Dawn Is A Feeling

Стоило им только отплыть от берега, как Буччеллати запоздало вспомнил, что забыл спросить у Абаккио, не страдает ли он морской болезнью. Буччеллати частенько забывал, что не все, в отличие от него, могут беззаботно наслаждаться прогулками по морю. Увы, спустя некоторое время Абаккио действительно перегнулся через борт лодки, отчаянно сражаясь с тошнотой. К счастью, у прежнего владельца лодки в каюте хранились лекарства на подобный случай. — Вот, — сказал Буччеллати, протягивая Абаккио флакон, — возьми-ка. Это должно помочь. Абаккио бросил на него взгляд через плечо и кивнул. Он взял у Буччеллати флакончик и какие-то таблетки — их он проглотил, даже не запивая водой. Буччеллати был несколько впечатлён. — Боже, мне так неловко, — простонал Абаккио, склонившись головой к борту. — Честно, меня обычно не укачивает. Извини, что меня вырвало прямо в твоей лодке. Буччеллати ответил ему успокаивающей улыбкой, нежно похлопав Абаккио по плечу. Это в любом случае была не его лодка, потому он не сильно переживал из-за небольшого беспорядка. Мысленно Буччеллати отметил для себя не забыть потом извиниться перед владельцем лодки. А сейчас он просто протянул руку и заправил Абаккио за ухо прядь его серебристых волос, чтобы лучше видеть его лицо. Оказалось, что даже болезненная бледность придавала ему какое-то странное очарование. — О, не стоит внимания. Впрочем, у тебя так много возможностей загладить свою вину передо мной. Абаккио внезапно снова закашлялся, и Буччеллати уже было решил, что его снова укачало и что таблеток, наверное, было недостаточно, пока не заметил краску румянца на щеках Абаккио. На сей раз дело было вовсе не в морской болезни. Как мило. Когда Абаккио наконец пришёл в себя, они поднялись на палубу. Неаполь уже давно остался далеко за бортом, в целом мире от них. Лёгкий ужин, о котором упоминал Буччеллати, уже ждал их, разложенный на белоснежной скатерти. Всё это напоминало очаровательную сцену пикника на лодке (разумеется, глупые романтические фильмы, которые обожали смотреть Миста и Наранча, были тут совершенно не при чём). Когда они оба сели за еду, солнце уже садилось за горизонт, медленно утопая в сияющем море. Золотистый свет заливал всё вокруг, и Буччеллати не мог не признаться себе, что в лучах заходящего солнца Абаккио выглядел… потрясающе. То, как они отражались от его волос, переливались в глазах и играли на бледной коже, придавая ей почти фарфоровый блеск, просто завораживало. Этот фарфор было так легко разбить, но любоваться им можно было бесконечно. — Хочешь выпить? — Буччеллати достал непочатую бутылку вина и показал её Абаккио. Несколько секунд Абаккио колебался, но затем всё же утвердительно кивнул. — Пожалуй, да. Честно говоря, сам Буччеллати почти не пил. Он видел слишком много пьяниц в Пассионе, и потому предпочитал сторониться алкоголя. Сложно было не ассоциировать его с сиплыми, легко раздражающимися мужчинами, которые теряли человеческий облик и достоинство от одного глотка. Их заплетающаяся речь мешалась со слюной, капающей с блестящих от винной горечи губ. Однако сегодня вино могло помочь ему воплотить его план в жизнь. Возможно, Абаккио любил выпить; возможно, он легко пьянел, и алкоголь быстро затуманивал его разум. Буччеллати передал Абаккио бокал, проследив взглядом, как он осторожно касается губами его края и пробует вино, и повторил за ним, но отпил совсем немного. Какое-то время они сидели в неловкой тишине, уделив всё внимание вину и закускам, разложенным перед ними. Молчание не пугало Буччеллати — он привык к подобному. Каким бы простым и спокойным он ни был, что-то в нём неуловимо настораживало и смущало людей. Правда, сейчас сам Буччеллати чувствовал себя несколько неудобно из-за того, что разговор всё никак не завязывался. Это чувство раньше ему было незнакомо. — Бруно, — неожиданно нарушил напряжённую тишину голос Абаккио, — могу я кое о чём тебя спросить? — Конечно, — ответил Буччеллати. Он