Сосед-некромант

Чарли Улицы окутала темнота, не нарушаемая даже самыми слабыми брызгами света от фонарей — узкое высокое окно мастерской выходило на небольшую боковую улочку, пригодную разве что для грабежей и убийств, но никак не для мирной жизни. Зато внутри, в небольшом закутке за передней комнатой лавки, все еще продолжался ясный день: неяркий желтый свет газовых ламп мешался с белым от светляков, зажженных Чарли, и едва заметным красным из-за неплотно прикрытой тяжелой дверцы печи Жанто, где все еще не погас огонь. Из-за печи в мастерской стояла немилосердная жара, какую не могла бы создать и дюжина зачарованных ковров из апартаментов Равида. Чарли дышал с трудом, с него градом катился пот, а волосы надо лбом и за ушами намокли и неприятно прилипли к коже. Рубашка пристала к бокам, и снова хотелось ее сдернуть — а затем выбежать через черную лестницу на улицу и поваляться на обледеневшем тротуаре. Когда он заходил сюда в прошлый раз, ему было даже прохладно. Единственное, что мирило Чарли с обстоятельствами и ради чего он мог бы вытерпеть еще долгие часы подобной экзекуции — это близость Равида, пускай их и отделял друг от друга верстак с многочисленными ящичками, полочками и надстройками. Равид приставил свой табурет практически вплотную к печи и время от времени прислонялся спиной к ее металлической боковой стенке. Он был одет — нет, даже закутан — в многослойные юбки, свитер и тюрбан, но по виду нисколечко не страдал от жары. Наоборот — блаженствовал. По шее под ворот рубашки, неприятно защекотав кожу, скатилась еще одна капля пота, и Чарли, отложив на верстак замшевый лоскут и подклеенный на лучину рубиновый кабошон, со вздохом расстегнул рубашку практически до пояса. Вздох, очевидно, прозвучал слишком громко: Равид поднял глаза, удивленно приподнял брови и несколько смущенно улыбнулся. — Простите, — пробормотал он. — Если вам нехорошо, я могу погасить огонь. В конце концов, мы почти закончили, а печь будет остывать довольно долго. — Нет, что вы, Равид, — вяло покачал головой Чарли, снова взяв в руки камешек и замшу. — Грейтесь сколько вам угодно. Я еще успею охладиться на улице и дома у дедушки. Равид приязненно приподнял уголки губ. — Спасибо, — сказал он, вертя в руках зубило и небольшой молоточек. — Смешно, на самом деле: моим отцом был ифрит, но мне никогда не хватало собственного пламени, чтобы согреться. Вот и приходится вам из-за меня страдать. В свете ламп и светляков вновь стало очевидно, что глаза у него не карие, а красноватые. Как последние, почти угасшие уголья на костровище. Как рубин, который Чарли вот уже довольно долго полировал, пытаясь добиться идеальной гладкости. — Опять говорите глупости, — хмыкнул он. — Как я могу в вашем присутствии страдать? Рассудок его — по крайней мере, та часть, что еще не сварилась и не размякла — уверял, что под страданиями надо понимать учащенное сердцебиение, сухость во рту и другие симптомы, которые возникали у Чарли в равной степени от жары и близости Равида. Выяснению, чем они вызваны, Чарли посвятил целое утро и пришел к неутешительному выводу: очевидно, заклятье, наложенное на отворотный амулет, сработало не совсем так, как предполагалось, и защищало от приворотных чар всех, кроме, собственно, человека, это заклятье создавшего. Ничем иным Чарли не мог объяснить терзающее его столь бесстыдное и сильное влечение, какового он не испытывал при первых встречах с Равидом. Как следствие, заклятье требовало скорейшего исправления, пока его притязания вконец не допекут его прекрасного инкуба. Однако, к стыду своему, это зрелое разумное решение было объявлено ничтожным накануне же вечером, когда Чарли торжественно нарушил почти шестилетний целибат. Хотя скорее не торжественно, а торопливо и несколько неловко. Что, впрочем, неудивительно: любовный его опыт в неполные тридцать лет был исключительно скуден. Оттого он натуральным образом оробел и застопорился, когда Равид предложил ему совершить нехитрое действо, воспетое еще в пошлых стишках, которые передавали из уст в уста в школе для мальчиков. Чарли понимал абсолютно ясно, что с его умениями сложно порадовать существо, чей возраст измеряется уже не в годах, а в столетиях. И несколько раз даже получил подтверждение — Равид испуганно замирал под ним и, казалось, готов был шарахнуться в сторону. Возможно, тешил себя надеждой Чарли, когда они окажутся в одной постели в следующий раз, он прямо спросит Равида, что ему будет приятно, а что нет. В следующий раз. Эта мысль вызывала щекотное ощущение в животе и совершенно естественную реакцию несколько южнее. Чарли дернул уголком рта и вытащил из-под пояса брюк полы рубашки, чтоб хоть немного прикрыться. Равид, впрочем, если и заметил его волнение, то ничего не сказал. Перед ним помещалась зажатая в тисках золотая заготовка для кольца, которую он теперь старательно царапал и чернил, чтобы придать будущему украшению старый, потрепанный вид. Он был неописуемо прекрасен в своей сосредоточенности: смущение, в которое он все еще впадал рядом с Чарли, испарилось, и на его месте появилась увлеченность любимым делом. От нее у Равида загорались глаза, между бровей то появлялась, то исчезала складочка; он то и дело приоткрывал губы, и в такие моменты Чарли напрочь забывал, что сидит в мастерской не просто так и едва не ронял то камень, то замшу. Разум, каким-то чудом сохранявший ясность, подсказывал, что отношение Чарли во многом продиктовано чарами, точно так же, как и вчерашний ночной порыв; но чутье подсказывало, что, даже если бы он не случился, он все равно желал бы прямо сейчас подняться со своего места, подойти к Равиду и порадовать его непристойными ласками. Остатки морали считали, что Чарли вполне мог бы сейчас страдать по поводу того, что он так пошло думал о самом прекрасном существе на свете; впрочем, о морали он также теперь позабыл. Чарли было слишком хорошо. — И все же, — медленно начал он, пробуя поддержать светскую беседу, — кое-что не укладывается у меня в голове. Он мог бы сказать так о многом — например, о том, что накануне в момент наслаждения Равид звал по имени своего брата. Пускай Чарли считал себя человеком широких взглядов, пускай сношения подобного рода в прошлом не были чужды даже некоторым монархическим династиям, но их и собственное к ним отношение стоило обдумать позже, в одиночестве — за кружкой чая дома или за книгой в мортуарии. — Так что же? — Равид приподнял голову и взглянул на Чарли из-под невообразимо пушистых черных ресниц. — Вы так неожиданно замолчали. Что именно вас так волнует? Возможно, подумал Чарли, все дело было в оброненном накануне слове «суккуб». Они, как известно, имели отличное от человеческого отношение к физической любви, а потому их нельзя было судить с позиций современной морали. Да и инкубов, быть может, церковь не зря ставила с суккубами на одну доску... — Ваше кольцо, — произнес он вслух, по вопросительному взгляду Равида догадавшись, что пауза подзатянулась. — Ведь прошло больше тысячи лет с тех пор, как вы его потеряли. Как оно смогло сохраниться? Ведь чаще частого случается, что камни вынимают, а золото переплавляют, а потом еще и еще... Равид тонко, загадочно улыбнулся, отчего у Чарли сильнее прежнего пересохло во рту. — Вы очень точно подметили, — сказал он и махнул зубилом в сторону передней комнаты, где на высоких, в полтора роста витринах, огороженных тройным слоем