Undone, Undress

Его будит какое-то копошение. Кто-то рядом корчится, а потом бьётся в конвульсиях. Как только Луи понимает, что происходит, он отпускает Гарри и убирает руки, освобождая пространство. Гарри всё ещё спит, его глаза крепко зажмурены, как будто он испытывает боль, а мышцы сведены. Он мечется, растопырив пальцы, а затем сжимая их в кулаки так сильно, что это выглядит болезненно. Он дрыгает ногами и ударяет Луи по голени достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Это так неожиданно, что Луи вскрикивает и резко садится. Надо разбудить Гарри. Поэтому он начинает легонько трясти его за плечо, как научился делать после бесконечных случаев, когда ему приходилось оказывать помощь, когда Гарри снились кошмары. На этот раз ничего не получается, и Луи начинает паниковать. Гарри всё ещё барахтается, и если он сейчас же не остановится, то навредит себе или Луи. — Гарри, давай, просыпайся, — бормочет Луи, сжимая его плечи достаточно сильно, чтобы причинить боль. Это не помогает его разбудить, но заставляет перестать метаться. Стоны отчаяния, слетающие с сомкнутых губ Гарри, превращаются в панические всхлипывания, и Луи крепче прижимает его к себе, потому что он уже не так сильно брыкается. Луи знает, как помочь. — Да ладно тебе, всё в порядке. Просыпайся давай… Продолжая стонать сквозь плотно сжатые губы, Гарри по-прежнему напряжён, а челюсти сжаты так сильно, что Луи волнуется, не прикусил ли он язык и не больно ли ему. Это расстраивает, поэтому Луи отбрасывает мысли об этом подальше и крепче прижимает его к себе, укачивая, как ребёнка. — Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо. Давай, Гарри, просыпайся. Просыпайся, просыпайся, просыпайся! Внезапно тело Гарри расслабляется, и Луи вздыхает с облегчением, хотя и удивляется тому, как внезапно это произошло. Он крепко обнимает Гарри и улыбается, уткнувшись ему в шею. Когда он двигает ногами, то замечает ощущение чего-то тёплого и влажного, но не думает об этом, слишком занятый тем, чтобы убедиться, что с Гарри всё в порядке. Его глаза медленно открываются, и он щурится в утреннем свете. Солнце ещё не взошло, но приближается к горизонту, и в комнате темно, но не бесцветно. Всё в оттенках индиго. Момент, когда Гарри понимает, что он не один, отмечен тем, как он становится совершенно неподвижным, словно каменеет. Его глаза широко распахнуты. — Где я? — дрожащим голосом спрашивает он, отстраняясь ровно настолько, чтобы Луи наконец понял, что это за влага. Гарри понимает это одновременно с ним, потому что его глаза расширяются ещё больше, и он выглядит подавленным. — Это... Я?.. — Тш-ш, всё в порядке, — успокаивает Луи, ему должно быть противно, но на самом деле это не так, потому что он только что осознал, как сильно он заботится о Гарри. Он многое сделал бы только для того, чтобы он был счастлив, чтобы был в безопасности. Гарри этого не терпит. Он пытается вскочить с кровати, но запутывается в простынях, пропитанных мочой. Он выглядит испуганным, ясно мыслящим и понимающим, что резко контрастирует со вчерашним опьянением и диссоциацией. Луи рад, что сосед вернулся к нормальному состоянию, но не рад, что он так напуган и расстроен. — Ч-что случилось? — спрашивает Гарри, изворачиваясь и совершая усилия, чтобы поставить ноги на пол. — Вообще-то, подожди, не говори мне, о боже, бля, мне нужно, эмм... Я должен убить себя, это просто... Блять! — Не говори так, — предупреждает Луи, пытаясь ухватить его за запястье, чтобы затащить обратно в постель. Или, по крайней мере, не дать ему убежать. — Не смей так говорить. Гарри быстро отдёргивает руку и умудряется занять устойчивое положение на полу. Он закрывает глаза и медленно опускает руки к промежности, осторожно касаясь ткани джинсов, которые всё ещё на нём после вчерашнего вечера, и морщится, когда чувствует влажность. По правде говоря, Луи насрать, что Гарри обмочился, когда ему снился кошмар, но Гарри зациклился на этом и выглядит так, будто при первой же возможности спрыгнет с крыши. — О боже, мне так жаль, вот почему я не могу… О боже! Вот почему… Вот почему я не могу… — он замолкает, выглядя опустошённым и униженным, как будто он был действительно серьёзен, когда сказал, что хочет убить себя. А Луи... Луи не может этого допустить. Поэтому он встаёт, несмотря на усталость, и обнимает Гарри, прежде чем тот успевает убежать. Он всё ещё пытается вырваться, но Луи не позволяет. — Всё хорошо, всё хорошо, Эйч. — Нет, Лу, пожалуйста, я не могу. Боже мой! Я хочу умереть. Мне нужно... Он не заканчивает фразу и вырывается из рук Луи, громко всхлипывает и отчаянно бежит по коридору в ванную. Луи так потрясён, что на мгновение замирает, а потом решает дать Гарри немного пространства и передышки, чтобы успокоиться. Потом до Луи доходит, что Гарри сказал ранее, что он покончит с собой, и его сердце бешено колотится в груди, когда он спешит за ним по коридору. Дверь в ванную закрыта, и Луи громко стучит в неё, чтобы сообщить о своём присутствии, прежде чем повернуть дверную ручку, радуясь, что не заперто. Вода льётся, занавеска в душе задёрнута, и Гарри, по-видимому, стоит за ней. Его одежда беспорядочно разбросана по полу. — Гарри? — Я в порядке, пожалуйста, уходи. Луи сглатывает, не желая покидать ванную комнату, но не зная, что сказать ещё. Поэтому он выпаливает первое, что приходит в голову: — Нет никаких причин, чтобы тебе было стыдно... Гарри фыркает в ответ, прежде чем рассмеяться безумным смехом, звучащим так, будто он на грани срыва. — Нет причин для стыда? — недоверчиво повторяет он. Смех эхом отражается от кафельных стен, и это беспокоит Луи ещё больше, потому что он явно сейчас очень неуравновешен. — Да я обмочился, как ребёнок, чёрт возьми! — Такое случается, — поспешно заверяет Луи. — Это обычное дело для ночных кошмаров. Всё в порядке, Гарри. — Это чертовски ненормально. — Гарри, пожалуйста, послушай меня... — О, мой грёбаный Бог, ради всего святого, заткнись. Эти слова заставляют Луи очень быстро закрыть рот. Он сжимает челюсти так, что его зубы издают лязгающий звук, не зная, что делать дальше, особенно когда Гарри злится на него. Поэтому он просто стоит, уставившись на дешёвую уродливую занавеску для душа с безвкусным рисунком из ракушек и морских звёзд, беспомощно опустив руки. Он послушно молчит. Когда его разум улавливает боль, которая пронзает все его сердце, он понимает, что ведёт себя глупо, чувствуя себя оскорблённым тем, что Гарри огрызается на него. Он бросается вперёд, отодвигая занавеску, чтобы привлечь внимание соседа, но смотрит лишь на его лицо. Он ни за что не предаст доверие Гарри, взглянув куда-нибудь ещё и вторгнувшись в его личное пространство. Не то чтобы он не хотел взглянуть на Гарри. Он привлекательный и добрый, но это не значит, что Луи испытывает к нему какие-то особые чувства. Особенно когда… особенно