что он хочет узнать. Вместо этого он смотрит на пальцы Гарри и спрашивает: — А ты куришь? — Только по особым случаям. — Например когда? — Годовщины. Луи поднимает брови. Заставлять Гарри открыться — всё равно, что выдёргивать зубы. Каждый его ответ делает всё более загадочным и таинственным. — Какие годовщины? Гарри качает головой. — Не сегодня. Он имеет в виду, что я, возможно, когда-нибудь расскажу тебе, но не сегодня. Луи озвучивает свои мысли для подтверждения. — Может, как-нибудь расскажешь? — Возможно, — звучит, как ложь. Луи и так уже достаточно узнал сегодня. К сожалению, сейчас он ещё больше запутался. Очевидно, что травма сложная, но сложность в этом случае ошеломляющая, особенно когда информация, которой Гарри поделился с ним, является едва ли даже верхушкой айсберга. «Всегда хуже, чем кажется», — тупо думает Луи. — Окей, — и чтобы сменить тему, он выпаливает: — Я купил тебе кое-что. Пауза. Затем: — Что? Луи кивает, тяжело сглатывая. Он ловит взгляд Гарри на своём горле: тот наблюдает, как подпрыгивает его кадык. И Луи идёт вперёд, ведь назад пути уже нет. — В магазе... Это... Ну, увидишь. Ему приходится встать с дивана, чтобы принести подарок из кухни. По пути туда он замечает, что его ладони вспотели от волнения. Он вытирает их о бёдра и вытаскивает кролика из пакета, удивляясь, как, чёрт возьми, он вообще попал в эту ситуацию и почему он не выпил достаточно вина, чтобы справиться с этим. Кроме того, почему он должен был уступить глупому голосу в своей голове, умоляющему его купить что-то мягкое и розовое для Гарри? Когда он возвращается, Гарри сидит на диване, выпрямившись и вытянув ноги перед собой. Его руки переместились с бёдер на колени, в глазах любопытство и немного нервозности. В голосе звучит надежда, когда он спрашивает: — Это конфетки? Луи тихонько смеётся, опасаясь, что его смех прозвучит слегка маниакально. Он прячет игрушку за спиной, сжав в кулаках. — Нет, но приятно узнать, что ты любишь конфеты. — Мармеладных мишек, — уточняет Гарри с улыбкой. — «Haribo». — Ха-ха, серьёзно? Гарри-бо? Гарри хмурится, поджимая губы, но Луи видит, что он сдерживает нежную улыбку. — Ты бы отругал меня, если бы я пошутил так. Луи хочет поспорить, но так или иначе он снова соврёт, поэтому он просто качает головой и выуживает мягкую игрушку из-за спины, отдавая её Гарри. Его глаза расширяются. — Что это? — Не знаю, я просто увидел её и подумал о тебе. Тяжёлый удар ещё более тяжёлой тишины. Затем: — М-м-м... — Я знаю, что это странно, — оправдывается Луи, чувствуя легкую тошноту, хотя понимает, что нервничает без всякой причины. Дело в том, что он не такой. Что случилось? Раньше он был спокойным, собранным и уверенным в себе. Теперь всё это вылетело в трубу, полностью исчезло. Он заикается и снова чувствует себя ребёнком. — Я просто подумал, что во время кошмаров, возможно, она тебе поможет и… — Ох. Луи слегка смеётся, думая, не сдаться ли ему сейчас и не превратить ли всё это в шутку, типа: «О, ха-ха, я увидел розового плюшевого кролика и подумал, что это так смешно и глупо, поэтому я потратил на него двадцать долларов только для того, чтобы подарить его тебе в шутку, чтобы мы могли посмеяться над тем, как нелепо было бы для меня на самом деле купить тебе плюшевого кролика в качестве настоящего подарка». Но тут Гарри мягко улыбается. Он берёт игрушку в руки и нежно прижимает к груди, потираясь щекой о длинное ухо. — Мне нравится, — шепчет он в бледно-розовый шелковистый мех. — Спасибо тебе. Иррациональная тревога в сердце отступает на задний план, всё остальное становится неважным. Теперь ему полегчало. Луи счастлив видеть, как Гарри снова расплывается в улыбке. — Всё хорошо, — говорит он. — Это очень мило. Как раз то, что мне нужно. Иногда Луи нужно успокаивать, как и Гарри. По-другому, но в каком-то смысле так же. Он опускается на диван, внезапно почувствовав себя измученным. — Ладно, хорошо. Гарри смущённо подвигается к нему поближе. Освещение в гостиной не самое лучшее, но оно всё равно прекрасно озаряет его лицо, отбрасывая тени на синяки. Луи хочет сказать ему об этом, но думает, что это лишнее, что это что-то, что он должен держать при себе. — Ты хочешь… тебе холодно? Луи пожимает плечами, но это движение прерывается тем, что Гарри, не дожидаясь ответа, садится рядом и обнимает его за плечи. Он сжимает его в милом тёплом объятии и не убирает руку. Его голова покоится на плече Луи, а свободной рукой он прижимает кролика к груди. — Что ты делаешь? — Согреваю тебя, — легко отвечает Гарри. Для кого-то настолько застенчивого он удивительно хорош во всех этих физических контактах. Луи полагает, что тот факт, что у них вошло в привычку притворяться, будто они не обнимаются на диване по ночам, является вероятной причиной того, почему Гарри так комфортно делать это прямо сейчас. — Ты часто мёрзнешь, ты знаешь об этом? Луи закатывает глаза, засовывая холодные руки под футболку Гарри. — А тебе часто бывает тепло, ты знаешь об этом? Ты как человек-печка, — раньше он, конечно, дрожал, но Луи считает, что это не столько из-за температуры, сколько из-за травмы. Гарри смеётся, и смех этот тёплый, как его кожа, как он сам изнутри. Под застенчивостью и робостью скрывается сияющий человек. Луи хочет быть рядом с этим сияющим человеком всё время. Он знает, что это невозможно, поэтому он будет всегда рядом, чтобы увидеть хотя бы проблески того, кто Гарри есть на самом деле. Он видит это иногда, когда они совершают свои ночные вылазки. Несмотря на кошмары, синяки, слёзы и усталость, в Гарри всё ещё есть что-то беззаботное. Что-то тёплое, сладкое и чистое. — Значит, мы подходим друг другу. Луи улыбается и прижимается к Гарри, стараясь ни о чём не думать. Нерешительность и беспокойство тают, когда Гарри начинает поглаживать его руку. Он успокаивается от прикосновения. — Да, думаю, что так и есть. Они смотрят следующие несколько эпизодов шоу в относительном молчании, не говоря ни о чём, хотя у них есть так много возможных тем, которые нужно обсудить, так много проблем, которые стоит решить. Луи засыпает под рукой у Гарри, когда на часах ещё нет и девяти.