запирающих чар, теснились золотые цепочки и браслеты, пояса из монеток и украшения в волосы, кольца, ожерелья и черт знает какие еще украшения. — К слову сказать... вы знаете, что в мире множество людей, которые знают камни, могут чувствовать трещинки толщиной с волосок сквозь пятифутовую скальную толщу или с легкостью поведают, на какой земле росли деревья, из которых столяр изготовил мебель — но никто не умеет говорить с золотом? — Даже вы? — уточнил Чарли, покрутив лучину перед носом, чтобы не пялиться на Равида уж слишком откровенно и жадно. — Даже я, — согласился тот. — Но даже если бы такой человек появился, он сошел бы с ума. Кто знает, откуда ко мне попало золото, пошедшее на это кольцо? Может, когда-то крупицы его знали безымянного немецкого купца, который платил полновесными монетами за индульгенцию? А другие крупицы украшали ногти знатной дамы при китайском императорском дворе? А третьими расплачивались в Африке за слоновую кость и рабов? Каждая монетка, каждое звено браслета, переплавленного в новую драгоценность, оставляет свой след. Можете представить, как это кольцо шептало бы на сотню, если не тысячу голосов, каждый из которых рассказывал свою историю? Равид прервался, чтобы глотнуть воздуха, и бросил на Чарли горящий взгляд. Как же хорошо у него удавалось рассказывать о чем-нибудь! Как сияли восторгом его глаза, как начинал звучать увереннее голос, как чуть заметно розовели загорелые скулы; в такие моменты Чарли едва помнил, что нужно дышать, и даже моргать забывал, отчего к глазам подступали слезы искреннего восторга. — Ах да, — Равид покачал головой, — я увлекся, простите меня. Вы столь верно сказали про золото, что... Впрочем, пустое. Вы хотели знать, как пережило эти века кольцо? Как и любая проклятая или зачарованная вещь, которую защищают сами чары... Знаете, в сокровищнице, которую я охранял, лежала лишь малая доля обычного золота или серебра. Артефакты, проклятые драгоценности, книги по черному колдовству — этого добра было в достатке. Неудивительно, что ограбить хозяина решился не какой-то обычный пройдоха, а колдунья, равная по силе. Он снова оборвал себя, и Чарли, готовый уже задать вопрос, а то и все пять, осекся. Это, верно, была не та история, которую просто так можно выложить за дружеской беседой; оставалось надеяться, что Равид пожелает поведать ее в другой раз. — В общем, — продолжил тот несколько секунд спустя, — сокровища хозяина сохранились почти в первозданном виде. Я сумел выследить и найти практически все их. «За исключением единственной вещи, которую сильнее всего желал отыскать», — повисли в воздухе невысказанные слова; взгляд Равида говорил сам за себя. — И... что же вы делали с ними дальше? — спросил Чарли, стараясь развеять молчание, пока оно не стало тягостным. — Что-то уничтожал, — ответил Равид, стремительно мрачнея, — книги, например. Такие знания нельзя давать в руки людям. Что-то забирал. — То есть крали, — без раздумий переформулировал Чарли. Равид стремительно покраснел, и пальцы его, сжимающие зубило, дрогнули. — Да, крал, — гораздо более тихим голосом сознался он. — Или отнимал силой. Но и выменивал тоже, если была такая возможность. Или... — Он резко швырнул инструменты на верстак и обхватил себя руками. — О Чарли, о прекрасный в своем целомудрии бриллиант, вам не стоит знать, что я порою делал, чтобы вернуть сокровища. Иначе, боюсь, вы убежите отсюда в ужасе и более никогда не пожелаете иметь со мной дел. Вероятнее всего, Равид не отдавал себе отчета, насколько его слова разожгут любопытство Чарли — а они делали это стремительнее, чем сам Равид разжигал огонь в печи Жанто. В голову тут же начали приходить самые разнообразные варианты, от невинных, вроде пирогов с начинкой из аконита и белого мышьяка, до совершенно невообразимых. Что, если Равиду приходилось, к примеру, переодеваться девицей, женить на себе какого-нибудь неприятного мрачного герцога, обитающего в не менее мрачном замке в горах, а затем бежать, не дожидаясь первой брачной ночи, и пикировать из окна спальни на собственных юбках? Таким прошлым Чарли и сам не стал бы делиться. — То есть, — нарочито весело пробормотал он, стараясь снять повисшее в воздухе напряжение и сменить тему, — дедушке Родерику еще повезло, что мы не станем красть у него кольцо просто так, а заменим его другим, тоже драгоценным. Равид с явным сомнением взглянул на Чарли, затем на кольцо, будто не видел в нем никакой ценности в сравнении с тем, которое теоретически могло храниться в доме дедушки Родерика. — Я должен вам сказать, Чарли, что каждому, кто лишался сокровищ моего хозяина, в любом случае везло. — Звучит как-то очень кинически, — хмыкнул он. — Вы, должно быть, учились у Антисфена, мой преступный друг? — Мы с ним родились в разных столетиях. — Равид поджал губы, но, кажется, слова Чарли не слишком его расстроили. — Поверьте, о любезнейший из колдунов, обладание этими драгоценностями не приносит людям счастья. Он вновь устроился на своем табурете удобнее, прислонился спиной к печи и легонько хлопнул ладонью по верстаку. В тот же момент один из ящичков, во множестве пристроенных под столешницей, открылся, и Чарли увидел два лежащих внутри широких, в пол-ладони, потемневших от времени серебряных браслета, усыпанных мелкими синими камешками. Сапфирами, должно быть — хотя это могло быть и простое стекло. Чарли не умел чувствовать камни, да и неоткуда ему было унаследовать этот талант. — Эти браслеты, — сказал Равид, вновь принимаясь художественно кромсать кольцо, — зачарованы приносить удачу тому, кто их носит. Думаю, эту легенду передавали вместе с ними от хозяина к хозяину. Да вот только никто не помнил, похоже, кроме меня, что они работают, только если их носит один человек. А если браслеты разлучить, то они будут притягивать одни только беды. — Дайте угадаю, — Чарли заинтересованно заглянул в ящик, — вы сняли их с двух разных человек? — Вы проницательны, как и всегда, — кивнул Равид. — Их откуда-то раздобыли двое друзей и поделили перед долгой разлукой — один из них уплывал на несколько лет в Америку. — Так вы и в Америке успели побывать? — восхитился Чарли. — Нет. Перехватил их в порту, так что ничего непоправимого не случилось. — Равид вздохнул и снова поднял глаза на Чарли. — Вы... теперь хуже думаете обо мне, да? Чарли моргнул. К собственному удивлению, он совершенно не испытывал внутреннего негодования и презрения, которыми благочестивый христианин должен был встречать всякое воровство; было ли тому виной очарование Равида, или же учеба в Медицинской школе и некромантия настолько сдвинули его моральные рамки, Чарли не знал. Но неприязнь к Равиду он не смог бы развить в себе, даже если бы очень захотел. — Вы удивитесь, друг мой, но вам не удастся от меня отделаться даже после рассказов о вашем темном прошлом, — со всей искренностью сообщил он. — И я надеюсь, что вы рассказали это не потому, что сами хотите, чтобы я ушел. Я очень расстроюсь, поверьте. Может, даже расплачусь, оживлю стаю дохлых уличных собак, и они будут выть на луну полусгнившими пастями... Равид вдруг зашелся сухим кашлем, в котором Чарли не без труда опознал смех. — Вы очень занятный человек, — отсмеявшись, сказал ему Равид. — Давайте сюда камень. Обычно в такие моменты люди говорили «вы сумасшедший» или что еще похуже; привыкнув к ругательствам, Чарли поначалу опешил, но затем ощутил истовую благодарность. Но, по