поёрзал и лёг на бок, облокотившись на руку, не отрывая от Абаккио взгляда. Абаккио встретился с ним глазами, и сразу же отвёл их в сторону. — Только не подумай, я действительно ценю всё это. Мы знакомы всего два дня, и я почти ничего о тебе не знаю, кроме того, кем ты работаешь, и твоей неповторимой манеры одеваться. — Последние слова заставили Буччеллати невольно улыбнуться, и он наклонил голову к плечу, внимательно слушая Абаккио. К чему это он клонил? — Я просто хотел бы спросить… Буччеллати чуть привстал и потянулся вперёд, дотронувшись до руки Абаккио и мягко поглаживая его кожу своим большим пальцем: — Что ты хотел бы узнать, Леоне? Лейтенант Абаккио снова вскинул на него глаза и слегка нахмурился. Его взгляд был каким-то до странного проницательным, и Буччеллати стало слегка не по себе. Сейчас Абаккио словно утратил всю свою застенчивость. Он выглядел… — Я хотел спросить, почему — почему из всех мужчин Италии ты пригласил на свидание именно меня? Почему ты выбрал меня? Я чувствую, что этому есть какая-то причина. Но какая, Бруно? Теперь настала очередь Буччеллати напрячься и отвести взгляд. Дерьмо, вот же дерьмо. Неужели Абаккио что-то заподозрил? Не был ли он слишком поспешным? Может быть, его тревога прорвалась наружу, а может, вчера вечером Абаккио уловил в нём какую-то странность. А может, он что-то упустил из внимания ещё этим утром на скамейке. Чёрт! Но, разумеется, Буччеллати не позволил себе выказать хоть малейший признак беспокойства. Он лишь тихо вздохнул и застенчиво улыбнулся. — Ты — привлекательный мужчина, Леоне. С чего бы вдруг мне не хотеть твоего внимания? Честно говоря, ты невероятно красивый — вот почему тогда я отважился подойти к тебе. Да и вообще мне нравится проводить с тобой время, нравятся наши разговоры. — Он задумчиво облизнул губы и нахмурился, точь-в-точь как Абаккио. — Мне кажется, будто мы… связаны друг с другом. Я так давно не чувствовал ничего подобного… Как будто у нас много общего. Неважно, что именно — наши идеалы, наши интересы, наше сомнительное чувство стиля. — Он заметил, как Абаккио улыбнулся при этих словах. — В общем, чем именно бы это ни было, я узнаю в тебе себя. Я не могу объяснить это чувство, и могу лишь сказать, что мне нравится быть рядом с тобой. Вот почему я так отчаянно добиваюсь твоей компании. Он нежно сжал руку Абаккио в своих ладонях, а когда выпустил её, то его взгляд был спокойным и ждущим его ответа — и ничего более. Между ними снова повисла молчание, но Абаккио больше не отводил смущённых глаз. Он пристально смотрел на Буччеллати, и лицо его было мрачным. Неужели ответ Буччеллати прозвучал неправдоподобно? Абаккио смотрел на него, и Буччеллати отлично представлял себе, как шестерёнки того замысловатого механизма, что есть в голове у каждого человека, вращаются, пытаясь найти ложь, сокрытую в словах Буччеллати. Это немного — самую малость, не больше — заставляло его нервничать. Казалось, прошла целая вечность, пока Абаккио не бросил быстрый взгляд на море и не откинулся на спину, вытянув ноги и оперевшись на локти. Звенящую тишину рассеял его игривый смешок: — Ну уж нет, никто не усомнится в моём чувстве стиля. Буччеллати не удержался от улыбки и тоже сел, откинувшись назад. — Знаешь, не каждый день встречаешь мужчину, которого хлебом не корми, а дай только грудь показать в потрясающе обтягивающей одежде. — О, ну кто бы мне это говорил. — Твоя правда. Здесь, на лодке, шум всей остальной Италии был почти не слышен. Над морской гладью изредка доносившиеся гул и суета Неаполя казались не более чем шёпотом. Размытые огни, крохотные фигуры людей, прогуливающихся по пирсу — и чуть большие точки мчащихся машин. Издалека всё это казалось таким спокойным и невинным. Про себя Буччеллати с сожалением отметил, что это было всего лишь иллюзией. Вблизи любой мог увидеть, на какой гнили и грязи стоял этот умирающий, но всё равно прекрасный город. Абаккио снова поднял бокал, пригубив вино