***

Он просыпается в удушливом жаре, с затёкшей шеей, но почему-то ему всё ещё так удобно, что он не хочет двигаться. — Лу, — шепчет кто-то ему на ухо, влажное дыхание щекочет кожу. — Лу, вставай, давай уложим тебя в постель. — Угу, — сонно отвечает Луи, крепко зажмурившись, чтобы не смотреть на свет. Это просто настольная лампа и телевизор, но после пробуждения всё слишком ярко. Размыто и полно красок. Он скорее чувствует, чем слышит вздох Гарри; Луи предполагает, что лежит на его груди, судя по тому, как та ритмично поднимается и опускается в такт дыханию. В каком-то смысле ему кажется, что его качает на волнах океана. Ему это нравится, может быть, даже слишком. — Ладно, поднимайся, — шепчет Гарри, вставая и каким-то образом поднимая Луи вместе с собой. Луи просыпается, но не настолько, чтобы протестовать, когда пол уходит у него из-под ног. Покачивание воображаемых волн усиливается, он раскачивается взад и вперёд; звук шагов и дыхания — единственный резонанс, который он распознает. Опустившись на что-то мягкое, что он едва воспринимает как собственную кровать, Луи открывает глаза и видит Гарри, нависшего над ним. Он выглядит сонным и помятым, но всё равно божественно красивым. Дело в том, что у Гарри есть эта странная сложность, которая сбила бы с толку, если бы он был привязан к кому-то, кроме него. Он застенчив и пуглив, но не боится обнимать Луи часами. Ему снятся кошмары, от которых он кричит и плачет, но иногда именно он утешает Луи, а не наоборот. Он счастливо обнимается с розовой плюшевой игрушкой, предназначенной для детей, но затем с лёгкостью поднимает Луи и несёт его в постель, заботясь о нём. Самая страшная часть всего этого заключается в том, что Луи на самом деле понимает. Люди не чёрствые… Ничто не бывает только чёрным или белым. Нюансы существуют, добавляя сложности. Личность сложная и иногда запутанная. Характер человека может содержать сотни граней, и невозможно утверждать, что некоторые из них не будут противоречивыми. Гарри — идеальный пример, Луи в этом уверен. Он может быть смущён тем, кто Гарри на самом деле сейчас, но это потому, что у него нет всех фактов, и, следовательно, он не понимает своих причин делать то, что он делает, своих мотивов. Луи не настолько глуп, беспечен или невежествен, чтобы не обращать внимания на повреждения или даже притворяться, что их нет. Он начинает понимать масштабы этого, даже если не знает причин. Гарри укрывает его одеялом до самого подбородка, осторожно подоткнув по бокам. — Спасибо, — бормочет Луи, кутаясь в одеяло и закрывая глаза. Это последнее, что он осознаёт, прежде чем снова заснуть. Он уверен, что ему снится прикосновение мягких губ ко лбу.

***

Следующее утро тихое, полное уютной тишины и тёплого солнечного света, льющегося через окно. Гарри работает над картинами в комнате, на этот раз рисуя парус, но его дверь открыта, что выходит за рамки нормы, и Луи воспринимает это как знак того, что он медленно открывается. Это прогресс. Он очень сосредоточен на своей работе, сидя на полу возле холста, прислонённого к окну. Его руки и пижама запачканы краской, разноцветные пятна также покрывают разложенные простыни на полу, но он, кажется, не возражает. Когда Луи идёт в кухню, чтобы заварить чай, он замечает, как Гарри смахивает волосы с глаз, размазывая синюю полосу по щеке. Луи проходит мимо открытой двери, любуясь синим пятном на коже Гарри, лицо которого выражает мирную сосредоточенность, и вдруг слышит, как тот напевает. Это на много миль отличается от того дня, когда он пришёл домой рано и услышал, как Гарри поёт: тогда его голос был холодным и глубоко красивым, он пел тёмную лирику со смыслом. Сегодня же он просто легкомысленно напевает, он счастлив и сосредоточен на своём искусстве, и это красиво в более лёгком смысле. Это заставляет Луи улыбнуться. Поэтому он не беспокоит Гарри, боясь, что пение прекратится. Вместо этого он наливает себе чашку чая и садится у окна на кухне. Клиффорд же, в свою очередь, сворачивается калачиком у его ног. Луи делает задания, перестраивает и пересматривает свои конспекты. У него завтра экзамен, но он уверен, что справится; он знает предмет и даже наслаждается им. Около одиннадцати часов Гарри выходит из своей комнаты, одетый в джемпер и натягивая поношенную джинсовую куртку, украшенную разноцветными булавками. Краска с его лица смыта, щёки румяные, волосы мокрые после душа. — Куда-то направляешься? — Мне нужно поработать в галерее, — отвечает Гарри, надевая чёрные найки. Ладно. Галерея. Луи мгновенно вспоминает комнату, целиком посвящённую работам Гарри, полную рисунков и фотографий. Цветы, ванна, синяки… Луи хочет поговорить с ним об этом, но не знает, как начать. — Ох, ладно, — Луи расстроенно улыбается. После того как шнурки завязаны, Гарри выпрямляется во весь рост, долговязый и неуклюжий у двери. Он колеблется, это очевидно, но Луи не понимает, почему. И тогда он спрашивает: — Что? Гарри судорожно сглатывает, переминаясь с ноги на ногу. — Я хотел спросить, если ты… Там много открытого пространства, и это хорошая смена декораций? Может, ты хочешь пойти со мной и позаниматься там, я имею в виду. — Оу! — удивлённо восклицает Луи. Ему и в голову не приходило, что Гарри может пригласить его составить ему компанию. Хотя в последние дни они много времени проводят вместе, и Гарри, кажется, чувствует себя гораздо спокойнее в присутствии Луи. — Хм, конечно. Это было бы здорово. Мне бы не помешала смена обстановки. Дай только собраться. Итак, Луи одевается в одежду, такую же удобную, как его пижама, но более социально приемлемую, и они вместе выходят навстречу утреннему солнцу. Они мало разговаривают, но