крайней мере, вор и сумасшедший составляли вместе прекрасную компанию, подумал он и протянул Равиду кабошон. Их пальцы над верстаком соприкоснулись и задержались совершенно случайно; по крайней мере, Чарли точно не имел намерения робко держаться за руки. Он скорее собирался подобраться к Равиду поближе и распутно поцеловать... Хотя пока что для ощущения чистого восторга хватало и касания. Он посмотрел на Равида и вдруг только сейчас заметил, что тот мгновение назад смотрел не в лицо ему, а ниже, на распахнутую рубашку — и таким взглядом, от которого кожу обожгло сильнее, чем от печного жара. Но, к его грусти, Равид почти сразу уселся обратно на табурет, и миг был упущен. — Даже не верится. Мало кто реагирует так спокойно, — сказал Равид, открепляя кабошон от лучины. — Зачастую люди... — Кричат? Топают ногами? Пытаются вас убить? Услышав последнее, Равид странно дернул губами. — Однажды меня занесло в Кордову, — вместо ответа начал он. Его голос снова стал напевным и плавным, растеряв всю нервную дрожь — а это значило, что Чарли ждет еще один рассказ. — Я узнал, что одна местная невеста намеревалась надеть к свадебному наряду ожерелье, которое проклинало надевшую его девицу на безбрачие. Вероятно, его подарили совсем недавно. Я и представить не могу, что случилось бы, приди она так на свадьбу. Потому я проник к ней в комнаты накануне вечером. Зачаровал, чтобы она сама позволила снять его — а надо сказать, что в мою юность ожерелье предназначалось для девы гораздо более крупной, потому эта невеста носила его как пояс... Равид прервался и взглянул на Чарли странным нечитаемым взглядом. — Как назло, в тот самый момент, когда я снимал с невесты ожерелье — то есть пояс — к ней заглянула нянька. Или кормилица, возможно. Монументальная женщина, вот кому ожерелье было бы впору. И ее взгляду предстала картина совершенно неподобающая... Скажите, Чарли, вашей головой когда-нибудь пытались пробить стену? Чарли испуганно ойкнул. — К счастью, гнев так застил ей глаза, что она схватила меня за край тюрбана, а не за затылок, и неправильно мной замахнулась, потому я сумел вывернуться, — закончил Равид. — Оставил в ее руках три локтя ткани, но зато ушел с ожерельем. Чарли немного недоверчиво, но с искренним восторгом покачал головой. Такие истории о свадьбах были, конечно, не столь волнующими, как та, что придумал он сам, но не менее забавными. — Мой бедный Равид, — протянул он, распластываясь по стене, у которой сидел. — Какое счастье, что она схватила вас не за волосы. Это было бы очень больно, наверное. — За волосы меня тоже таскали, — признался Равид. — И душили, и... — И ваши шрамы на руке — это тоже подарок от владельцев очередной безделушки? — без всякой задней мысли выпалил Чарли. И тут же пожалел: взгляд Равида в секунду похолодел, черты явственно заострились, а лицо потемнело. — Нет, — коротко отрезал он. — Их мне оставил на память мой бывший хозяин. Это следы от пут, которыми я был привязан к нему и его сокровищнице. Чарли похолодел внутри. Эта история явно была гораздо хуже, чем все другие, рассказанные сегодня... Впрочем, Равид не собирался ею делиться. Он тряхнул головой и с некоторым видимым усилием вернулся в прежнее, почти спокойное состояние. — Если хотите, я расскажу вам еще что-нибудь по дороге к дому вашего дедушки, — сказал он, на этот раз не поднимая взгляда. — Х-хочу, — выдавил Чарли, которого еще не отпустила тревога от резкой перемены настроения. — П-пожалуйста. Вот теперь Равид поднял глаза. Губы его все еще не улыбались, но глаза смотрели так неожиданно ласково, что Чарли показалось, будто Равид гладит его по лицу. И тревога понемногу отпустила.

***

— Значит, кража со взломом, — негромким, да еще и приглушенным из-за шарфа голосом пробормотал Равид, как только экипаж, на котором они приехали, скрылся за поворотом. Кэбмен, едва услышав, что они едут в Ходж-Хилл, запросил совершенно грабительскую сумму в целую гинею — весь город знал, что в этом районе жила исключительно аристократия, не привыкшая считать гроши. Чарли, правда, даже не успел возмутиться: Равид безропотно отдал запрошенную плату, лишь бы извозчик убрался поскорее. — Вы волнуетесь, друг мой? — Чарли поправил кепку, норовящую съехать на затылок, и подхватил Равида под локоть. — После ваших рассказов я не поверю, что вы впервые намереваетесь что-то украсть. До дома дедушки Родерика оставалось минут пять пешим шагом — они намеренно решили на всякий случай не подъезжать ближе. — Впервые я воровал финики с лотка торговца фруктами на базаре, когда мне было пять, — пробурчал Равид, низко склонив голову, и покорно пошел следом за Чарли по улице. — Но у Эяля это выходило лучше, и чаще я просто следил, чтобы нас не поймали. Так что вы правы, конечно, о Чарли. Однако в этом городе я впервые проникаю в чей-то дом без спроса... и впервые — не один. Чарли усмехнулся, скосив на него глаза. Прямо сейчас он слабо мог представить Равида мелким мальчишкой, отиравшимся у прилавков с фруктами на восточном базаре; еще хуже удавалось представить его брата. Старшим он был или младшим? Имел ли те же черты лица, что у Равида, и те же глаза цвета благородного темного рубина? Чарли вдруг понял, что Равид не рассказывал о своем Эяле ровным счетом ничего. Это могло расстроить... но кем, в сущности, был Чарли, чтобы делиться с ним таким личным? — По правде сказать, мой прекрасный друг, — кашлянув, сказал Чарли, прерывая затянувшееся молчание, — вряд ли нашу эскападу можно назвать кражей со взломом. Посудите сами: молодой Чарльз Галламор, внучатый племянник сэра Родерика Галламора, вернулся с некой гулянки и решил заночевать дома у дедушки. С собой он пригласил своего друга, молодого, но достаточно известного в определенных кругах ювелира. Нет никаких оснований полагать, что наше пребывание в доме незаконно. — А как же кража старого, наверняка ценного кольца?— с сомнением напомнил Равид. — А разве мы что-то украли? — притворно удивившись, переспросил Чарли нарочито тонким голосом. — При нас было одно кольцо, которое уважаемый ювелир Равид изготовил в личную коллекцию, но взял с собой, чтобы продемонстрировать мне. С одним кольцом мы и покинем дом. — Однако формально, — перехватил подачу Равид, — войдут в дом двое, а выйдут трое, пусть один из них и бестелесен. — Неуверенности в его голосе было уже меньше, и Чарли даже показалось, что Равид включился в маленькую дружескую полемику. — Вот именно, бестелесен, — охотно ответил он. — Поскольку Чарли Галламор — лицензированный, зарегистрированный в городской управе некромант, он совершенно по доброй воле, руководствуясь родственными чувствами и только ими, провел обряд экзорцизма и избавил дом дедушки от бесплотного духа, который попал туда случайно с одним из предметов в его коллекцию. Чарли замолчал и глубоко вдохнул — от пламенной речи, пусть и произнесенной полушепотом, сбилось дыхание и чуть пересохло во рту. — Допустим, вы меня убедили, — осторожно кивнул Равид. — Но как вы оправдаете взлом? — Никак, — просто ответил Чарли. — Потому что не было никакого взлома... Молодой Галламор открыл дверь собственным ключом. — С этими словами он похлопал по карману пальто, где сейчас лежала связка ключей, выданная дедушкой еще лет пять назад. — А вы думаете, я каждый раз, когда беру почитать книги из его библиотеки, ковыряюсь в замке отмычками? Я и пользоваться-то ими не умею. — Я научу, если