и кивком указывая на одежду Буччеллати: — Вот, значит, как выглядит твоя форма? Буччеллати задумчиво провёл рукой по своей хлопковой рубашке. Под тонкой тканью тёмные линии его татуировки были почти не видны. Прикрывать грудь было… странно. Одежда, полностью скрывающая кожу, Буччеллати даже несколько раздражала. — Именно. Хотя, конечно, мне больше по вкусу те мои вещи, которые подороже. — Мне тоже, — выпалил Абаккио, и залился румянцем, поняв, что именно он сказал. — То есть… я имею в виду, что ты и в этой одежде выглядишь прекрасно, просто… знаешь… тот твой костюм, он… очень… Буччеллати взглянул на него с мрачной усмешкой: — Так ты, значит, хотел бы видеть меня не в этих тряпках? Неподдельный ужас в глазах Абаккио чуть не заставил Буччеллати немедленно прекратить его поддразнивать. — Нет, нет! Я не имел в виду ничего плохого — у меня просто дух захватывает от тебя в этой одежде. Тебе к лицу любые вещи. Я хотел лишь сказать, что… Буччеллати махнул рукой, добродушно рассмеявшись: — Успокойся, Леоне. Я просто дразню тебя. Ты даже не представляешь, насколько ты очарователен, когда смущаешься. Абаккио растерянно приоткрыл свои чёрные губы, очевидно, чтобы что-то ответить, но передумал. Щёки его снова вспыхнули, и он пригубил ещё вина — слишком много и слишком нервно. Последние лучи солнца уже были бессильны перед наступающей ночной темнотой. Вдалеке зажглись огни Неаполя, очертив побережье сверкающей цепочкой. Автомобили и пешеходы непрестанно мельтешили, сменяя друг друга. Кроме них двоих в море больше не было никого — и никто не мог увидеть их с берега. Неверный свет и пустынная гладь волн — всё прошло бы как по маслу… Неожиданно мысли Буччеллати прервал громкий гудок сирены, раздававшийся с маяка на берегу. Это было странно — ночь была ясной, на небе не было ни облачка. Почему заработала сирена? Наверное, люди на маяке проверяли её исправность. — Вот д-дерьмо… — он вспомнил про Абаккио и, обернувшись, увидел, как тот вздрогнул от гула сирены. Бокал Абаккио выскользнул у него из рук, и вино хлынуло на его рубашку. — С тобой всё в порядке? — Да, да, всё хорошо, — кивнул Абаккио, потупившись. Он поднял свой опустевший бокал, безуспешно пытаясь вытереть пропитанную вином рубашку. Отодвинув тарелки с едой подальше, Буччеллати пододвинулся к нему. Он мягко промакнул его грудь скатертью, и почувствовал, как мурашки пробежали по коже Абаккио даже от настолько невинного жеста. — Ты уверен в этом? — повторил Буччеллати свой вопрос уже куда более серьёзным тоном. Мир вокруг них снова погрузился в тишину, и только редкие звуки города долетали до лодки. Догорающие краски заката уступили место лунному сиянию, разлившемуся по небу и морю. В мягком свете луны лицо Абаккио было видно уже не так отчётливо, но Буччеллати ясно читал на нем страх и беспокойство. — Знаю, это прозвучит чертовски странно… — наконец тихо вздохнул Абаккио. Я работаю в мафии. На свете осталось мало вещей, которые могут меня удивить, подумал Буччеллати, но вслух попросил лишь: — Скажи же. Абаккио снова вздохнул — на сей раз ещё стеснительнее, — и продолжил: — Я… Я боюсь маяков. Гм, ну да, пожалуй, это действительно было странно. Буччеллати ещё ни разу не встречал человека, который боялся бы всего-навсего высоких башен, которые направляли корабли к берегу, хотя он и слышал о многих странных фобиях (страх Мисты перед цифрой четыре был, возможно, самым необычным случаем). Но со страхом перед маяками он ещё не разу не сталкивался. — Маяков? Конечно, не самая странная фобия изо всех мне известных, но определенно настолько редкая, что я впервые о ней слышу, — сказал Буччеллати, не прекращая осторожно вытирать Абаккио скатертью. Абаккио, кажется, немного успокоился, явно признательный ему за то, что он не высмеял его страхи. — Да, знаю, странно себе такое представлять, но всё же… каждый раз, когда я слышу сирену маяка или просто вижу его, я впадаю в панику, — Абаккио выдавил из себя хриплый