тишина сегодня приятная. Дело в том, что Луи действительно не хочется вспоминать о выставке Гарри, о фотографиях его травм, становящихся всё хуже по мере продолжения серии. Он не говорил об этом с Гарри и не знает, говорил с ним вообще хоть кто-то. Вот, что причиняет Луи боль. Тот факт, что Гарри, очевидно, страдает, и никто даже не заботится о том, чтобы убедиться, что он в порядке. Конечно, легче списать эти фотографии на художественное видение, но Луи знает из собственного опыта, что синяки и царапины — это гораздо больше, чем арт-проект. Ведь это он обнимает Гарри сквозь слёзы и пытается вытащить из мрачного состояния после ночных кошмаров. Он заморозил свои раны и попытался облегчить травму. Луи знает лучше, чем кто-либо, что Гарри прошёл через многое; и фотографии, висящие на стенах галереи, показывающие его таким сломленным, — больше, чем просто фотографии. Гарри открывает незапертую дверь и ведёт их в галерею. Луи набирается храбрости и решает спросить. Он начинает с малого. — Как думаешь, людям понравились твои работы? — Не знаю. Я надеюсь, что да. — А что сказали по этому поводу твои преподаватели? — Думаю, они их оценили. Им понравилось название и то, как я расположил экспонаты. Естественная прогрессия коллекции. Он имеет в виду, что раны становились всё хуже и хуже, а цветы увядали всё больше и больше, пока всё не умерло. Луи нервно кусает ноготь большого пальца. — А какое название-то? — «Гниль». Всё понятно. Слишком много смысла. Цветы увядают, царапины углубляются, синяки темнеют. Переход от чистоты к грязи. Невинность и гниль. Луи что-то бурчит в ответ, но не может заставить себя сказать что-то ещё. Он хочет спросить, но не знает, что сказать. Зачем насилие над собой превращать в искусство и выносить на всеобщее обозрение? Это слишком жестоко, слишком едко. Слишком бесчувственно. — Я думаю, что хочу увидеть их при дневном свете, — наконец говорит Луи, после того как они поднимаются по лестнице на третий этаж, где на стенах всё ещё висят проекты с выставки. Несколько человек бродят по комнатам, восхищаясь произведениями искусства. — Составишь компанию? Гарри неохотно соглашается. Луи видит это по тому, как он потупил взгляд, как он кусает внутреннюю сторону щеки, как будто хочет сказать: «Нет». Но тут он поднимает голову, встречается с глазами Луи и слабо кивает в знак согласия. Солнечный свет струится из окон, когда Луи направляется в маленькую комнату, где размещены работы Гарри. Он подходит к первой фотографии, и Гарри останавливается рядом с ним. Они молча наблюдают. Днём всё выглядит иначе. Луи медленно идёт по комнате. Гарри следует за ним, и некоторое время они молчат. Когда они добираются до фотографии Гарри в ванне, сидящего спиной к камере, Луи хочется схватить его за руку или прикоснуться к нему как-нибудь успокаивающе. Он сдерживается, но руки болят от желания. От потребности. На этот раз они проходят через это вместе, и Луи чувствует себя странно, зная, что предмет искусства перед ним так же стоит рядом с ним, оценивая его реакцию и обеспокоенно глядя. Они доходят до конца, и Луи хочется плакать, потому что он видит разложение, он может понять гниение. Когда он смотрит на Гарри, то видит, что его лицо побледнело, но тем не менее оно решительное. Луи никогда не испытывал такого сильного желания обнять его, как сейчас. Но он этого не делает. Он просто поворачивается к Гарри. — Скажи мне, что это значит, — говорит он, хотя знает. Он хочет услышать это от него самого. — На табличке есть описание... Луи ещё не прочитал описание. В пятницу он не заметил табличку, а сегодня намеренно пропустил. — Я хочу услышать это от тебя. Я знаю, тебе тяжело говорить это вслух, но я хочу услышать это от тебя. Пожалуйста. — Окей. Мы можем присесть, пожалуйста? — Хорошо, — Луи ведёт их в центр комнаты, неся с собой сумку Гарри, и садится, скрестив ноги, на деревянный пол. Гарри нерешительно следует за ним, садясь напротив, и Луи придвигается ближе, пока их колени не соприкасаются. К счастью, комната пуста, поэтому они никого не беспокоят, и никто не осуждает их за то, что они сидят на полу посреди художественной выставки. Отсюда Луи видно дверной проём, ведущий в главную галерею: несколько человек молча разглядывают экспонаты, переходя от одного к другому. Луи барабанит пальцами по коленям, пытаясь поймать взгляд Гарри. — В чём смысл этих фотографий? — Разложение, — отвечает Гарри, глядя на свои руки, нервно сложенные на коленях. — Дегенерация, и всё такое. Ухудшение жизни. Природы и человечества. — Гниение, — соглашается Луи. — И потеря невинности тоже. Чистота к нечистоте. Из ванны в кровать, да? — Верно. — Очевидно, ты специально всё это устроил. Ты хотел передать увядание цветов и ухудшение синяков, и это заканчивается… это заканчивается тем, что цветок полностью увядает, и ты в постели с самыми тяжёлыми травмами по сравнению с остальными фотографиями. Потому что ты хотел донести идею, что жизнь ухудшается и гуманность тоже. Мораль к безнравственности, невинность к разврату, жизнь к смерти, добро ко злу — всё это. Я понял. Гарри медленно кивает, не отрывая глаз от своих рук, нервно переплетая пальцы вместе. — И всё потому, что кто-то дотронулся до тебя? — Что? — Переход от чистоты к нечистоте происходит потому, что кто-то прикоснулся к тебе. Ты использовал… переход от ванны, которая олицетворяет девственность, чистоту и целомудрие, к кровати, которая, очевидно, несёт противоположное значение. А это значит, что случилось нечто особенное, что заставило тебя так себя почувствовать. — Ты должен зарабатывать на жизнь анализом искусства, — уклончиво отвечает Гарри. — У тебя хорошо