когда ситуация настолько плоха. Когда Гарри на грани истерики и нуждается в человеке, который позаботится о нём. В друге. Поэтому Луи делает самый холодный, самый неподвижный взгляд. Его голос суровый и отеческий, и он уже чувствует себя плохо из-за этого, даже прежде чем он произносит слова. Но это важно. — Я подожду здесь, пока ты не закончишь мыться, потому что не хочу, чтобы ты навредил себе. И не смей так со мной разговаривать, когда я просто пытаюсь тебе помочь. Гарри сердито смотрит на него в ответ, но не издаёт ни звука. Луи принимает это за согласие и задёргивает занавеску, а после устало опускается на закрытую крышку унитаза. Он измучен, расстроен и чувствует себя дерьмово. Возможно, это не лучший способ начать день. К тому времени, когда вода выключается, злость испаряется; остается лишь чувство меланхолии. Гарри, должно быть, чувствует то же самое, если судить по тому, как он печально шмыгает носом. Когда он отдёргивает занавеску и просит полотенце, становится ясно, что он плакал. Луи протягивает ему полотенце и снова опускает взгляд на свои колени. Через мгновение занавеска полностью открывается, и Гарри выходит с унылым видом, завернувшись в полотенце. — Прости, — шепчет он, нервно переступая с ноги на ногу. — И ты меня. Всё в порядке, — он не должен сдаваться слишком рано, но ничего не может с собой поделать. Гарри этого не заслуживает. — Я просто… не знаю. Мне так стыдно, и я чувствую себя дерьмово. — Я тоже чувствую себя дерьмово. И пожалуйста, не смущайся, Эйч, пожалуйста. «Ты через многое прошёл, — хочет добавить Луи, но у него не хватает смелости. — Ты такой храбрый. Нет причин стыдиться». Гарри задумчиво теребит губу, но не отвечает. Луи думает о мокрых простынях и сдерживает вздох при мыслях о стирке, которая предстоит ему сегодня. В час у него лекция, и он не хочет оставлять Гарри одного. Но эту проблему он решит потом. — Давай высушим тебя, ладно? А потом, может, вернёмся в постель? Ещё нет шести. — Ладно, — беспомощно шмыгая носом, отвечает Гарри. Луи протягивает руки и промачивает полотенцем его плечи. Гарри стоит, не возражая. В конце концов, Луи ускоряется, вытирая Гарри более эффективно, будь проклята нагота. Он не смотрит, не обращает на неё внимания. В этом нет ничего сексуального, все его движения механические. Возможно, даже родительские, судя по тому, как он промокает полотенцем голую кожу Гарри, пока она не высыхает окончательно. То, как Гарри поднимает руки с какой-то причудливой покорностью, делает его похожим на куклу. — Всё нормально, Эйч? — Да. Спасибо. — Всегда пожалуйста, — он хватает Гарри за руку и выводит из ванной, на этот раз направляясь в его комнату, так как простыни по-прежнему нуждаются в стирке. — Давай одевайся и ложись. Гарри стоит у кровати и не делает ни малейшего движения, чтобы достать одежду, поэтому Луи делает это за него, роясь в комоде в поисках чего-нибудь удобного. Он выуживает пижамные шорты и мягкую футболку, а когда поворачивается к Гарри, тот дрожит, сжавшись в комочек, как он часто делает. Луи пытается всучить ему найденное, но сосед остаётся безучастным, поэтому Луи вздыхает и принимается одевать его. Он натягивает футболку через голову, просовывает руки в рукава, затем опускается на колени и помогает Гарри надеть шорты. Его кожа на ощупь холодная, но мягкая, как никогда прежде. Это безумно и глупо, слишком интимно для соседей по квартире, даже для друзей. Луи заботится о нём, как родитель заботится о ребёнке, и это странно, потому что Луи нравится Гарри, и он находит его привлекательным, и они друзья. Ради бога, так что, чёрт возьми, происходит? Он в замешательстве. — Всё в порядке? — снова спрашивает он, вытесняя из головы странные, смутно тревожащие мысли. Гарри кивает, покорно прижимая подбородок к груди, как будто ему стыдно. Луи даже представить себе не может, что он сейчас чувствует. Томлинсон тяжело сглатывает, потому что иногда Гарри ведёт себя как ребёнок, и это сбивает с толку. Подчинение, зависимость, тревожное отсутствие движений. — Хорошо. Пора спать, да? Тот снова кивает, но остаётся на месте, поэтому Луи подталкивает его к матрасу, мысленно обещая себе, что надо бы найти ему кровать. Когда Гарри ложится на матрас, Луи подтягивает одеяло к подбородку, как всегда. Гарри прижимает кролика к груди, и его ресницы сонно трепещут, когда он медленно моргает. — Почему тебя не смущает то, что я тебя одеваю? Он не хотел спрашивать, но слова вырвались сами собой, и теперь, когда они повисли в воздухе, как ошибка, их уже не вернуть. Как вторжение. Но Гарри не выглядит встревоженным. — Я не стыжусь своего тела. Луи задумчиво бурчит в ответ, размышляя. В голову настойчиво лезут мысли о том, что он читал о жертвах сексуального насилия: им часто комфортно быть голыми, они не видят в этом ничего плохого. Не то чтобы в этом было что-то плохое, но большинство людей более скромны. Это ещё одна отметка, ещё одно сходство с диагнозом, и каждая улика из прошлого Гарри заставляет Луи чувствовать себя всё хуже и хуже. — Тебе нравится, когда о тебе заботятся, — может быть, это и нелогично, но это не вопрос. Луи знает, что это правда, знает так же, как то, что Гарри любит тёплые одеяла, мягкие игрушки, принимать ванну с пеной, эротическую поэзию, платонические объятия и так далее. Луи знает, что это правда, потому что он видел это в том, как Гарри флиртовал со своим жестоким бывшим парнем Романом, в том, как он покорно опускал подбородок и смотрел на него широко раскрытыми, как у лани, глазами, в том, как его плечи выгибались вперёд с расслабленной тяжестью удовлетворения, когда они выходили из бара, потому что он знал, что получает именно то, что хочет. И это… это… Луи не знает, что это такое. Жестокость. Покорность. — А тебе нравится заботиться о людях, — тоже не вопрос. Просто констатация факта. Гарри бросает вызов и принимает всё сразу. Как будто он умоляет Луи подтвердить то, что он уже знает. И почему это так важно? Повисает тяжёлая тишина. Луи не спешит её нарушать, как бы неловко это ни было. Он не хочет быть тем, кто скажет то, что они оба давно знают. Гарри сдаётся первым. — Так что, полагаю, мы должны отдать друг другу должное, — заканчивает он, нервно отводя глаза. И он… Луи в замешательстве, потому что как он может быть такой загадкой? Уверенность и неуверенность одновременно, как в лучшем, так и в худшем смысле. Это причиняет ему боль. — Хорошо, — Луи кладёт руку на бедро, наблюдая за ним. Тёмные девичьи ресницы и сильный мужской подбородок. Его кожа всё ещё покрыта красными пятнами после слёз, губы опухли и покраснели после душа, и он покусывает их, когда нервничает. Он всё ещё дрожит, как всегда, и Луи гадает, исчезнет ли эта дрожь когда-нибудь, или это то, с чем Гарри придётся иметь дело всю жизнь. Он глубоко вздыхает. — Думаю, да. Гарри смущённо смотрит на него в ответ.