смешок. — Когда я был ребёнком, мне снился один повторяющийся кошмар, в котором ко мне приближалось нечто и убивало меня — а я не успевал и заметить, — пронзив меня насквозь одним ударом в грудь. Я оставался умирать в одиночестве, глядя на какой-то маяк, с которого выла сирена. Так что я боюсь маяков с самого детства. Рядом с ними я всегда чувствую себя так, как будто смерть поджидает меня за спиной. Да, знаю, это всего лишь чёртовы большие башни, и только, но… — Он неловко кашлянул, пытаясь скрыть свое смущение. Буччеллати молча выслушал всё это, не прекращая рассеянно вытирать Абаккио скатертью. Он никогда не судил людей за их интересы, предпочтения, страхи, антипатии, да за что угодно — потому что ни одно чувство ни у одного человека не возникало без причины, без испытания. Он просто не имел права никого осуждать. Но слова Абаккио, безусловно, затронули в нем что-то странное. Буччеллати вздрогнул, услышав, как Абаккио упомянул смерть, поджидающую его за спиной. Конечно, это было всего лишь совпадением, правда? Воля случая, и не больше, решила, что Бруно Буччеллати, член Пассионе, будет здесь в этот самый час, чтобы убить Леоне Абаккио, лейтенанта неаполитанской полиции. Или же нет? Почему даже мысль об этом вызывала у Буччеллати такое отвращение? В конце концов, это была его работа. Кого заботили нелепые случайности? Возможно, это даже должно было быть хорошим знаком — знаком того, что всё заранее предопределено судьбой. Может быть, так оно и было. Поглощённый близостью Абаккио, Буччеллати не сразу заметил, что их разговор оборвался. Впервые они были настолько близко друг к другу. Он медленно вытирал винное пятно на рубашке Абаккио, чувствуя прямо под своими пальцами, как громко бьётся его сердце. Пробравшись рукой ниже, под расстегнутую рубашку, Буччеллати коснулся гладкой кожи и красиво очерченных упругих мышц Абаккио. Он безмолвно наслаждался тем, как грудь Абаккио поднимается и опускается под его ладонью от каждого его вдоха и выдоха, пока, наконец, не отбросил скатерть в сторону и не выпрямился, скользнув рукой по груди Абаккио. Позже он вспомнил лишь, как жадно прильнул губами к губам Абаккио, как если бы несколько секунд стёрли из его памяти*. Он закрыл глаза и мягко откинул Абаккио на спину. Впрочем, Абаккио не возражал — он обвил его рукой за шею, притянув Буччеллати ещё ближе к себе. Мир вокруг них качнулся вместе с лодкой и исчез в дымке ночного тумана. Больше не было ничего — ни города, ни людей на берегу, ни шума машин, ни Пассионе… ничего, кроме лодки и двух мужчин на её борту. Абаккио выдохнул через нос, когда Буччеллати углубил поцелуй. Он приоткрыл губы, позволяя Буччеллати скользнуть языком ему в рот. Поцелуй вышел неловким, совсем не таким идеальным, каким можно было ожидать от обычного Бруно Буччеллати, но зато в нем слилось воедино всё, что он чувствовал в этот миг. Смятение. Отчаяние. Желание. Любовь. Губы Абаккио были на вкус, как вино, которое они пили — такими же одурманивающе-сладкими и терпкими, но Буччеллати словно протрезвел от прикосновения к ним. Назойливые мысли снова овладели им. Зачем он делал это — нет, зачем он это сделал? Всё это время он убеждал себя, что затеял свидание на лодке, чтобы сразиться с беззащитным Абаккио один на один и победить. Он должен был сделать это, чтобы защитить тайны Пассионе. Но каковы были его настоящие намерения, в которых он не признавался даже самому себе? Разве Буччеллати не знал с самого начала, чем закончится это задание, эти отношения? Эта мысль, ясная, как день, не покидала его голову ни на миг, ни на слово, ни на жест: Смертью Леоне Абаккио. Но сейчас Буччеллати уже не был уверен ни в чём. У него перехватило дыхание, когда сильные руки медленно скользнули по его телу, остановшись лишь в нескольких дюймах от его бёдер. Буччеллати на мгновение прервал поцелуй, и потрясённо уставился на Абаккио, тяжело дыша. Лавандовые глаза лукаво блеснули в ответ. — Сними это с меня, — шепнул