получается. — Значит, я прав? — он знает, что прав. Он хочет, чтобы это сказал Гарри. — Ты уже знаешь ответ. Луи пожимает плечами, но безразличия в этом нет. Его внутренности горят, и это ранит больше, чем он может сказать. Он так беспокоится за Гарри, что не знает, что делать. — Вполне справедливо. Но я хочу кое-что сказать. Можно я тебе кое-что покажу? Гарри соглашается, и Луи встаёт с пола, помогая ему подняться. Вместо того, чтобы вернуться к началу серии, Луи тянет Гарри к концу. Они стоят перед самой последней фотографией, на которой изображён Гарри, лежащий в постели, избитый и в синяках, его глаза смотрят вдаль, как будто он мёртв. — Ты сделал каждую из этих фотографий в разное время, верно? В разные дни, я имею в виду. Потому что синяки каждый раз разные. — Угу, — подтверждает Гарри, беспомощно опустив руки. Луи знает, что это не то, что он представлял, когда приглашал Луи пойти с ним, но Луи думает, что это важно, это то, что они должны сделать. Правильно, значит, ответ Гарри — это именно то, что нужно Луи. Он думает о той первой ночи, когда он обнимал Гарри на диване, и о том, как на следующее утро тот пошёл прямо в студию с камерой на шее, чтобы сфотографировать повреждения. Этот мальчик, избитый своим бывшим парнем, превращает свои побои в искусство. Это нездорово. Это безумие. — Окей. Пройдём дальше, пожалуйста. Они идут задом наперёд, и это странное сопоставление: видеть, как цветы расцветают, а не увядают, видеть, как синяки исчезают, а не темнеют. — Ты видишь? — спрашивает Луи, когда они добираются до самого начала, с великолепными бутонами цветов и ванной с лепестками, лениво плывущими в воде. Чистота и новизна. — Луи, я не думаю, что это поможет мне. — Синяки исчезли, верно? Порезы зажили. — Но цветы волшебным образом не оживают. — Может и нет. Но люди имеют способность к восстановлению... — Не всегда. Но я думаю… Луи ободряюще улыбается ему. Они стоят так близко, что ему приходится вытягивать шею больше обычного. — А девственность — это придуманная концепция. Социальная конструкция. «Чистота» не имеет ничего общего с сексом. Гарри выглядит так, будто он не согласен. Он горбится, обхватив себя руками и ссутулив плечи. Неудобно, страшно, так много всего. — Тогда при чём тут это? — Доброта. Быть добрым к другим... и к себе. В комнате воцаряется тишина, и Луи решает оставить Гарри в покое, надеясь, что он наконец доказал, что Гарри не увял, не пострадал и не сгнил из-за того, что с ним случилось. Он пересекает помещение, берёт сумку и выходит, чтобы найти хорошее окно и позаниматься при естественном освещении. Тем временем Гарри отправляется делать то, зачем он сюда пришёл. Остаток дня проходит спокойно. Они остаются в галерее на несколько часов, пока Гарри не заканчивает. К тому времени Луи удовлетворён проделанной работой и чувствует приятную усталость после столь продуктивной деятельности. Когда Гарри возвращается к нему, он слегка улыбается. Луи тоже улыбается, ему становится легче, когда он видит, что настроение Гарри улучшилось. Его глаза зеленее, может быть, ярче, а выражение лица более расслабленное. Он проводит рукой по волосам, и они вдвоём возвращаются в их общую квартиру. На этот раз она меньше похож на дом Луи, где остановился Гарри, и больше похож на их дом. Конечно, оттенки меланхолии всё ещё присутствуют, и Луи видит тьму, скрывающуюся в глазах Гарри. Но возможно, сегодня он чувствует себя немного лучше, и это всё, о чём Луи действительно может попросить.

***

— Я дома! — громко оповещает Луи, как только входит в квартиру, бросая кроссовки и сумку на пол. Он весь день провёл в исследовательской лаборатории и рад наконец вернуться в родные стены. Клиффорд подбегает к нему, нетерпеливо поскуливая, пока Луи с любовью не сжимает его в объятиях, почесывая за ушами, как ему нравится. — Я на кухне! — отвечает Гарри лёгким и счастливым голосом. Кажется, сегодня хороший день. Луи идёт на запах еды, а Клиффорд радостно плетётся за ним следом. Его не подводит нюх: Гарри готовит яичницу с фальшивым беконом, потому что он вегетарианец. Но Луи нравится этот вкус, что удивительно. Он долго не решался попробовать вегетарианский бекон, но теперь он стал постоянным элементом их совместных трапез, поскольку Гарри в основном готовит для него, Луи редко ест мясо. И он меньше всего на свете мог себе это представить, но теперь он действительно обожает фальшивый бекон! Сумасшествие. Так или иначе Гарри одет в шорты и футболку, несмотря на то что сейчас зима. Его голые ноги длинные и стройные, как у модели, их линия настолько эстетически приятна взору Луи, что он восхищается им на мгновение. На Гарри также кухонный фартук с красно-оранжевым цветочным принтом — фартук, который он всегда надевает, когда жарит вегетарианский бекон. В кухне стоит такой божественный аромат, что рот Луи тут же наполняется слюной. — Завтрак на ужин? — с надеждой спрашивает Луи, подходя к Гарри сзади и заглядывая ему через плечо. Он может сделать это, не боясь напугать Гарри, потому что теперь это обычное явление, и он уже объявил о своём прибытии. — Яйца, фейкон [1], картофельные оладьи и тосты, — кивает Гарри, легко улыбаясь, но не поднимая глаз от плиты. Луи обнимает Гарри сзади и крепко сжимает его талию. Гарри замирает, как обычно, когда Луи прикасается к нему, но не сразу отстраняется. Луи знает, что через минуту-другую он расслабится. — Я люблю тебя, сосед. Ты так хорошо ко мне относишься. Что я ел раньше без тебя? — Хлопья на ужин, — фыркает Гарри, стряхивая с себя руки Луи. Томлинсону сразу не хватает его тепла. Луи ничего не говорит, потому что Гарри не ошибается относительно хлопьев на ужин. Трудно