хотите, — неожиданно отозвался Равид, и Чарли даже сбился с шага. — Я поражен, о сладкоречивый Чарли. Где вы научились так спорить? — А, — Чарли махнул рукой, — довелось пару раз увидеться за стаканом бренди с адвокатом Муром, что квартирует на втором этаже. А он любит удариться в казуистику, когда выпьет. Вот я и мотал на ус его приемы, пока была возможность. Он украдкой глянул на ряды особняков по обе стороны от неширокой улочки. В темноте все они были похожи, словно близнецы: одинаково приземистые, трехэтажные, с покатыми крышами, сложенные из одинаково почерневшего кирпича. Почти все окна были темны, только кое-где на вторых этажах мелькали тусклые огоньки ночников. — И все же, мой любезный Равид, — со всей серьезностью закончил он, — нам стоит войти через черный ход и постараться не шуметь. От бобби* я, может, и отговорюсь, если придется, но вот будить Гэри, если он ночует здесь, не хочу. Не хватало еще второго спора за два дня. — Вы не хотите, чтобы он отобрал у вас еще и ключи? — осторожным голосом уточнил Равид, сворачивая в первый встреченный на пути проулок. — Их он как раз не отберет, — покачал головой Чарли. — Власти не хватит. Ключи мне дал сам дедушка, еще когда я заканчивал учебу. Он предлагал жить у него, раз сложилось так, что... Он прикусил язык, сам того не желая, ойкнул и замолк. — Как сложилось? — Равид обернулся к нему и тронул за плечо. В темноте его лица было не разобрать, но Чарли по голосу подозревал, что на нем написано беспокойство. Он глубоко вдохнул. Конечно, Чарли мог сказать об этом вслух. Ведь прошло столько лет, обиды утихли, раны затянулись... — Сложилось так, что семья отреклась от меня и выгнала из дома, когда узнала, что я некромант, — как можно более ровным голосом, старательно проговаривая слова, ответил он. — Поэтому я и остался здесь, в Бирмингеме, а не уехал обратно в Шотландию. Он еще раз глубоко вдохнул, чувствуя, как в горле собрался ком — очевидно, не вся обида улеглась за эти годы. Он вдруг осознал, что до сих пор ясно помнит поджатые губы матери, беспокойные взгляды сестер и кузенов, хмурое, но отчего-то беспомощное лицо отца и саквояж с вещами, стоящий на пороге. И собственные дрожащие руки, растерянность и полное, всеохватное непонимание. «А ну уймись, — подумал он, мысленно отвешивая себе затрещину. — Нашел время разнюниться. Как был бестолочью, так и остался...» — ...и значит, ваш дедушка остался вашим единственным кровным родственником? — как сквозь толстое одеяло донесся до него голос Равида. Чарли вздрогнул и открыл глаза — оказалось, он все это время простоял на месте; оказалось, Равид обеспокоенно заглядывал ему в лицо. — Д-да, — выдавил Чарли и попытался изобразить ободряющую улыбку. Получалось, наверное, плохо. — И потому вы, должно быть, так отреагировали на меня... своим чутьем, я имею в виду. Так что, как видите, все к лучшему. Он тряхнул головой, выбрасывая из нее непрошеные воспоминания. — Простите меня, простите, мой хороший, я совершенно без причины расклеился, — сказал он, на ощупь нашел ладонью пальцы Равида и сжал их. Они мелко подрагивали, но причину тому Чарли найти не мог. — Идем, нам осталось сделать буквально десяток шагов до цели. Если, конечно, дедушка хранит кольцо именно здесь, в доме. — Здесь, — уверенно подтвердил Равид и буквально поволок Чарли вперед, не отпуская руки. — Я чувствую. Чем ближе мы к дому вашего дедушки, тем сильнее я чувствую Эяля. Чарли кивнул самому себе. Волнение, значит — вот отчего дрожала рука Равида и отчего теперь, когда они скрылись с главной улицы, где их могли увидеть, он перешел чуть ли не на бег. — Тогда вперед, — чуть более бодрым, как ему показалось, голосом скомандовал Чарли. И, сам того не желая, добавил негромко: — Я помогу вернуть вам вашу семью, раз уж у меня с моей не вышло. Равид все же услышал его слова и неловко повел плечами, не сбавляя шага. Задний вход в дом, ведущий через кладовую на кухню, был в такой поздний час заперт, но охранные чары сняты — очевидно, в доме кто-то был. Оставалось надеяться, что только Гэри, да и тот наверху — прислугу дедушка отпускал на время отъездов. Чарли прижал к двери ухо, вслушиваясь, не несутся ли изнутри подозрительные звуки, а затем вставил в замочную скважину ключ и медленно, стараясь не скрежетать механизмом, повернул. Дверь открылась с тоненьким стоном, и Чарли не стал распахивать ее настежь; он протиснулся внутрь, жестом пригласил следом за собой Равида и зажег крохотный, чтоб можно было разглядеть на шаг впереди себя, светляк. — Дедушка хранит свою коллекцию в трех комнатах на первом этаже, — как можно тише прошептал он Равиду. Тот в мертвенном свете огонька казался совсем бледным и худым, с заострившимися чертами, и теперь вздрагивал от нетерпения уже всем телом. — Вы сможете выбрать, в какой из них точно лежит кольцо? Равид торопливо закивал. Казалось, он готов был сорваться с места рысью, и только необходимость вести себя тихо удерживала его на месте. — Тогда идите за мной, — все так же шепотом попросил Чарли. — Держитесь моего шага и ступайте там же, где и я. Некоторые половицы скрипят. Равид снова кивнул; теперь в его взгляде плескалась такая отчаянная надежда, что Чарли испытал приступ острого стыда за свою медлительность и плаксивость. Он развернулся, подманив светляк к плечу, и пошел к кухне, стараясь вспомнить, какие из половиц не выдадут их своим стоном. Кухню они миновали без происшествий — к огромному счастью Чарли, в ней царил порядок, и проход между печью и центральным островом удалось преодолеть, ничего не уронив и ничем не загремев. Но как только они с Равидом оказались в крохотном коридорчике, ведущем в гостиную и столовую, все внутренности в животе Чарли скрутило от тревоги: в гостиной все ближе и ближе мелькал желтый свет, похоже, от керосинового фонаря, и слышались шаги. — Да чтоб тебя, — одними губами процедил он, торопливо гася светляк в кулаке. Он хорошо помнил, что спрятаться в коридорчике было просто невозможно: в нем не было ни ниш, ни поворотов, за которые можно было бы забежать, ни дверей... Лихорадочно подкатила паника, и, видимо, от нее голова заработала быстрее обычного. Дверь все же была. Кухонная. Распахнутая сейчас настежь. — Скорее! — выдохнул Чарли и, схватив Равида за рукав, потянул за собой в крохотный угол между стеной и дверной створкой. К чести Равида, его юбки не издали ни шелеста, когда Чарли заталкивал его в самый угол. Они вжались друг в друга как можно плотнее — грудью к груди и бедрами к бедрам — и замерли, прикрытые лишь дверью, которая теперь казалась такой узкой, тонкой и ненадежной. Оставалось лишь молиться, чтобы тени от нее хватило закрыть их от лишних взглядов. Шаги и свет приближались. Сердце Чарли билось как бешеное, кровь шумела в ушах; Равиду, очевидно, было ничуть не лучше — он весь дрожал, от него сильнее обычного шел жар, а дыхание, которое Чарли ощущал на своих губах, то и дело прерывалось. И нет, это не должно было, совершенно точно не должно было волновать Чарли так, как отчего-то волновало сейчас. Гэри прошел мимо них в кухню; жестяное донце лампы стукнуло о столешницу, а секундой позже несколько раз хлопнули дверцы буфета и зажурчала вода из крана новенького, всего пару лет как проложенного водопровода. А затем скрипнули по полу ножки табурета, и Равид нахмурился, поведя носом. Чарли со своим ослабленным обонянием ничего не чувствовал на таком