***

Они вместе идут на лекцию по химии, потому что Луи боится оставлять Гарри одного. Двух небрежных замечаний, намекающих на суицидальные мысли, достаточно, чтобы он забеспокоился. Гарри отказывается идти и не понимает, почему Луи настаивает, поэтому Луи обещает ему, что потом они отправятся в книжный магазин, чтобы компенсировать всё это. Идти в аудиторию с Гарри странно, потому что сразу видно, что он не с этого потока. В джинсах с высокой талией и белой футболке с надписью «Женщины умнее» он выглядит типичным студентом-художником. Сегодня на нём розовые конверсы, которые выглядят так, будто вот-вот развалятся, и очки в толстой оправе, сдвинутые на макушку. Подмышкой у него зажат скетчбук, а правая рука в угольных пятнах. Иногда Луи не понимает, как человек с таким беспорядком внутри может взять себя в руки и выглядеть собранным, даже если на самом деле это не так. Между тем остальная часть потока одета преимущественно в мешковатые джинсы и толстовки с капюшоном. До начала лекции десять минут, но всё равно, когда они входят в аудиторию, все поднимают головы и внимательно смотрят на Гарри. Луи направляется к профессору, который стоит рядом с кафедрой, чтобы представить своего спутника. Луи здоровается и спрашивает, может ли его друг, студент-художник Гарри присутствовать на лекции. Профессор выглядит смущённым и скептически настроенным, но счастлив, что человек искусства изъявляет желание послушать его откровенно скучную лекцию о химических структурах. — Думаешь о переводе на наш факультет? — интересуется он, обращаясь к Гарри. Тот, очевидно, не ожидал, что к нему обратятся напрямую, поэтому его глаза слегка расширяются, и он на мгновение слегка шаркает позади Луи, после чего расслабляется и немного смеётся, в шутку говоря «почему бы и нет». — Знаешь, химия — это тоже своего рода искусство, — страстно выдаёт профессор. — Кто знает, может, тебе понравится этот предмет. Гарри кивает и одаривает его тёплой очаровательной улыбкой, перекидываясь шутками с ним ещё немного, прежде чем Луи тянет его к партам. Вместо того чтобы занять своё обычное место в середине второго ряда, он ведёт Гарри к краю прохода и садится там. Кто бы здесь ни сидел, ему придётся пересесть, ничего страшного. Через несколько минут входит одна из подруг Луи, прижимая к груди ребёнка. Луи восхищается тем, что она учится на химика, когда у неё есть малыш, о котором нужно заботиться, и никто не возражает, когда она приносит дитя в класс. Обычно профессор держит малышку на руках во время лекций, чтобы девушка могла писать конспект. Это мило, к тому же профессор любит детей, так что это вполне нормально. — Луи! — радостно приветствует она Томлинсона, осторожно покачивая ребёнка на руках. — Как твой друг относится к детям? Луи смотрит на Гарри, посмеиваясь, и чувствует, как его сердце наполняется теплом, когда лицо Гарри расплывается в настоящей улыбке. — Я люблю детей. Профессор выглядит довольным, и когда мать ребёнка говорит, что всё в порядке, он передаёт малышку Гарри, который тут же нежно прижимает её к груди. — Не мог бы ты подержать её во время лекции? Тебе будет чем заняться. — Не возражаю. — Идеально, — профессор с улыбкой поворачивается к Луи. — Мне нравится твой друг. — Ну ещё бы, — отвечает Луи, откидываясь на спинку сиденья. Гарри воркует над малышкой и щекочет её, до тех пор пока она не начинает смеяться; её смех приятный и радостный, как колокольчики. В общем, это странный день.

***

Позже в книжном магазине Гарри принимается разглагольствовать о том, как сильно он любит детей. Этот разговор назревал, с тех пор как закончилась лекция час назад, но как только они вошли в книжный магазин, слова просто выплёскиваются из Гарри, как будто он не может удержаться, чтобы не высказать их. Однако здесь надо вести себя тихо — в книжном магазине царит спокойная атмосфера, которую нельзя нарушать болтовнёй. Гарри приходится наклониться ближе к Луи, и он хрипло шепчет, а его волнение просачивается сквозь тщетные попытки сохранить спокойствие. — Они такие милые, Луи. Я хочу двадцать штук. Прямо сейчас. — Прямо сейчас?! — Да, прямо сейчас. Двадцать штук. — Может, тебе стоит начать с одного, — предлагает Луи, листая сборник стихов, хотя при виде Гарри с маленькой девочкой на руках у Луи что-то сжалось в животе. Несмотря на свою психологическую травму, Гарри был бы хорошим родителем. Он добрый и милый. Поддерживающий. Любящий. — Ничего подобного. Мне нужны сразу все и прямо сейчас. Луи закатывает глаза, тихо посмеиваясь. Он ничего не отвечает и снимает с полки полное собрание лирики Эмили Дикинсон. И это странно. Потому что сейчас это кажется таким нормальным, когда Гарри смеётся и шутит, говорит так небрежно о своём будущем, как будто утром ничего не случилось. Как будто прошлой ночи — опьянения, диссоциации, пустоты — никогда не было. К книжному магазину примыкает кофейня, так что они заказывают две кружки лимонного чая и абрикосовое печенье. Гарри сворачивается калачиком в кресле, подтянув колени к груди и держа чашку обеими руками, согревая ладони. Они долго сидят молча, пока Луи читает первые главы только что купленной книги, а Гарри задумчиво смотрит в окно. — Ты пел мне, — вдруг замечает он совершенно неожиданно, словно вспоминая. Луи помечает страницу закладкой-лентой, вшитой в корешок, и закрывает книгу. — Да, — легко соглашается он и смотрит на Гарри, гадая, к чему это приведёт. — Это помогло мне заснуть, — и это признание так неожиданно, что Луи кажется, будто ему это приснилось. — Серьёзно? Отлично. — Но ты никогда не поёшь просто так в жизни. Даже когда мы просто… даже когда ты один. Почему ты не поёшь чаще? — спрашивает Гарри. Луи смотрит на обложку своей книги, гадая, знает ли Гарри, что попал в больное место, или он просто слепо шарит в темноте и понятия не имеет, насколько это деликатно и сложно. Неужели это совпадение, что Гарри спрашивает Луи о чём-то столь личном? Поэтому он не сосредотачивается на этом, просто отвечая: — Я раньше часто пел. — Неужели? — Ты удивлён? — Нет. У тебя прекрасный голос. — Спасибо тебе. — Тогда почему ты перестал петь? Луи уклончиво пожимает плечами, не желая говорить об этом. Да и зачем? Эта ситуация была и всё ещё остаётся болезненной. Не то чтобы он больше не может петь — просто это напоминает ему о том, чего он не может иметь. Пусть он драматизирует, но ему нравилось время от времени играть в баре и приглашать знакомых на выступления, особенно потому, что он был там. Это было так здорово, он действительно любил исполнять кавер-версии песен и даже некоторые из своих собственных. Теперь же пение просто напоминает ему о том, чего он не может иметь из-за случившегося. Это бесит, вызывает у него отвращение и чувство вины. Он никогда не будет сожалеть о своей сексуальности или тех фотографиях, но он определённо сожалеет о том, что послал их своему парню. И да, возможно, он не должен позволять такой глупости диктовать, что ему может нравиться, а что нет, но он ничего не может с собой поделать. Пение и игра на гитаре ассоциируются теперь со слишком многими плохими чувствами, и он просто не может представить себя исполняющим музыку даже в далёком будущем. Таким образом, ему странно слышать, как Гарри делает комплименты его пению, ведь он не пел месяцами, даже случайно не подпевал радио, не напевал в душе или что-то ещё. Но он пел для Гарри прошлой ночью, потому что Гарри попросил его… — Тогда ты споёшь мне ещё раз? — Ты действительно этого хочешь? Гарри что-то невнятно бормочет в ответ. — Извини, я не понял? Щёки Гарри слегка розовеют, и Луи не заметил бы этого, если бы так пристально не смотрел на него. — Эм, да. Луи прикусывает губу, размышляя. — Я имею в виду, если ты действительно хочешь, я могу. Гарри кивает и отводит глаза. Он смущён. Луи тоже. Они возвращаются к тому, что делали, до того как Гарри поднял эту тему: Стайлс снова переводит взгляд за окно с отсутствующим выражением лица, а Луи возвращается к своей книге, но читает одну и ту же фразу снова и снова, не осознавая этого, потому что его мысли заняты заботами о соседе. Вначале он не знал, насколько всё плохо. С течением времени становится всё более и более очевидным, что Гарри скрывает много боли, почти идеально маскируя все тени.