поверить, что до того как Гарри вошёл в его жизнь, он питался очень плохо. Теперь же он ест, как король. Вегетарианский король. Сегодня среда, прошло чуть больше недели после того, как они вместе побывали в галерее. Каждый будний вечер Луи возвращается домой с занятий или из лаборатории, и его встречает Гарри, готовящий на кухне очередную вкусную еду. Это вошло у него в привычку, и Луи платит ему тем, что моет посуду и помогает делать покупки. Луи начинает раскладывать салфетки и посуду на кухонном столе, прежде чем Гарри спрашивает: — Накроешь на стол? — он не отводит взгляда от плиты. И Луи смеётся, отвечая: — Да, я сделаю это, — хотя уже наполовину закончил это делать. Трудно игнорировать тот факт, что кажется, будто их мысли находятся на одной волне, как будто иногда они думают об одном и том же. Поэтому они едят завтрак на ужин, сидя за столом, который настолько мал, что их ноги прижаты друг к другу, а лодыжка Луи зажата между голенями Гарри. Они рассказывают друг другу, как прошёл день, и заканчивают тем, что разговаривают о преимуществах жизни в большом городе по сравнению с жизнью в маленьком. Это поднимает вопрос об их семьях, и месяц назад Луи, возможно, не решился бы затронуть эту тему, потому что знает, насколько Гарри чувствителен, но теперь, когда они так хорошо знакомы друг с другом, он чувствует себя смелее. — Ты скучаешь по дому? — в конце концов, спрашивает Луи, видя, как загорается Гарри, когда он говорит о маленьких городках, которые он находит милыми и привлекательными. — По дому? — переспрашивает Гарри, резко замирая, улыбка тут же сползает с его лица. Ох, чего бы только ни сделал Луи, чтобы вернуть эту улыбку! Он хотел бы перемотать время назад и, может быть, не задавать этот вопрос, но процесс необратим. Точка невозврата пройдена. — Да, по дому. По Иллинойсу. Гарри уставляется в пустую тарелку — они так долго разговаривали, что всё доели ещё час назад. — Ну-у, я думаю, что мне его не хватает в каком-то роде. Не знаю. Это… это отличается от чувств большинства людей, я думаю. Луи знает, что перегибает палку. И всё же он не может не спросить. — Ты имеешь в виду своих родителей? Гарри резко вдыхает, позволяя своим лёгким наполниться, после того как он долго задерживал дыхание. — Да. — Ты их когда-нибудь навещаешь? — Я не видел их, с тех пор как уехал учиться. Они просто хотели избавиться от меня. Луи задумчиво кивает в ответ. На что это похоже — не иметь семьи? Луи чувствует боль, находясь так далеко от матери и сестёр, но даже тогда они всё ещё с ним. Но Гарри… У Гарри действительно никого нет. — Значит, с тех пор ты не был в Иллинойсе? — Да, — он постукивает ногтем по краю тарелки, потом сцепляет руки и неловко кладёт их на колени. — Я скучаю по месту, но не по ним. Если я никогда не увижу их снова до конца своей жизни, я не расстроюсь. Я знаю, это грустно, но это правда. Они не самые лучшие люди. — Я понял, — отвечает Луи, чувствуя нереальную гордость за Гарри. — Такое иногда случается. Всё в порядке. Ты и не должен с ними встречаться, если не хочешь. Гарри выглядит удивлённым. — Неужели? — Что значит «неужели»? Конечно, глупый. Я бы не сказал этого, если бы не думал так. — Просто… люди обычно пытаются заставить меня снова связаться с родителями, когда узнают, что я не разговаривал с ними много лет. Луи думает о том, сколько раз люди говорили Гарри, что-то типа: «Они могут тебе не нравиться, но они всё ещё твоя семья» или: «Кровь гуще воды». Это токсично, учитывая ситуацию, в которой Луи может представить Гарри. После смерти биологических родителей его усыновила семья, которая никогда не любила его так, как он того заслуживает. Бедному ребёнку снились кошмары. И до сих пор снятся. Луи судорожно сглатывает. — Да, я понимаю. Но если кто-то обращается с тобой, как с дерьмом, ты должен избегать его, даже если он член твоей семьи. Всё в порядке, — размышляет он. — Ладно... Спасибо. — Не за что, малыш, — не удержавшись, Луи протягивает руку через стол и взъерошивает волосы Гарри, когда тот встаёт, чтобы убрать посуду. Гарри смеётся, возможно, втайне довольный: на его щеках едва заметен бледно-розовый румянец, но, может быть, Луи просто кажется. — Ты всегда называешь меня малышом. — Ну да, — подтверждает Луи, закатывая глаза. Он собирает тарелки и вилки и направляется к раковине. — Ты же младше меня. — Да всего-то на год, — усмехается Гарри, всё ещё улыбаясь. — Два, на самом деле, — ему хочется добавить: я чувствую, что защищаю тебя. — Кроме того, тебе нравится, когда я тебя так называю. — Неправда. Луи закусывает губу, чтобы сдержать улыбку, и принимается за уборку. Немного погодя, прибравшись на кухне и включив посудомоечную машину, Луи присоединяется к Гарри в гостиной. Тот лежит на боку на диване, свесив ноги, потому что он чертовски высокий, и обнимает Клиффорда. Клифф, счастливо лежит с закрытыми глазами, положив лапы на грудь, поскольку Гарри потирает ему животик. Видеть их вместе слишком мило для слов, и это рождает какое-то незнакомое чувство в груди Луи. Он не знает, что это. Гарри поднимает ноги, чтобы Луи мог сесть на диван, а затем снова кладёт их — уже на колени Томлинсона. Луи обхватывает лодыжку Гарри, ощущая гладкость кожи под пальцами. — У тебя что, никогда не мёрзнут ноги? — А у тебя? Ты никогда не носишь носки. — Справедливое замечание. — Да, но теперь, когда ты спросил, они мёрзнут! Луи фыркает в ответ, потирая ноги Гарри, чтобы согреть их. — Так что мы будем смотреть сегодня вечером? Они останавливаются на «Дьявол носит Prada», что является классикой кинематографа. К концу фильма все трое — Луи, Гарри и Клиффорд — спят в беспорядочной куче конечностей.