расстоянии, но мог догадаться, что Гэри устроил себе поздний ужин. Похоже, им предстояло задержаться за дверью на неопределенное время. Чарли медленно и беззвучно выдохнул. Ресницы Равида дрогнули. Даже несмотря на самые неудобные обстоятельства, какие можно было бы придумать, его близость будоражила и пробуждала совершенно определенные желания. Чарли мог клясть себя сколько угодно, но сейчас, когда он прижимался к Равиду всем телом, по коже бежали мурашки и вся кровь устремлялась в самом непристойном направлении. Он возбуждался стремительно и неотвратимо — и хуже того, Равид определенно испытывал то же самое. Чарли чувствовал это даже через многочисленные юбки. Нельзя было стонать, охать, даже хоть сколько-то шумно выдыхать; в отчаянии Чарли уткнулся головой в плечо Равида и вцепился зубами в его шарф. Лучше не стало: шарф пах все теми же незнакомыми пряностями, от которых у Чарли волнительно кружилась голова еще пару дней назад в апартаментах. Этот запах стал последней каплей, и Чарли, стыдливо жмурясь и дрожа, легонько толкнулся бедрами вперед. А затем еще и еще. Равид вздрогнул всем телом, и его пальцы впились в затылок Чарли. Но боли отчего-то не было — только новая горячая волна прокатилась по всему телу и отозвалась в паху. Чарли зарылся носом в складки шарфа, задыхаясь от запаха специй. Вжался грудью в грудь Равида и провел руками по его бедрам вверх, забираясь под свитер. Не до конца осознавая, что делает, потянул вверх тонкую хлопковую рубаху и скользнул под нее, к невозможно горячей, повлажневшей, нежной коже. Равид дрожал, впивался пальцами второй руки в бок Чарли, и они обжигали даже через жилет и рубашку. Равид не то тянул к себе, не то отталкивал, и Чарли безнадежно, до смерти хотелось его поцеловать. Он держался из последних сил и последних жалких остатков самообладания. Снова скрипнули ножки табурета по полу, и этот звук отрезвил быстрее ведра холодной воды. Чарли замер, не дыша, вжал Равида в угол и вцепился вдруг захолодевшей рукой в ручку двери, не давая ей шанса предательски сдвинуться с места. Гэри прошел по кухне, взял лампу... Остановился в проходе. Чарли стиснул зубы, считая секунды. Одна. Две. Три. Дюжина... Неужели Гэри собирался закрыть дверь? Неужели... Но Всевышний, пусть и не покровительствуя содомитам, проявил свою милость: Гэри звучно зевнул и пошел дальше, чуть покачивая лампой. Его шаги раздались из гостиной, потом заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж... Чарли выдохнул и в следующую секунду впился в губы Равида своими. Равид ответил на поцелуй мгновенно, словно тоже ждал его, и так яростно, словно желал еще сильнее, чем Чарли — а в следующую секунду замер, будто осознав, что творит — нечто неправильное. Он распластался по стене, пока Чарли, будто обезумев, зацеловывал его рот. Он дрожал и выгибался, пока Чарли, позабыв о себе, гладил и сжимал его прямо через юбки. Он тянул Чарли к себе за затылок и отталкивал, впившись пальцами в плечо... Но Чарли чувствовал его желание, и остановиться просто не было сил. Даже когда Равид зажмурился, и ресницы его повлажнели — о, каким чудовищем был, должно быть, Чарли, что довел своего прекрасного ифрита до слез! — он не прекратил поцелуев и ласк, пока Равид не задрожал особенно сильно и не застонал едва слышно ему в губы. Под ладонью неровно пульсировало горячим, и хватило лишь этого ощущения и пары прикосновений к себе через брюки, чтобы тоже дернуться, выплескиваясь и едва дыша от удовольствия. Когда перед глазами перестали плясать разноцветные точки, а кровь перестала шуметь в ушах, Чарли осознал, что Равид стоял теперь, уткнувшись ему в плечо лицом и крупно дрожа — но уже вовсе не от экстаза. — Равид, Равид, — торопливо зашептал Чарли, обнимая его за талию и пытаясь погладить по голове. — Простите меня, мой прекрасный, мой милый, я сделал вам плохо? Простите... Равид чуть слышно всхлипнул и помотал головой. — Я... я слышу его, Чарли, понимаете, — прошелестел он. — Эяль зовет меня, пока я развлекаюсь тут, он чувствует меня, понимаете, он совсем близко, а я не иду к нему, я... пятьсот лет искал его, а теперь остановился в одном шаге, вы понимаете, Чарли, я не могу, не могу... — Равид снова зашелся всхлипами, и Чарли, притиснув его к себе, вышагнул из-за двери. Удовольствие отступало, и на его место закрадывалась совершенно неприятная липкая смесь стыда и ревности. — Тогда… — выдавил он из себя, отчаянно пытаясь удержаться в ясном уме. — Ведите, Равид, давайте уже отыщем вашего брата. Равид выпорхнул из его объятий в ту же секунду. Словно подчиняясь неосторожно брошенному «Ведите», он, не оглядываясь на Чарли, уверенно направился к малой гостиной, шагая так быстро, уверенно и бесшумно, словно ему с самого начала не требовалась помощь. Он задержался на полмгновения перед тремя совершенно одинаковыми, как их помнил Чарли, дверьми, ведущими в комнаты с коллекцией артефактов; замер — и тут же развернулся к самой дальней и указал на нее. Чарли покачал было с сомнением головой: там располагалась библиотека, куда он сам давным-давно протоптал тропку, а украшения следовало разыскивать в двух других… Но Равида вело чутье, о возможностях которого Чарли не мог и помыслить, и ему оставалось лишь довериться. Он шагнул следом, мягко оттесняя нетерпеливого инкуба от заветной двери, и сам взялся за ручку. Запирающие чары, затянувшие дверь нефтяной тонкой пленкой, расползлись в стороны, узнав его, и Чарли, второй рукой обхватив Равида за запястье и потянув, вошел внутрь. Едва переступив порог, Равид выпорхнул на середину комнаты, не дожидаясь, пока Чарли зажжет светляка. В секунду окинув взглядом высокие книжные шкафы, занимавшие три стены из четырех, но заполненные не более чем наполовину, он уверенно развернулся к письменному столу, в один широкий шаг переместился к нему и открыл один из ящиков. Изнутри раздался короткий шорох, будто от пробравшейся внутрь мыши, и изнутри будто само прыгнуло Равиду в ладонь кольцо. С какой-то беспомощной растерянностью Чарли наблюдал, как небрежно, не глядя тот швыряет подменное кольцо и задвигает ящик, вовсе не заботясь о шуме, не отрывая взгляда от находки. Когда Равид поднял наконец глаза, они снова блестели от слез, но на сей раз — совершенно определенно от счастья. Он, сложив ладони лодочкой, сжал кольцо и приложил к груди; его губы прыгали, и сам он едва мог удержаться на месте. — Спасибо, — прошептал он, — спасибо, спасибо, чудесный, чудесный Чарли! — А затем он вдруг перешел на незнакомый язык, и Чарли понял, что говорят уже не с ним. Он оглянулся, пытаясь найти глазам и разуму дело, способное отвлечь от какого-то незнакомого чувства, тяжело ворочающегося в груди. Скользнул взглядом по одному из шкафов, из которого накануне позаимствовал книгу, и с досадой обнаружил на ее месте зияющий темный провал. Гэри, треклятый зануда, так упорствовал в стремлении отобрать ее и возвратить на место, а сам даже не донес до библиотеки. — Равид, — тихонько позвал он. — Нам пора. Прошу вас, отложите радость встречи до дома, мы и так задержались здесь. Равид, совершенно забывшийся было, встрепенулся и торопливо кивнул. Чарли развернулся и вновь направился к черному ходу. Семя, пролитое несколькими минутами ранее, остыло и уже неприятно склеивало нежную кожу и кажущуюся жесткой теперь ткань кальсон. Радость близости ушла, и на ее месте окончательно обосновалась гнетущая пустота.