Буччеллати, показав глазами на свою рубашку. Он улыбнулся, следя за тем, как неуклюже приподнялся Абаккио, чтобы освободить его от одежды, стянув её через голову и небрежно бросив её в сторону. Буччеллати потянул за пуговицу на рубашке Абаккио; он безмолвно кивнул, и она последовала на пол палубы вслед за рубашкой Буччеллати. Мгновение они просто смотрели друг на друга, любуясь их полуобнажёнными телами. Буччеллати видел, как Абаккио скользит взглядом от ключиц до груди и боков, там, где змеились узоры его тщательно продуманной татуировки. Щёки Буччеллати полыхнули румянцем, но он солгал бы, если бы сказал, что не наслаждался жадным вниманием Абаккио. В его животе буквально порхали бабочки. Он отчаянно желал, чтобы Абаккио смотрел на него, не отрывая глаз — смотрел и видел его всего, совершенно всего. — Ты так прекрасен, — выдохнул наконец Абаккио, дотрагиваясь до чернильных узоров, вытатуированных на коже Буччеллати. У Буччеллати перехватило дыхание от одного его прикосновения. Желание и нежность моментально затопили его разум. Пожалуйста, трогай меня, не останавливаясь. Заставь меня забыть всё на свете. Буччеллати вновь наклонился к Абаккио, впиваясь в него страстным поцелуем. Его сердце грохотало в его ушах, как неистовый морской шторм. Кто-то или что-то сигналило и кричало ему, чтобы он выбирался из яростно ревущих волн, напоминая, в чем заключался его долг, но Буччеллати не слышал ничего. Кто мог помнить о долге, когда его сердце билось, почти грохотало прямо напротив сердца Абаккио? Волна блаженства затопила его с головой, и он не слышал ни последних предупреждений рассудка, ни требований долга, ныряя в самую бездну. Тихий стон вырвался из губ Абаккио, когда Буччеллати коленом раздвинул ему ноги и лёг на него, потираясь о его пах. Буччеллати улыбнулся, чувствуя, как его желание нарастает с каждой секундой. Узкие брюки не могли скрыть то, каким твёрдым стал член Абаккио. — Не стесняйся быть громким. Здесь только ты и я, — прошептал ему Буччеллати, снова затягивая Абаккио в медленный, долгий поцелуй. Не отрывая губ, он опустил свою руку между ног Абаккио, лаская через брюки заметную выпуклость под тканью. Абаккио тихо застонал, нежно прикусив нижнюю губу Буччеллати. И знаете что? К чёрту задание. По крайней мере, на сегодня. Да, только на эту ночь. Сегодня Буччеллати мог позволить себе немного развлечься. Всего-то одна прекрасная ночь вдали от Италии — вдали от Пассионе. Только он и Абаккио, вдвоём на лодке. Этой ночью во всём мире только они имели хоть какое-то значение. Этой ночью они будут чувствовать себя по-настоящему живыми и любить друг друга в свете луны, не заботясь больше ни о чём. Буччеллати решил, что может позволить себе настолько прекрасную ночь — ночь, которой у него никогда не должно было быть, ночь, надежду на которую он потерял, вступив в Пассионе. Всего один раз.

***

Той ночью Буччеллати снился маяк. Струйка крови стекала по его губе, но он никак не мог вспомнить, когда это он успел её прикусить. А прямо перед ним на спине лежал Абаккио, голова его покоилась на камне, залитым чем-то багровым. Зияющая дыра в его груди казалась такой нелепой. Потускневшие, полузакрытые сиреневые глаза Абаккио навеки были обречены смотреть на что-то за спиной Буччеллати. Буччеллати не видел, на что именно смотрел Абаккио, но в глубине души уже знал. Что-то вдруг вспыхнуло перед его глазами, и алая пелена заволокла его взгляд. Буччеллати в ужасе опустил глаза, и увидел, как чей-то кулак вырвался из его груди, и кровь хлынула из этой раны. Он не мог пошевелить и пальцем. Он просто стоял и бессильно чувствовал, как гигантская тень позади него обретает плоть. — Ты не можешь сойти с того пути, который я указал тебе, Бруно Буччеллати. От жизни, предрешённой заранее, не уйти. Ты не можешь изменить судьбу. Никто не творит свою историю. С этими словами тень испарилась, выпустив обмякшее тело Буччеллати, и он упал на землю. А вдали гудела сирена маяка.