***

Он просыпается от крика Гарри. Это не так уж необычно, но всё же достаточно пугающе, чтобы заставить его сердце тяжело забиться в груди, глухо ударяясь о грудную клетку, словно в попытке вырваться наружу. Его почти сразу же начинает тошнить, но он без колебаний принимается за дело. После такой же ситуации на прошлой неделе, он знает, что делать. Луи обнимает Гарри, стараясь дать ему возможность дышать, чтобы он не чувствовал себя в ловушке. Клиффорд вскакивает и замирает у дивана, тревожно виляя хвостом, не понимая, что происходит. Очевидно, все эти крики и суета заставляют его нервничать. — Ты в порядке, ты в порядке, — повторяет Луи, нежно покачивая Гарри взад-вперёд. — Это просто кошмар. Просто дурной сон. Ты в порядке. Проходит некоторое время, прежде чем тот перестаёт кричать и взрывается дикими, не сдерживаемыми слезами. Луи крепче прижимает его к себе и гладит по спине, чувствуя тошноту от всей тяжести его горя. Физически больно видеть Гарри таким расстроенным. — Вот так, вот так, выпусти это наружу. Тс-с. — Прости, — всхлипывает Гарри, когда успокаивается настолько, что может говорить. Он крепко сжимает футболку Луи и всхлипывает, смачивая его кожу тёплыми слезами. Томлинсон уже привык к этому, это больше не пугает его. — Перестань извиняться, всё в порядке. Давай уложим тебя в постель, хорошо? Гарри только плачет в ответ, поэтому Луи берёт на себя смелость поднять его и отвести в его комнату, подталкивая к матрасу на полу. — Мы должны купить тебе настоящую кровать, — рассеянно размышляет он, в основном про себя, когда передвигает конечности Гарри, поправляя простыню, и укрывает его, подоткнув одеяло. Гарри смотрит на него широко раскрытыми глазами, блестящими от слёз, его кожа алеет красными пятнами. Он выглядит таким невинным, и Луи в миллионный раз удивляется, как кто-то мог причинить ему боль. Он причиняет мне боль. Папочка делает мне больно. Луи вздыхает, пробегая пальцами по спутанным кудрям Гарри, прежде чем встать и уйти. Чего он не ожидает, так это того, что Гарри крепко схватит его за запястье. — Ты чего? — Останься? Пожалуйста. Я не хочу быть один. Что-то впивается в его сердце от этих слов, натягивая струны. — Хорошо… — Луи неуклюже пристраивается на матрасе рядом с Гарри, пытаясь сесть ровно. Он чувствует себя немного неловко, но решает пойти на это: притягивает Гарри к себе на колени и снова поглаживает его по голове. — Не хочешь рассказать мне о своём сне? — Да всё то же самое, — вздыхает Гарри не в силах скрыть дрожь, настолько сильную, что заметно, как трясутся его руки. — Огонь, дым, пламя… крики, и никто не слышит. — Это похоже на то, что происходило в реальной жизни? — Вроде. Эм... Ну, горит похоже. Ответ Гарри двусмысленный и запутанный, и Луи безнадёжно потерян. Какое-то время они сидят молча, но это кажется неправильным. Прошлой ночью Луи читал о том, как бороться с кошмарами, но все статьи были нацелены на родителей и детей. Одно из предложений состояло в том, чтобы выслушать, как ребёнок рассказывает свой сон, не обесценивая его слова. И, боже, Луи пытается… Минуты тянутся, и, чтобы нарушить тишину, Луи начинает рассеянно напевать, даже не осознавая этого. Как музыкальный человек, он легко втягивается, хотя он не пел несколько месяцев и ещё дольше не прикасался к своей гитаре. Ему грустно думать о том, что он бросил петь, после того как потерял работу, где играл по вечерам в баре перед небольшой, но внимательной аудиторией, и всё из-за тех проклятых фотографий. Он не замечает, что напевает, пока Гарри немного не приподнимается. — Что за мелодия? — Что? А, это, — его руки всё ещё в волосах Гарри, пока он размышляет. — Это колыбельная, которую пела мне мама. — Звучит очень мило. Пальцы Луи снова теряются в его кудрях, мягко прочёсывая спутанные пряди. Он замечает плюшевого кролика, наполовину скрытого одеялом, вытаскивает его и протягивает Гарри, и тот тут же прижимает его к груди, уткнувшись лицом в мягкий плюш. — Хочешь, я спою тебе? Это поможет тебе заснуть. Тот медленно кивает, крепче прижимая к себе игрушку и по-детски зарываясь в одеяло. Луи делает глубокий вдох и начинает петь: — Тише, малыш, тише, любовь моя, ангелы смотрят с небес. Они знают, что я люблю тебя, они знают, что это правда. Я останусь здесь, рядом с тобой, что бы ты ни делал. Когда я просыпаюсь рядом с тобой, мне кажется, что я сияю; я желаю, чтобы ты всегда был рядом. Завтра новый день, когда ты откроешь глаза, впусти солнечный свет, и вся тьма умрёт.… Он поёт колыбельную снова и снова, пока Гарри не засыпает, свернувшись калачиком и прижимая к груди розового кролика. Луи укрывает его, подоткнув одеяло до подбородка, а затем целует в лоб, потому что это кажется правильным. — Спокойной ночи, Эйч, — вздыхает он, хотя Гарри его не слышит, поскольку давно уже крепко спит. Луи подумывает, не остаться ли на случай, если ему опять будут сниться кошмары, но решает не делать этого. Он плетётся в свою спальню, в изнеможении падает на одеяло и без дальнейших церемоний засыпает.