***

Позднее тем же вечером они сидят вместе на диване, как и в течение этих нескольких недель. Это определённо становится привычкой. Гарри только что вышел из душа — второй раз за день: утренний инцидент, вероятно, ещё не забыт. Его волосы влажные, потемневшие от сырости, и по мере высыхания завиваются. Кожа у него бледная, глаза запавшие, но губы, как всегда, розовые. Огромная футболка, которую он надел, изношенная и невероятно мягкая на ощупь, когда Луи касается её, а они сидят так близко друг к другу, что это происходит само собой. — Устал? — спрашивает Луи, только после того, как голова Гарри опускается на его плечо после зевка. Он чувствует тепло, и ему невероятно комфортно находиться вот так, полулёжа на диване, крепко прижавшись друг к другу. — Мхм… — Тогда тебе пора в кроватку. Гарри издаёт звук недовольного несогласия, нечто, похожее на хнычущее: «Но ты же обещал спеть мне». Луи едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, чувствуя небольшое разочарование, потому что надеялся, что Гарри забудет об этом, и петь не придётся. Вздох срывается с его губ, прежде чем он успевает опомниться. Он чувствует себя плохо почти сразу, когда смотрит на Гарри и видит, как он расстроен… Луи почти ненавидит себя. Тогда он берёт себя в руки и ободряюще похлопывает соседа по колену со словами: — Иди укладывайся, встретимся в твоей комнате. Готовность, с которой Гарри выполняет приказ, слегка пугает. Он несётся в ванную, чтобы почистить зубы, а Луи медленно бродит по коридору, чувствуя смутную слабость от нервов. На днях он пел ему, потому что это было спонтанное решение, но теперь, когда он знает, что придётся петь осознанно, придётся поделиться частью себя, которая настолько личная, у него начинает кружиться голова. Луи сидит на краю матраса, когда Гарри входит в комнату, выглядя сонным и по-детски милым. Его футболка длиной до середины бёдер, и Луи остаётся только надеяться, что под ней есть шорты. Гарри забирается на матрас и начинает возню с одеялом. Луи терпеливо ждёт, пока он устроится, чувствуя себя неловко и совершенно не зная, что делать. Через мгновение он опускает взгляд и обнаруживает, что большие зелёные глаза выжидающе смотрят на него. Луи делает глубокий вдох, решив просто поскорее покончить с этим. — Что тебе спеть? — Колыбельную. Луи кивает и быстро сглатывает. Его нерешительность даёт Гарри фору лечь ближе, уткнуться лицом в ногу Луи и уцепиться за ткань его спортивных штанов. Делая ещё один вздох, Луи запускает пальцы в волосы Гарри и нежно гладит их. Он начинает петь, и всё остальное уходит на задний план.

***

Гарри быстро засыпает. Луи подозревает, что проблема не в засыпании, а в кошмарах. И всё же он чувствует себя вполне удовлетворённым, когда смотрит на Гарри, который практически вцепился в его ногу. Его большая ладонь сжимает бедро Луи даже во сне. Глаза закрыты, лицо блаженное. Умиротворение. Обидно оставлять его, когда он чувствует себя комфортно, когда наконец-то чувствует себя в безопасности. Чувство вины захлёстывает Луи, когда он убирает руку Гарри со своего бедра и уходит в свою комнату. Так всем будет проще. По крайней мере, в этом он убеждает себя.