***

К удивлению Чарли, они добрались до дома без приключений. Почти сразу поймали запоздавшего ночного кэбмена, который смердел за десять футов дешевым спиртным, но без разговоров довез их на Уолфрей и даже содрал всего полсоверена; поднялись на пятый этаж, к апартаментам Равида, и неловко замерли у дверей. — Я прошу вас, — начал наконец Равид, подрагивая и вертя в руках кольцо, на которое он смотрел больше и чаще теперь, чем на Чарли. — Я прошу вас сейчас уйти к себе. Я боюсь, вам не стоит с ним пока встречаться. Он будет... — Я понял, — коротко ответил Чарли, выпрямляя спину и кивая. — Я... рад за вас, Равид. Очень. Он надеялся, что голос выйдет хоть немного приязненным. Надеялся — но вспоминал рисунки Равида с танцующим безликим юношей, и слезы, с которыми он принимал ласки, и полный отчаянного восторга крик «Эяли!» в постели. Чарли был рад, что хотя бы один уголок рта, парализованный после происшествия с полчищем крыс, не дрожит. Равид искал брата пять сотен лет. И теперь вернул его себе... А Чарли здесь больше не оставалось места. Он развернулся на каблуках и зашагал к лестнице. Позади него хлопнула дверь комнаты Равида, и отчаянно захотелось обернуться; Чарли подавил этот порыв. Секундой спустя в спину ему ударил поток горячего воздуха, такой сильный, что иного мог бы сбить с ног. А следом из-за двери явственно послышался грохот упавшего тела. Нет. Двух тел.

***

Равид Эяль дремал, раскинувшись в ворохе подушек, утомленный, наконец насытившийся... до безумия прекрасный. Черные кудри разметались мягкими текучими волнами, смуглая кожа, нежная, как лепестки жасмина, золотилась в свечном неярком свете; подрагивали изредка темные веера ресниц, а приоткрытые алые губы одним своим видом взывали прикоснуться к ним своими — даже сейчас, после долгой, очень долгой любви, Равид хотел целовать его снова и снова. Но не хотел тревожить, а потому лишь любовался, лежа рядом и переводя дух. Смотрел на любимые руки, увитые многочисленными золотыми браслетами, и на вздымающуюся грудь, на безмятежное лицо и нежные бедра, которые совсем недавно так крепко сжимал своими. Эяль был здесь, его ненаглядный, его драгоценный Эяль; от одного осознания, от одной близости Равид готов был воспарить и рассыпаться искрами. Но лежал тихо, едва шевелясь; берег остатки сил, которыми так щедро делился с братом. Крупицы, которых хватало сейчас едва-едва на то, чтобы не забыться мертвым сном... Зато Эяль был рядом, довольный и умиротворенный. Поначалу он даже не выпускал Равида из объятий, сжимал так крепко, так нежно, что перехватывало остатки дыхания. Потом, когда лежать на ковре стало жарко, отпустил — и все равно был рядом. Кажется, Равид ссадил себе кожу на спине — там, где лопатки терлись о ковер. Кажется, на запястьях, где Эяль его держал, начинали наливаться чернотой синяки; кажется, щипало следы от укусов на плечах и груди, зад саднил, а на бедрах засыхали потеки липкого семени... Он не задумывался. Это было неважно. Разве что голод вновь начал беспокоить, поначалу исподволь, затем, когда схлынула первая волна чистого счастья — в полную силу. Равид щедро отдавал свою силу оголодавшему брату, оставляя себе лишь мелкие искры, и их хватало едва-едва. Он мог бы сейчас упасть и забыться сном — в тепле и уюте, под боком любимого братика, как когда-то совсем давно — но мог не проснуться после этого несколько дней и оставить Эяля совсем одного в совершенно новом мире. Нет, нельзя было допустить подобное. Но и набраться сил Равид мог сейчас, лишь спустившись на третий этаж — к Чарли, который уходил вчера со странно печальным, нечитаемым лицом, который мог быть сейчас еще на службе... или нет — Равид совершенно потерял счет времени. К Чарли, который так щедро делился с ним всем чем мог и которого он так бессовестно использовал, робко и едва слышно намекнула человеческая его половина. Но на стыд не было сил. Голод и усталость велели спускаться вниз, гнали кнутами и манили сытной едой. Чарли ведь сам предлагал; Равид ведь не возьмет лишнего. Если Чарли не прогонит, конечно, бесстыдника, прелюбодействующего с единоутробным братом... Возможно, шепнул голосок в голове, Чарли все же пожалеет его, голодного и ослабшего, как это уже было, позволит побыть рядом еще немного, набраться сил. Ведь Чарли не похож на других колдунов. Он добрый. Равид еще раз взглянул на Эяля, такого прекрасного в своей безмятежности. Подняв руку, невесомо коснулся его виска и щеки, провел по плечу и ключице. Как не хотелось оставлять его здесь одного — даже совсем ненадолго. Слишком много столетий они провели в разлуке, чтобы теперь расставаться еще раз... Но — было необходимо. Равид поднялся на неверных, дрожащих ногах. Окинул плывущим взглядом комнату, примериваясь: пусть с горечью он сейчас оставлял брата, но точно не беззащитным. Охранные чары обещали отнять остатки сил — но оно того стоило. Эяль будет в безопасности, и это главное. Закончив простое, такое знакомое плетение, Равид едва не рухнул обратно на пол — едва успел упереться ладонью в стену. И уже готов был выйти в коридор, когда понял, что не стоит этого делать нагим. Чтоб натянуть шальвары и рубашку, чуть подранную любимыми руками, ушло, наверное, пять минут, если не больше; когда Равид снова поднялся, его слабо, но уже ощутимо пошатывало. Оставалось лишь спуститься на два этажа, сказал он себе, вновь прикипев взглядом к Эялю. На это определенно хватит остатков сил... Наверное, хватит. Может быть. Он едва не заснул на первом же лестничном пролете, а затем на втором: глаза слипались, ноги не держали, лишь ноющие и саднящие ранки слегка приводили в чувство. Но до третьего этажа Равид добрался все же каким-то чудом. Словно почтовый голубь, проведший в пути долгие недели, измученный, но ведомый единственным инстинктом... И пускай этим инстинктом стал голод — ему было уже плевать. Робко постучав, Равид вдруг осознал, какая у Чарли хорошая дверь. Широкая, крепкая, из прохладного гладкого дерева. На нее можно было опереться со всем удобством и даже прислониться, закрыв на секунду глаза, и так подождать, пока Чарли не выйдет, или пока не придет с работы, или... — ...