***

До того как он расстался со своим парнем и его фотографии распространились по всему кампусу, Луи почти каждый вечер тусил со своими друзьями. Обычно это было хорошее время. Он веселился, напивался и вёл себя как человек, которому нечего терять. Он путался с парнями в промежутках между свиданиями, и это было здорово, потому что никогда не было настоящих обязательств. Даже когда у него были отношения, они никогда не длились слишком долго и почти всегда были сосредоточены на сексе. Дело в том, что Луи всё время где-то тусовался, наслаждаясь свободой и жизнью, которую дают молодость и одиночество. А потом он расстался с парнем, и всё обратилось в прах. Луи больше не хотелось никуда идти, он потерял большую часть своих друзей, так что это даже не имело значения. Единственными, кто скучал по нему, были Лиам и Найл. Встреча с ними сейчас, после стольких перемен, воспринимается совершенно по-другому. Особенно с Гарри. Для начала Луи совершенно не хочет напиваться. Он едва ли хочет пить вообще, правда. Он берёт себе пиво, чтобы избежать вопросов, но на самом деле больше не жаждет тепла, струящегося по его венам. Всё это кажется таким бессмысленным, это алкогольное счастье. Неужели хоть раз в жизни у него не может быть чего-то настоящего? Кроме того, тепла алкоголя уже просто недостаточно. Под кожей у него холодок, который не проходит уже несколько месяцев, что бы он ни делал. Этот лёд неосязаем в физическом смысле. Он чувствует это в своей душе, и теперь даже опьянение не облегчает боли. Гарри, похоже, придерживается противоположного мнения. Его принципы заключаются в том, чтобы отвергать реальность и не помнить, что его огорчает. Это уже его четвёртый стакан, а они ведь только пришли. Луи настороженно наблюдает за ним через стол, но никак не комментирует его чрезмерные возлияния. Остальных это и подавно не волнует. Луи вспоминает, как Гарри плакал у себя в комнате и выпил целую бутылку вишнёвого вина совершенно один. Он задаётся вопросом, является ли это механизмом преодоления или реальной зависимостью? Насколько Луи может судить, Гарри пьёт нечасто, но всё равно беспокоится, потому что многого не знает. Ближе к ночи Гарри жалуется, что плохо себя чувствует, но никто, кроме Луи, не обращает на него внимания. Разве это не смешно? Возможно, он ненормально настроен на заботу о Гарри, потому что они соседи, или, может быть, он просто проницателен и заботится о других. Что бы это ни было, Луи встаёт с места и следует за Гарри, чувствуя себя слишком взволнованным и слишком трезвым для вечера пятницы. Он добирается до туалета как раз вовремя, чтобы увидеть, как Гарри заходит в кабинку, и его тут же рвёт. В туалете пахнет блевотиной, дешёвыми чистящими средствами и сожалениями, и Луи становится не по себе. Он ждёт, пока Гарри закончит, после чего тихо зовёт его по имени. — Гарри, малыш, — вздыхает Луи. Почему он всегда собирает осколки? — Наверное, стоит пойти домой? Гарри отвечает очередным рвотным позывом. Луи подходит к нему сзади и успокаивающе потирает спину, зная по опыту, как это хреново — блевать, особенно когда знаешь, что это твоя вина. Не стоит на него сердиться, Гарри и так нелегко приходится. Убедившись, что Гарри больше не рвёт, он помогает ему подняться с колен и прислоняет к стене. Гарри стонет в отчаянии, опасно покачиваясь и роняя голову на плечо Луи. — Всё в порядке, Эйч, ты в порядке. Я с тобой. С впечатляющей силой и решимостью Луи удаётся вытащить Гарри из бара на улицу, позволив ему опереться о свои плечи для поддержки. Бар не очень далеко от их квартиры, поэтому он решает не вызывать такси и дойти пешком. Гарри в основном просто балласт на данный момент, но Луи думает, что они могут сделать это, если он достаточно сильно постарается. Они доходят до дома с минимальной борьбой, но впереди их ждёт лестница. Луи практически тащит Гарри на себе все три лестничных пролёта, и к концу он настолько измучен и зол, что подумывает сдаться и бросить Гарри на полу лестничной клетки. Это послужит ему уроком за то, что он так напился, что даже не в состоянии стоять… Но Луи не так жесток. Поэтому он не сдаётся и умудряется затащить Гарри внутрь. Он укладывает его на диван и посылает Лиаму короткое сообщение о том, что они благополучно добрались до дома. Затем наполняет стакан водой и заставляет Гарри его выпить. — Давай-ка... — Ну-у... я не хочу, — протестует Гарри, по-детски небрежно скрещивая руки на груди и воротя нос от стакана, совсем как в ту ночь, когда Луи усадил его за кухонный стол, умоляя выпить воды, чтобы протрезветь. Луи тяжело вздыхает и стонет, как утомлённый родитель, пытающийся заставить своё непослушное чадо есть овощи за обедом, но безрезультатно. Он знает по опыту, что Гарри возвращается к детскому поведению, когда он пьян. Луи видел это раньше. Ради бога, ему нравится, когда его называют малышом. У него есть отцовский пунктик, и что тут такого? Он причиняет мне боль. Папочка делает мне больно. — Блять, — стонет Луи, в сердцах ставя стакан на стол, что половина воды тут же проливается. Звук резонирует в тишине комнаты, разбавляя хриплые вдохи и выдохи Гарри. Голос Луи звучит раздражённо и сердито. Эти два дурацких навязчивых и тревожных предложения преследуют его, с тех пор как Гарри озвучил их много недель назад, и Луи всё ещё не спросил его об этом, но сейчас определённо не время. Он сразу понимает, что совершил ошибку, повысив голос. Гарри отползает назад, насколько это возможно на диване, и обхватывает себя руками, словно прикрываясь щитом. Его глаза широко раскрыты, невинны и обеспокоены. Поскольку Луи зол, Гарри, видимо, думает, что вся его злость обрушится на него. Конечно, нет. С чего бы ему злиться на Гарри? Но Гарри этого не знает. И сейчас он погружается в себя, как будто боится, что Луи причинит ему боль. «Чёрт!» — думает Луи, но не произносит этого вслух, что определённо к лучшему. Он не знает, что делать, но всё равно уже слишком поздно, потому что в глазах Гарри появляется отстранённость. Внезапно Луи вспоминает, что