***

Время идёт, и Луи с поразительной ясностью осознаёт, что жизнь Гарри подчинена определённым закономерностям. У него много ритуалов. Некоторые из них связаны с Луи. Например, он редко спит по ночам, и Луи полагает, что это из-за кошмаров. Поэтому Гарри, спящий днём где попало, чтобы восполнить недостаток ночного отдыха, становится нормой. Он дремлет на диване, за кухонным столом, на полу перед телевизором. И очень редко в собственной постели. Луи находит его то тут, то там, когда возвращается домой с занятий. В этом нет ничего нового. Иногда Клиффорд составляет ему компанию, а иногда нет. Например, у него есть привычка смотреть телевизор перед сном. Не то чтобы он потом засыпал, но то, что они с Луи ложатся спать около десяти — безумно рано для двух студентов. Они сидят рядом на диване и почти не разговаривают, если только Гарри не начинает разговор, что случается редко. Луи не настолько наивен, чтобы думать, что Гарри действительно спит, когда уходит в свою комнату на ночь, но он надеется. На самом деле, Гарри часами работает в тишине, которая может быть только смесью концентрации и страха. Например, когда ему грустно, он напивается. Не имеет значения, встречаются они с друзьями или нет — Гарри будет пить один, если потребуется. Например: когда он пьян, он возбуждается. Это всего лишь догадка Луи, но она имеет смысл, потому что после того, как он выпивает достаточно алкоголя (отчего его глаза становятся немного ошеломлёнными, а лицо краснеет), он натягивает узкие джинсы и какой-нибудь нелепый, но необъяснимо сексуальный топ, и Луи ловит его у двери, желая спросить, куда он идёт, но никогда не делает этого. Ему не нужно спрашивать, потому что Гарри всегда возвращается посреди ночи или рано утром, всегда плача. Иногда бывают синяки. Иногда бывает кровь. Иногда нет ничего, кроме слёз. Можно с уверенностью предположить, что именно в эти ночи Гарри навещает Романа. Когда ему грустно, он пьян, возбуждён и безрассуден. Возможно, это саморазрушение. Это имело бы смысл. Например: «Он причиняет мне боль. Папочка делает мне больно». Он человек привычки. Иначе зачем бы он снова и снова возвращался к тому, кто причинил ему боль? Иначе зачем бы он возвращается к своему обидчику? И всё же, несмотря ни на что, несмотря на бесконечные часы тьмы и страха, боли и пыток, грёз и кошмаров… есть счастье. Как маленькое мерцающее пламя в бесконечной тьме. Слабый, но полный надежд, трагичный в сангвиническом смысле. Например, бороться с трудностями и возвращаться назад снова и снова, даже если результат всегда один и тот же. Например: Гарри поёт, когда счастлив. Луи знает об этом только потому, что однажды он пришёл домой, и Гарри не вырубился на диване, а вместо этого на кухне выпекал печенье. И пока он перемешивал ингредиенты в стеклянной миске, он напевал бессмысленную мелодию. А потом… он запел. Когда Луи спросил, что его так развеселило, Гарри только пожал плечами и крепче сжал губы, отказываясь отвечать. Может, этого и не было.

***

Сочетание печали, алкоголя и похоти в конечном итоге становится ослепительной проблемой. Во вторник вечером Луи наконец ломается и что-то говорит. Сидя в кресле, которым он теперь редко пользуется, он печатает лабораторный отчёт и ненавидит жизнь, потому что предпочёл бы заниматься чем-нибудь другим. Гарри выходит из своей комнаты, пропахший вином и выглядящий грустно. Возможно, даже печальнее, чем обычно. Но вино — плохой знак, как и узкие джинсы. Он поднимает руки, чтобы причесаться у зеркала, висящего в прихожей, и его рубашка задирается. Над поясом его джинсов видна полоска кружева. Точно такое же бельё Луи заметил несколько недель назад, когда тот наклонился, чтобы обуться. Это плохо. Луи предполагает, что он собирается к Роману, потому что это единственное логическое объяснение. Не то чтобы Гарри логичен, но он определённо предсказуем. Луи уже точно знает, чем закончится эта ночь. Если он не вмешается и не скажет что-нибудь. Таким образом, жалкие усилия Луи в конфронтации идут не очень хорошо. Он делает попытку выглядеть непринуждённо и спрашивает Гарри, куда тот собирается. Гарри даёт неубедительный ответ, бормоча что-то вроде: — Ухожу. Луи спрашивает так неловко, что ему хочется умереть, как только он произносит эти слова: — Ты… ты собираешься встретиться с ним? — Да, — раздражённо бросает Гарри. Грустный, пьяный, вероятно, возбуждённый, а теперь ещё и раздражённый. Добавим это к его списку. — Ох, — у Луи нет ни веских причин задержать Гарри, ни убедительных доводов, чтобы заставить его остаться. Он чувствует себя так глупо, когда говорит: — Ну, я хотел спросить, не хочешь ли ты остаться со мной и, может быть, посмотреть фильм? Гарри хмуро глядит на него, что, по правде говоря, неожиданно. Его иногда раздражают выходки Луи, но обычно он никогда не бывает настолько взбешён, чтобы быть таким холодным. — Почему ты так одержим идеей держать меня подальше от Романа? Луи широко раскрывает рот. Он не знал, что был настолько очевиден, хотя, оглядываясь назад, его неприязнь к этому ужасному человеку более чем очевидна. А теперь Луи сидит здесь и думает: как он может этого не видеть? Как он может не видеть, насколько Роман плохой человек? А может, он это видит, но ему всё равно. — Что? — голос Луи звучит оскорблённо, но в то же время слабо, как будто даже слова знают, что он лжёт. — Я не.... Почему ты так думаешь? — Когда я говорю о нём, ты становишься странным, — обвиняет Гарри, скрещивая руки на груди. Он всё ещё хмурится, но теперь выглядит более раздражённым, как ребёнок, и это странно, но это происходит, когда он пьян, и, боже, как Луи должен справиться с этим, когда Гарри пьян? — И всякий раз, когда я ухожу к нему, ты так стараешься, чтобы я остался с тобой... Я тебе нравлюсь или что? Ты ревнуешь? — Ч-что? Нет! — Луи любит Гарри не больше, чем друга, по крайней мере, это то, в чём он убедил себя, и, чёрт побери, эта ситуация гораздо серьёзнее. Луи пытается защитить Гарри. — Нет, Эйч, дело не в этом. Какого хрена? Я просто... Он причиняет тебе боль, Гарри. Какого чёрта ты с ним встречаешься? — Я люблю его, — убеждённо возражает Гарри, — а он любит меня. Я сплю с ним только потому, что боюсь, если скажу «Нет», он меня больше не полюбит. Боже, Луи просто… Луи просто в ярости. Он не знает, что делать. Гарри так отчаянно хочет быть любимым кем-то, кем угодно, что готов возвращаться к монстру снова и снова, чтобы предложить своё тело как своего рода мирный договор, как компромисс. Например, если я позволю тебе осквернить меня, ты будешь любить меня? Если я отдамся тебе самым интимным образом, если я отдам тебе всё, будешь ли ты любить меня после этого? Может, он не возбуждается, когда пьян и ему грустно. Может, он просто становится неуверенным. Возможно, поэтому он каждый раз возвращается к Роману, потому что боится, что то немногое, что у него есть, исчезнет, если он не будет постоянно стремиться спать с ним. — Он причиняет тебе боль, — повторяет Луи, и он всегда говорит это, не так ли? Он причиняет ему боль. Он причиняет ему боль. Кажется, это никогда не дойдёт до Гарри, сколько бы раз Луи ему ни говорил. — Не имеет значения, любит он тебя или нет, Гарри. Он причиняет тебе боль. Глаза Гарри наполняются слезами, он спотыкается на нетвёрдых ногах и прислоняется к стене. Сосед пьян больше, чем думал Луи, и это беспокоит, потому что без всяких запретов так невероятно легко воспользоваться им. Луи так надоело, что Гарри возвращается посреди ночи, рыдая, так надоело утешать его, так надоело видеть его боль, так надоело смотреть, как он страдает без конца... Поэтому он прибегает к мольбам: — Пожалуйста, останься, Гарри. Пожалуйста, не встречайся с ним сегодня вечером... Гарри быстро отступает, отскакивая от стены. Он встречает пристальный взгляд Луи холодными глазами и ещё более холодными словами. — Ты не можешь… ты не мой парень, Луи, не тебе решать, что мне делать, а что нет. Весь кислород испаряется из лёгких Луи. — Я не… я… что? Но Гарри уже проскальзывает мимо него и, пошатываясь, выходит за дверь, с силой захлопывая её за собой. Уже не робкий — за этим что-то совсем другое. Может быть, что-то ужасное. Что-то сломанное.