то такое? Равид приоткрыл глаза, когда осознал, что прижимается уже не к двери, а к теплой груди в простой жестковатой рубашке; что за талию его придерживают, не давая упасть, знакомые крепкие руки; что темная, тягучая, словно патока, чужая аура мягко кутает, подпитывая и баюкая. — Чарли... — выдохнул он и еще на мгновение провалился в дремоту. На этот раз он открыл глаза уже в спальне, сидя на такой знакомой уже кровати; голод его притупился, и на смену ему понемногу приходило умиротворение. Чарли сидел рядом. Он не успел еще даже избавиться от жилетки, а рубашка была заправлена в брюки — по всей видимости, он совсем недавно вернулся со службы; Равид блаженно выдохнул, осознавая, что успел вовремя — и в то же время от мысли, что он даже не дал Чарли отдохнуть, кольнуло совестью. А тот одной рукой невесомо придерживал его за запястье, а другой протягивал чашку с пахнущим травами дымящимся чаем. — Возьмите-ка, мой дорогой, — сказал он, как только заметил, что к Равиду вернулось ясное сознание. — Это укрепляющий сбор. Я хочу, чтобы вы его выпили... Ваше состояние меня беспокоит, того и гляди вы из моей кровати отправитесь прямиком на мой рабочий стол. Мне, знаете, будет обидно, что причиной тому послужил не я. Голос его был шутлив, но взгляд оставался странно обеспокоенным. Он скользил по лицу Равида, по рукам... Должно быть, Чарли замечал следы, которые оставил Эяль; по-видимому, ему было неприятно. Конечно же, да. Для воспитанного и целомудренного юноши дикостью должна была стать сама мысль о подобной близости братьев. Это было в человеческой природе, изменить которую — как и отношение к себе — Равид не мог. Теперь он, вероятно, стал для Чарли низшим, грязнейшим из всех существ, чудовищным и развращенным... — Равид, мой хороший, да у вас все лицо обветрено, — сказал вдруг тот. — Неужто вы сумели попасть в летнюю бурю в конце зимы? Равид осторожно коснулся собственной щеки. И правда, кожа подсохла и грозила вот-вот сшелушиться. — Это не буря... — начал он и осекся, улыбнувшись про себя: разгневанный братик в самом деле напоминал жаркий пустынный шарав**. — Это Эяль... Он марид по отцу, а мариды суть воздух и ветер. Оттого это все... — Он снова замолк, заметив, что Чарли смотрит куда-то в ключицу. Ворот рубашки, как оказалось, съехал вбок, открыв темный, яркий след от укуса на плече. Рядом с ним, у самой шеи, был еще один, который не получалось разглядеть, скосив глаза, однако под взглядом Чарли Равид ощущал его еще острее. — Не отвечайте, я понимаю, что эти следы вы получили в той же буре, — негромко сказал Чарли, явно заметив его замешательство. — Друг мой, простите мне мою бестактность, но я попрошу вас снять рубашку. Вам эти следы, может, покажутся безобидными, но я слишком хорошо знаю, как опасны бывают даже крохотные ранки. Он поднялся и вышел в гостиную, а Равид нерешительно вцепился в ворот рубахи. Его вдруг охватило смущение, и показать Чарли, сколько еще подобных следов оставил Эяль, он не мог решиться. Таким его и застал Чарли, когда вернулся в спальню с каким-то ящичком в руках. — Ну нет, строптивый вы мой, я же не шутил! — С этими словами он, отставив ящичек на кровать, схватил за полы рубахи Равида и сдернул ее одним резким движением. Он зажмурился, боясь даже вдохнуть, и вдруг остро ощутил и ссадины на лопатках, и укусы, и синяки с царапинами, оставленные на ребрах — все, чем Эяль так щедро метил его, будто бы наказывая и присваивая. Все, что Равид носил бы с гордостью сам, но боялся показать Чарли. Страшно было открыть глаза. Равид прекрасно слышал, как участилось дыхание Чарли, и боялся теперь увидеть, как беспокойство на его лице сменяется брезгливостью и гневом. Боялся узнать, что больше не мил, но противен. Мягко скрипнул и чуть прогнулся матрац. Что-то щелкнуло, зашуршало, потом Чарли вдруг оказался совсем близко, и Равид сжался, боясь того, что последует дальше... — Вы говорили, что отцом вам приходится ифрит, — раздался у самого уха голос Чарли, негромкий и чуть прерывистый. — Пусть так. Но сейчас вы в человеческом теле, столь же хрупком, столь и прекрасном. Будьте к нему бережны в следующий раз. А пока что позвольте о вас позаботиться... Прохладные шершавые пальцы коснулись ключицы — осторожно и даже... с нежностью? А потом пропали, что-то щелкнуло вновь, запахло топленым жиром и травами, и пальцы вернулись, нанося на кожу Равида какую-то странную мазь. — Я сам варил этот состав, — негромко подал голос Чарли, и он с опаской приоткрыл глаза. — Ничего сверхъестественного, только аконит, прополис, тимьян и мята. Эта мазь быстрее залечит вам повреждения, и я буду спокоен. Не бойтесь меня, мой хороший, я постараюсь трогать вас осторожнее. Лицо Чарли оставалось сосредоточенным, он напряженно сжимал губы, но пальцы его порхали по коже Равида совершенно невесомо и бережно. Он медленно, одну за одной смазывал каждую царапину и каждый укус. Добрый, милый, такой заботливый даже к тому, кого должен был выгнать с проклятьями; к тому, кто так бесчестно и бессовестно пользовался им снова и снова, ничего не предлагая взамен. Глаза защипало от осознания собственной жадности и чудовищности, и Равид, сам того не желая, протяжно всхлипнул. — Что такое? — в ту же секунду обеспокоенно вскинулся Чарли, заглядывая ему в глаза. — Болит? Я что-то задел? Равид отчаянно замотал головой. — Простите меня, простите, о Чарли, — зашептал он, снова зажмуриваясь, только бы не видеть такого невыносимо сочувственного взгляда. — Я опять использую вас, как последний бесстыжий иблис, я столько раз уже вас использовал, ничего не отдав в уплату, а вы все равно так добры ко мне, так несправедливо добры... — Ну, полно вам, мой хороший, — перебил Чарли, и руки его легли на плечи Равида и аккуратно сжали. — Нашли время говорить о каких-то платах. Дайте-ка мне лучше вашу спину. Равид наклонился, сдвинув волосы вбок, и Чарли, втянув носом воздух, принялся растирать мазью его лопатки — нет, даже не растирать, а трепетно прикасаться, как к чему-то драгоценному. Это было так хорошо, так волшебно, что у Равида по плечам побежали мурашки, и он задрожал. — Я... Я... — попытался начать он, давясь воздухом и нервно перебирая пальцами пряди волос. — Вы дарите мне свои силы и время, вы практически пошли на преступление ради меня, а я только беру как должное и использую вас раз за разом... Мне так стыдно! Я в таком долгу перед вами за Эяля и за себя... Скажите, чего вы хотите в уплату? От