как-то читал блог человека, пережившего насилие. Воспоминание смутное, но ощущение похоже. Раньше он просматривал сообщения в блогах на тёмной стороне интернета, возможно, пять или десять лет назад, потому что было мало информации по теме, которую исследовал Луи, и всё интересное было немного устаревшим. Некоторые записи в блоге, на которые он наткнулся, были настолько жестокими, что его затошнило. «Ему интересно, почему, когда он меня избивает, я не даю отпор и не убегаю, а вместо этого становлюсь обескураживающе немым, устремив взгляд вперёд, как печальное мёртвое существо, глядящее в пустоту собственного будущего...» А затем, в следующем посте: «Дети, которым не спастись от этого зла, учатся умирать снова и снова». Так что в последнее время он читает о посттравматическом стрессовом расстройстве, потому что это похоже на то, что может быть у Гарри, и он хочет знать как можно больше об этом, если это поможет его соседу. Прямо сейчас он вспоминает все медицинские статьи, которые он просмотрел за последние несколько дней, посты в блогах, истории и всё, что отпечаталось в его сознании. Очевидно, что он поступил очень глупо, повысив голос и грохнув стаканом об стол, демонстрируя своё разочарование, потому что теперь совершенно ясно, что что-то из этого спровоцировало Гарри, и во всём виноват Луи. Он пытается вспомнить, что делать, чтобы помочь, но ничего не всплывает в голове. Только грустные истории о людях и их травмах, кошмарах и страхах. Гарри смотрит на него или, по крайней мере, в его сторону, но ему кажется, что он смотрит мимо, прямо сквозь него. Его глаза остекленевшие, лицо бесстрастное, он сидит неподвижно, словно в коме, почти не двигается, только дышит. Было бы гораздо легче, если бы он с криком убежал или даже разрыдался, но это… Луи не знает, как с этим справиться. Поэтому он достаёт телефон и лезет в интернет, не зная, что ещё делать. Он нажимает на первую ссылку и нервно грызёт большой палец, пока страница загружается. Первый шаг — переместить человека, который диссоциирует, в безопасное место, но Луи не знает, где Гарри может быть безопаснее или спокойнее, чем прямо здесь, поэтому он движется дальше. Затем сайт советует приглушить свет, чтобы снять перевозбуждение, поэтому он выключает верхний свет в пользу маленькой лампы на столике рядом с диваном. Гарри всё ещё сидит, совершенно отрешённый, с пустым лицом. Это беспокоит Луи, он должен отыскать лекарство, найти какое-то решение. Поэтому он переходит к третьему шагу: предложить Гарри сенсорные предметы. Сайт предлагает стресс-мяч, чтобы занять его руки, или даже пушистый свитер. Луи буквально бежит в спальню Гарри, хватает плюшевого кролика и приносит его в рекордное время. Он суёт его в руки Гарри и с беспокойством наблюдает, как тот сжимает его, почти не реагируя. Одно из других предложений гласит: «Используйте физическое прикосновение, когда вы знаете, что это нормально», но он не знает, нормально ли это. Они с Гарри никогда не говорили об этом раньше, но объятия, как правило, помогают, когда ему снятся кошмары, так что, возможно, сейчас помогут тоже. Физическое прикосновение — последний совет на этом сайте, поэтому Луи решает глянуть вторую ссылку. Второй сайт повторяет те же способы. Ещё он предупреждает о том, что нельзя повышать голос, что и так кажется очевидным, и предлагает говорить чётко и просто: позвать человека по имени, сообщить ему время и место, где он находится, а затем просто поговорить с ним о чём-то успокаивающем. — Гарри, — начинает Луи, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, тепло и ровно. Он садится рядом с ним, но старается не прикасаться, чтобы физический контакт не напугал того ещё больше. — Гарри, милый, ты знаешь, где находишься? Словесного ответа нет, но его взгляд следует за движением Луи и, в конце концов, останавливается на его глазах. На его лице выражение отсутствия и пустоты, и это ужасно видеть: как будто его тело просто пустая оболочка, а ум где-то далеко. — Гарри, — повторяет Луи, на этот раз просто чтобы произнести его имя и попытаться мило улыбнуться, хотя это трудно сделать без гримасы. — Всё в порядке. Извини. Всё в порядке. Мы сейчас дома, в гостиной. Здесь ты в безопасности. Лучше не становится даже после того, как Луи долго говорит с ним о бессмысленных глупых вещах вроде планов на выходные или обсуждения того, что они ели на завтрак этим утром. Это определённо не помогает, к тому же Гарри пьян, что, возможно, усугубляет ситуацию. В конце концов, Луи сдаётся, но не хочет оставлять Гарри одного. Он решает, что единственный выход — отвести Гарри в свою комнату. Гарри позволяет Луи передвигать себя, как марионетку, укладывая на кровать. Луи больно видеть, насколько уязвим Гарри, когда он диссоциирует, потому что это, должно быть, часто случается, когда он рядом со своим парнем, который причиняет ему боль. Так болезненно легко воспользоваться Гарри прямо сейчас. Любой может сделать с ним что угодно, а тот просто примет это, не протестуя. Луи не знает, что делать, поэтому выключает свет и молится, чтобы всё закончилось к утру. Он переворачивает Гарри на бок и ложится рядом, раздумывая, стоит ли его обнять. Через какое-то время он поддаётся этому отвратительному желанию успокоить Гарри физическим прикосновением, обхватывает его руками за талию, обнимает сзади и прижимается лицом к шее. Дело в том, что Гарри никак не реагирует. Он лежит неподвижно и только слегка шмыгает носом. Он даже не вздрагивает, как сделал бы обычно. Он такой покладистый и безвольный, что у Луи слёзы наворачиваются на глаза, а потом он, чёрт возьми, начинает плакать, обнимая Гарри, сжимая его руки и переплетая свои пальцы с его. Слёзы стекают по лицу Луи и, вероятно, заливают Гарри затылок, потому что между ними нет абсолютно никакого пространства, но даже тогда Гарри остаётся безучастным. Как будто он — кукла, которой легко управлять. Как будто он пустая оболочка. Не человек. Кукла. Оболочка. Луи всё ещё плачет, когда засыпает. Гарри по-прежнему смотрит в стену.