***

Итак, Гарри — человек привычки, и Луи, очевидно, тоже. Поскольку Гарри возвращается поздно ночью, выглядя измотанным и совершенно подавленным, в истерике, то Луи встречает его в коридоре и отводит в кровать, чтобы обнять и позволить упасть в свои объятия, давая ему выплакаться, пока он не засыпает. Поскольку Луи, как всегда, гладит его по волосам, запуская пальцы в спутанные кудри на затылке, и удивляется, как это случилось. Поскольку это случалось так часто, что Луи может предсказать каждую новую ситуацию с невероятной точностью, и всё же он никак не может найти способ разорвать этот цикл.

***

Но насчёт похоти он оказывается прав. Это становится очевидным однажды ночью в следующие выходные, когда Луи спит в своей постели после дня зубрёжки перед выпускными экзаменами, которые начинаются через два дня. Они оба так невероятно напряжены и заняты, что даже не обсуждают планы на лето, это даже не приходит Луи в голову. Какой-то звук будит его, хотя он тихий и едва слышный. Это часть того, что заставляет Луи думать, что он более чем точно настроен на Гарри, особенно на его страдания. Он открывает глаза, и требуется мгновение, чтобы привыкнуть к темноте, но когда это происходит, он видит Гарри, стоящего в дверях и обхватившего себя руками. Луи не видит его лица, потому что в тусклом свете коридора он кажется силуэтом. Пугающе мрачно видеть его в тени, неподвижно стоящего в изножье кровати. — Гарри? Он всхлипывает в ответ, очевидно, плача. Он часто плачет. Слишком часто, чтобы это не было серьёзной проблемой. — Иди сюда, — вздыхает Луи. — Что случилось? Гарри ложится на кровать Луи и забирается под одеяло, прижимаясь к его боку, как будто не может вынести мысли о том, чтобы отпустить его. Что, честно говоря, смешно. — Ты нужен мне, — всхлипывает он. Под горем и печалью так приятно чувствовать себя нужным. — Я знаю, Эйч, всё в порядке. Я здесь. Всё будет хорошо. — Нет, я имею в виду… я возбуждён, — говорит он. Что? — Что? — спрашивает Луи, тут же отстраняясь, но сосед тянется за ним, крепко цепляясь за футболку. — Он не хочет меня видеть, — бормочет Гарри. — Он… он нашёл кого-то другого, и теперь я ему не нужен, но он всё ещё нужен мне, и я возбуждён, и мне просто нужно, чтобы кто-то трахнул меня... — Погоди, — перебивает Луи, закрывая его рот ладонью, потому что у него голова идёт кругом, и он должен прояснить одну важную деталь, чтобы хотя бы начать разбор этой колоссальной путаницы. — Ты говоришь о Романе? Гарри кивает, тяжело выдыхая через нос, потому что рука Луи всё ещё прикрывает его рот. — Ох, — выдыхает Луи, опуская руку и обнаруживая, что не может сформулировать ни одну мысль. — Пожалуйста, трахни меня, — хнычет Гарри, хватая Луи за руку. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Но Луи чувствует запах алкоголя, и всё это кажется таким неправильным, таким запутанным, что сердце Луи разрывается в груди. И да, это нездорово, потому что Гарри хочет кончить и, по-видимому, не раз, а Луи — это просто средство для достижения цели, как какая-то очень испорченная сексуальная объективация. И это возвращает его в последние несколько лет, когда его снова и снова использовали как тело для секса. Бойфренды и незнакомцы — да и все, кто интересовался им вообще. Не важно, с кем он встречался, не важно, с кем он спал — если они хотели его, то только для секса, и это было… это было неправильно. Это была, вероятно, худшая эпоха в жизни Луи, и теперь Гарри снова тянет его на дно. Он ведёт себя спокойно — ему плевать на любовь, он. просто хочет секса, — и это так расстраивает Луи, что почти больно. — Гарри, нет. Нет. Я этого не сделаю. — Но... — Нет. Нет, я не… Нет. Убирайся отсюда. Возвращайся в свою комнату. — Лу-уи, — хнычет Гарри, как ребёнок, и, боже, это так запутанно. Он так запутался. Луи отталкивает Гарри, и тот уходит, унося с собой запах алкоголя. — Нет, Гарри, чёрт возьми, нет. Я не просто… Ты не можешь так меня использовать! На пороге Гарри смотрит на него долгим неуверенным взглядом. Но Луи отказывается отступать. Он ни за что не допустит, чтобы случилось что-то настолько безответственное, независимо от его потребностей и его желаний. Итак, Гарри уходит, а Луи плачет, потому что всё уже давно стало бессмысленным.

***

На утро Гарри просит у него прощения, говоря, что это не оправдание, но он был пьян и отчаянно нуждался хоть в ком-то. И да, Луи понимает, но от этого не становится легче. Тем не менее он принимает извинения, потому что ему действительно нужно заниматься, и он не может постоянно сосредотачиваться на безумии своего соседа по квартире. На самом деле, впервые он жалеет, что не сказал «Нет» ещё тогда, когда Лиам спросил, может ли Гарри пожить с ним какое-то время. — Ты собираешься домой на каникулах? — Что? Луи лежит на полу, окружённый бумагами и учебниками; его мысли заняты химической инженерией. Хорошая новость состоит в том, что он никогда не чувствовал себя более подготовленным к экзаменам; плохая новость — это не говорит о многом. — Ты собираешься домой, — повторяет Гарри, — после экзаменов? — Ох. Эм, нет, — у него нет денег на билет до Донкастера. И, взглянув на Гарри, который сидит, свернувшись калачиком на диване, прижав колени к груди, а босые ступни (ногти на пальцах которых выкрашены в цвет розовой жвачки) поставив на край дивана, Луи встречает его усталые зелёные глаза и спрашивает: — А ты? Гарри внезапно выглядит удивлённым, как будто не ожидал, что Луи спросит в ответ. — Хм. Тоже нет. Луи кивает, мягко улыбаясь ему в знак солидарности. Его желудок всё ещё бурлит после вчерашней ночи, каждый нерв в его теле на пределе, но он пытается справиться с этим. — Здорово, здорово. Ты празднуешь Рождество? — Да. — Что ж, если ты свободен, можешь присоединиться ко мне. Я думаю устроить марафон рождественских фильмов, купить пряники и еду на вынос. Гарри тоже слегка улыбается, и это кажется достижением, заставляющим бабочки в животе Луи затрепетать. — Звучит заманчиво. Но вообще-то я подумываю отправиться в путешествие. — Да ладно? И куда собираешься? — Пока не уверен, — размышляет Гарри, постукивая ногтями по блокноту. — Вероятно, начну со Среднего Запада. — Иллинойс? Гарри сжимает пальцами нижнюю губу, как всегда делает, когда нервничает или размышляет. — Не, туда я, пожалуй, не заеду. Луи не спрашивает, почему он предпочитает избегать родного штата. Фактически он уже может предположить ответ. — Поедешь один? — Угу. — У тебя есть машина? — Собираюсь взять напрокат. Луи бормочет что-то себе под нос, на мгновение задумавшись. Действительно ли это хорошая идея? Он решает пойти на это. — Знаешь, у меня есть машина. Если хочешь, можешь взять её. — Ох! Хм, это очень… очень мило с твоей стороны! Они сидят в тишине в течение долгого, долгого времени. Луи переводит взгляд с Гарри на свои записи. Он на какое-то время погружается в химию, пробегаясь по списку задач и их решениям. Гарри всё ещё не возобновил рисование. Он снова постукивает пальцами по бумаге, и от этого звука по спине Луи пробегают мурашки странного удовольствия. Он смотрит на Гарри и ловит его взгляд. — Что? — Ты мог бы… ты мог бы поехать со мной, если хочешь. Луи бледнеет. — Ты это серьёзно сейчас? Гарри краснеет и отводит взгляд. — Извини, конечно, ты не хочешь… Мне не следовало даже спрашивать. — Постой, Гарри, нет! Звучит так, будто это будет действительно весело. Ты реально хочешь, чтобы я поехал с тобой? — Ну да. Если ты хочешь. В каком-то смысле очень важно, что его застенчивый, осторожный сосед по квартире попросил Луи сопровождать его в поездке в конце семестра. Это, честно говоря, то, чего он никогда не ожидал, и Луи не готов ответить сразу. Это не похоже на него — быть скупым на слова, но, кажется, с Гарри это нормально. В голове Луи резко становится пусто даже от самой простой его просьбы. Хотя это не просьба, а скорее, приглашение, и есть определённая сложность, от которой Луи становится не по себе, потому что он не знает, как ответить. Он пытается представить, как проводит дни в машине с Гарри, часами сидя за рулём. Кажется, что у него даже нет цели. Путешествие ради путешествия? Или, может быть, он просто пытается сбежать. Что они вообще будут делать вместе? Слушать радио? Говорить? О чём? Это кажется маловероятным. Но Луи очень нравится Гарри. Иногда даже слишком. Кроме того, дело не только в том, что Луи нравится Гарри, и он наслаждается его компанией — он чувствует себя своего рода защитником в своеобразной манере, которая активизируется по ночами, когда обнимает его на диване и успокаивает после кошмаров. И даже сейчас… это больше, чем просто симпатия к нему или странный механизм защитника, который включается, как только он видит Гарри. Дело в том, что, каким бы ущербным он ни был, Гарри в целом хороший человек — как маяк в тусклом мире. Луи нравятся хорошие люди. Луи хочет проводить время с хорошими людьми. — Ну, — отвечает Луи, делая паузу, чтобы сглотнуть и обдумать свои слова, — если ты действительно не против, я с удовольствием поеду с тобой. Я люблю путешествовать. Путешествия — это весело, но дорожная поездка без определённой цели кажется новым уровнем. Возможно, это не лучшая идея, но Луи опять же думает о том, что проведёт всё это время с Гарри наедине, без отвлекающих факторов. Он не представляет, сколько времени им придётся говорить, сколько времени ему придётся уговаривать Гарри открыть свои тайны. Луи никогда не считал, что у него комплекс спасителя, но это кажется вполне вероятным, когда он понимает, что хочет помочь Гарри, хочет спасти его. И что может быть лучше, чем проводить с ним как можно больше времени? Ладно, он первый признает, что это немного нелепо. Возможно, это скрытый мотив, чтобы согласиться на предложение Гарри, но это с хорошими намерениями. Он просто волнуется. Он просто хочет защитить его.

***

Как всегда, экзаменационная неделя — это всего лишь пять дней ада. Луи встаёт рано и засиживается допоздна, постоянно занимаясь. Он практически не спит и чувствует себя дерьмово. Его глаза горят от усталости, а левый к тому же постоянно дёргается. Он почти уверен, что скоро просто свалится от усталости и умрёт. Сейчас он лежит на полу в гостиной, окружённый ворохом бумаг и грудой учебников. Выглядит так, будто по комнате пронёсся торнадо. Гарри сидит на диване, охваченный паникой из-за своей картины, которая ещё не закончена. Он постоянно уверяет Луи, что с ним всё в порядке, даже несмотря на безумное количество слёз, льющихся по его щекам, как ливень. Когда нога Луи немеет от долгого лежания на полу, он наконец решает, что с него хватит. — Знаешь что? — восклицает он, вскакивая на ноги и чуть пошатываясь от потемнения в глазах после столь резкого подъёма. — Что? — Гарри шмыгает носом, словно собирается поджечь большой лист плотной бумаги, на котором сейчас рисует. Он выглядит убийцей или, возможно, самоубийцей. Оба варианта ужасны, но в любом случае похоже, что он хочет кого-то убить. — Нам нужен перерыв, — решительно заявляет Луи. Он ковыляет к Гарри, помня о своей онемевшей ноге, которую теперь неприятно покалывает, и выхватывает рисунок из его рук. Гарри протестует, хныкая от раздражения и смущения, хотя Луи успокаивает его, осторожно кладя картину на стол. — Лу, перестань, мне нужно… — Гарри. Ты уже три часа плачешь из-за положения руки на рисунке. Нам нужно выбраться отсюда хоть ненадолго и успокоиться. Через мгновение сосед сдаётся, соглашаясь и вытирая слёзы, блестящие на лице и стекающие по шее. Его лицо — карта, полная блестящих красивых ручейков. — Ладно, ладно! Куда пойдём-то? — Предлагаю ужин. Пицца? — А как насчёт доставки? — Нет уж. Если я не выйду из этой чёртовой квартиры, то, наверное, умру. Гарри соглашается, вытирая глаза уже привычным жестом. Нет причин наряжаться, так как они собираются просто пойти поесть пиццу, но Луи всё же меняет клетчатые пижамные штаны на обычные спортивные, в то время как Гарри смывает краску и графит с лица и предпринимает бесполезную попытку уложить жирные спутанные волосы. Он всё ещё красив. Даже во время сессии, измученный и удручённый, он выглядит прекрасно. Луи думает, что если он вываляется в грязи, то всё равно будет выглядеть великолепно. Он задаётся вопросом, видят ли это другие люди, или эта мягкая привлекательность — то, что замечает только он? Они направляются в дешёвую пиццерию неподалёку. Поскольку сейчас как раз время ужина, то она переполнена людьми, и очередь тянется из помещения аж до тротуара. Пока остальные ожидающие болтают, парни ждут в уютной тишине. Луи так рад, что они достигли стадии квази-дружбы, когда они могут находиться рядом, не чувствуя неловкости из-за молчания. Пока они стоят в очереди, он опирается на Гарри и кладёт голову ему на плечо. В общем, Луи относительно тактильный человек и не против физического контакта со своими друзьями. Когда он это делает, то не обращает на это особого внимания, потому что для него это обычное дело, почти рефлекс. Когда же Гарри обнимает его и легко кладёт руку ему на плечо, что-то тёплое затапливает сердце Луи. Ощущение такое, будто смотришь на звёзды в ночном небе или лежишь на летнем солнце. Это удобно. Это мило. Это именно тот перерыв, который им был нужен после долгой работы. Мозг Луи перегружен, но он чувствует себя лучше, когда не нервничает из-за этого и просто смеётся вместе с Гарри, пока они рассказывают друг другу глупые шутки и едят пиццу за тесным столиком в углу переполненной пиццерии. Приятно, что Гарри снова улыбается после нескольких часов беспрерывных рыданий. Внезапно Луи вспоминает кое о чём, что вызывает у него улыбку. Гарри замечает это и интересуется, что его так рассмешило, на что незамедлительно получает ответ: — Я не могу поверить, что в первый раз, когда я увидел тебя, ты врезался в столб! — О боже, — бормочет Гарри, закрывая лицо одной рукой, а другой нервно крутя соломинку в стакане. — О чём ты только думал? — хохочет Луи. Он помнит, как Гарри смотрел прямо перед собой и всё равно врезался в столб. Его даже ничто не отвлекало. Так забавно об этом думать. Но тут Луи поднимает глаза, замечая на лице Гарри смущённое, неловкое выражение, и понимает, что ляпнул что-то не то. Он тут же перестаёт смеяться, чувствуя озадаченность. — Что случилось? — Диссоциация. — Что?! Прямо сейчас? Гарри кусает ноготь большого пальца, нервничая. — Нет. Когда я... — он замолкает и даже не пытается закончить фразу. Гарри выглядит смущённым, если не сказать больше. Ему стыдно, как будто он ненавидит себя. И ещё. В этом есть смысл. Когда Гарри диссоциирует, ему всё кажется ненастоящим, и он теряет контроль над реальностью. Он врезался в фонарный столб, глядя прямо на него, но на самом деле не видя его. Теперь Луи чувствует себя плохо из-за смеха. Он виновато улыбается и тянется через стол, пытаясь схватить Гарри за руки. Но тот, защищаясь, отдёргивает их и втягивает плечи. — Прости, что смеялся, Эйч. — Да всё нормально. — Но это же не так! Извини. Теперь я буду внимательнее. Всё в порядке, да? — Ну да, я просто выставил себя дураком перед кучей людей. Ударился головой о столб. Всё, блять, в грёбаном порядке. — Прости, — повторяет Луи, пытаясь обойти сарказм Гарри. Гарри молча смотрит на крошки от пиццы на столе и теребит смятую салфетку. Луи с беспокойством наблюдает за ним. — На что это похоже? — Что? — Я имею в виду диссоциацию. — Ох. Я не знаю, как это объяснить. — А ты попробуй, — умоляет Луи, хватая Гарри за руку, как только тот опускает её на стол. Он крепко обнимает Гарри, прежде чем тот успевает отстраниться. — Пожалуйста. Гарри делает глубокий, тяжёлый вздох. — Окей. Гм. Это как… В общем, я чувствую себя очень странно и как будто отключаюсь. — Как будто ты вне своего тела? — Да, наверное. Иногда я просто теряю осознание своего тела, и это похоже на сон, как будто всё не реально. Или, бывает, я не чувствую руки. Порой не знаю, где я и какой сегодня день... — Продолжай. — Мне кажется, что мой разум где-то в другом месте, и всё, что происходит с моим телом, на самом деле происходит не со мной. — Это случилось в тот день, когда я впервые увидел тебя, до того как мы познакомились? — Да. Я вообще ничего не помню. — Ох. Даже девушку, которая помогла тебе потом? — Кто-то помог мне потом? — Эм, да, — неуверенно отвечает Луи, чувствуя новую волну беспокойства, которая поднимается в его животе. Каждый раз, когда он думает, что это предел, Гарри выдаёт ему что-то новое, и всё становится намного хуже. — Прости. Я знаю, что… Я знаю, что я облажался. Я знаю, что я не в себе. Я должен быть в психушке или типа того. Чувствуя, как сердце болезненно ноет в груди, Луи сжимает руки Гарри и успокаивающе потирает их. У Гарри красивые руки: большие ладони с длинными, но тонкими пальцами, приятными на ощупь. — Ты не… Гарри, нет. Я просто… — Не надо мне лгать. — Это более распространено, чем ты думаешь, Эйч. Всё в порядке. Мы просто… Мы поможем тебе, да? И всё будет хорошо. Гарри качает головой, пытаясь высвободить руки. Луи крепко прижимается к нему, отчаянно желая дать ему чувство безопасности, тепла и покоя. — Количество терапевтов, у которых я был… Я знаю, что они не могут меня вылечить. — Ты сейчас кого-нибудь посещаешь? — Нет, мой последний... Короче, я ушёл от неё как раз перед нашей встречей. Как раз перед нашей встречей. Глупо, но Луи нравится эта фраза. Это заставляет его чувствовать, что он как-то повлиял на жизнь Гарри, что важен для него. Он знает, что Гарри не это имеет в виду, но это то, что он чувствует. От этого его сердце начинает биться чаще. — И что, терапия не помогла? — Нет. Я не знаю. Она, скорее, заставила меня чувствовать себя намного хуже. — Окей. Всё нормально, я просто… Я поищу для тебя нового врача, хорошо? И, возможно, мы можем ходить вместе, если ты не хочешь один? — Я не знаю… — Мы что-нибудь придумаем. Просто… мы должны продолжать пытаться, хорошо? Гарри молчит в течение долгого времени. Он снова опускает взгляд в стол, и когда Луи пристально смотрит на него, то понимает, что его глаза опять наполняются слезами. — Что случилось? — Просто… когда ты говоришь «мы», я плачу. Я не знаю. Луи сразу замирает, смущённый и встревоженный. — В хорошем смысле, — поспешно заверяет Гарри. Плечи Луи облегчённо расслабляются. — Окей. Хорошо. Ты заслуживаешь поддержки, Эйч. Мы справимся, если ты хочешь, чтобы я стал частью этого. Гарри прикусывает губу, словно хочет сказать что-то ещё. Луи терпеливо ждёт, но он молчит. — Что такое? Тот всхлипывает в ответ, утирая нос рукой. Его голос мягкий, нежный и тихий, как будто он раскрывает смущающую тайну. — Раньше никто мне такого не говорил. Луи не знает, что ответить, поэтому только крепче сжимает его руки в надежде, что этот жест передаст все его чувства. Это всё, что у них есть.