золота вы отказались, но, может, вам нужны артефакты? Любые, что есть в моей лавке, только скажите — будут вашими! Браслеты, заговоренные на удачу? Перстень, который позволяет никогда не пьянеть? Что угодно... Чарли вдруг провел руками выше, к затылку Равида, несильно надавил пальцами, растирая, поглаживая, и по коже вдруг прокатилась колкая горячая волна мурашек, и Равид подавился словами и невольным стоном. — Не нужно, нет, — снова шепнул Чарли, разбирая волосы на затылке Равида на отдельные пряди. — Я не стану требовать с вас никаких долгов, слышите? Он снова плетет косу, осознал вдруг Равид. Даже это делает для него, а он сам... блаженствует, бесстыжий и неблагодарный. — Хотите, я стану переводить вам книги? — робко предложил он, поводя плечами. — Я могу читать на многих старых языках, только скажите, что именно, и... Чарли не ответил; вместо слов он легонько потянул Равида за косу, отчего снова перехватило дыхание. — Вы чересчур напряжены и беспокойны, — сказал он наконец, едва не прижавшись грудью к спине Равида. — Перестаньте, прошу вас, не нужно. Я не для того помогал вам, чтобы потом что-то требовать... Будь на месте Чарли другой колдун, Равид бы уже подумал, что тот набивает цену; с любопытством выжидает, что же еще этот жалкий инкуб, который дрожит от восторга, когда его тянут за волосы, сможет предложить. Но какая-то темная, гадкая часть его уже осторожно задавалась вопросом: а вдруг и Чарли такой же? Вдруг он тоже только и ждет, когда Равид предложит нечто более ценное? Вдруг его доброта — это маска, коварный морок? Чарли молчал и только поглаживал его плечи, мягко надавливая. Что же, был только один способ выяснить. Развеять сомнения — или обречь себя на наказание за собственные несдержанность, глупость и длинный язык. — Или, если вы скажете, я пойду к вам в услужение, — едва слышно выдохнул он, опустив голову и внутренне содрогаясь всем своим существом. — На семь лет. В следующее же мгновение пальцы Чарли на плечах Равида сжались, словно клещи, а в спину плеснуло мертвящим холодом, какого Равид не ощущал еще никогда. — Вы, должно быть, совсем лишились рассудка, мой дорогой, раз говорите такое, — прошептал — нет, просвистел по-змеиному Чарли. — Вы думаете, я не помню про вашего бывшего хозяина, который запер вас в сокровищнице и оставил на память эти шрамы? Думаете, я не могу домыслить, отчего вы так боитесь чернокнижников? И теперь вы добровольно хотите пойти в новое рабство? Вы... вы за дурака меня держите, за злодея или за обоих? Равид замер, боясь дышать. Чарли же развернул его за плечи к себе и добавил, глядя в глаза немигающим прозрачным взглядом: — Забудьте, сей же час забудьте всю эту чушь, что мне наговорили. И думать не смейте, что можете вот так взять и предложить себя кому-то. Тем более... тем более мне. Видит Бог, я меньше всего на свете желаю, чтобы мои руки причинили вам хоть какой-нибудь вред, но еще хоть слово подобных глупостей от вас — и я бы надавал вам пощечин, чтоб привести вас в чувство. Потому что ни одно разумное существо в ясном сознании не сказало бы подобного. — Он тяжело вздохнул, опустил глаза и глухо добавил: — Конечно же, я не смог бы вас ударить. Вы и без меня сегодня натерпелись. Словно очнувшись, Чарли разжал пальцы. Опустил голову и прижался лбом к плечу Равида — и только тогда он выдохнул. Сердце колотилось как бешеное, и он дрожал теперь уже весь. — Простите меня, — пробормотал вдруг Чарли, — за несдержанность, за вспыльчивость... Я ведь мог отшутиться, верно? Мог убедить вас спокойно, без злости... Я, кажется, среагировал чрезмерно, я напугал вас, мой хороший? Простите меня... Равид осторожно поднял руку, пригладил вихры на его виске. — В-все хорошо, — сказал он, сам себе сейчас не доверяя. — Все хорошо, о Чарли, не вините себя. Я, наверное, правда круглый дурак, раз предположил... такое. — Может, и дурак, — ответил Чарли, подумав, — но насчет круглого я сомневаюсь. Вы, мой любезный друг, дурак длинный и угловатый. И Равид вдруг ощутил, как дергается щека, которой Чарли прижался к его плечу. Чарли, кажется, улыбался — и Равид не сумел удержать слабую ответную улыбку. — Нам нужно сейчас закончить с вашими боевыми ранами, — напомнил Чарли, подняв голову. Из глаз его пропало то пугающее отрешенное выражение, и он больше не излучал холод — и уже от этого Равид был по-настоящему счастлив. — Но мы же закончили, — заметил он, дернув плечом. — Я посмею уличить вас во лжи, — наклонил голову тот. — Вы обнажились выше пояса, но я не знаю, что вы прячете от меня под кальсонами. — Это шальвары, — машинально поправил Равид. — И... по правде сказать, вы уже видели меня без них и все примерно представляете. — Неплохо, — Чарли дернул уголком рта в подобии усмешки. — Как я понимаю, демагогию также изобрели до вашего рождения. Но вы ведь понимаете, что я вытряхнул вас из рубашки, так что могу вытряхнуть и из шальвар. Но, полагаю, вам от этого станет еще более неудобно? Равид заморгал, мгновенно краснея. В этих был несомненный резон, но показывать ему даже царапины и укусы было стеснительно, а уж все остальное... — Прошу вас, это абсолютно не стоит того, — попытался отговориться он. Чарли приподнял брови с явным недоверием; Равид вспыхнул — жаром плеснуло от кончиков ушей до самой груди. — Прошу, не стесняйтесь, — неожиданно мягко сказал тот, беря его за подбородок. — Ведь я все-таки доктор. Какой есть, но... За годы службы я видел разное, и вы вряд ли сможете чем-то меня удивить. Равид опустил голову. Взялся за застежки шальвар и снова замер. — И... — Чарли поднялся с постели и отвел глаза. — Ответьте еще на один вопрос. Вы ведь ложились со мной в постель не из чувства долга? Не в благодарность за то, что я вам помогал? — Нет, нет, что вы! — Равид торопливо замотал головой. — Да, я виноват перед вами, что не сразу признался в истинной цели, с которой пришел, но... все, что было потом, случилось только из-за того, что вы понравились мне! — И... — Чарли замер и заметно напрягся. — И не потому, что вы в обмен на постельные утехи хотели вернуть себе перстень? — Нет! — снова воскликнул Равид. — Совершенно точно. Если бы я имел такую цель, я бы возлег на вас и пытался задушить. Как тех... — Он ойкнул, осекшись, но Чарли, кажется, нисколько не обратил внимания на его оговорку. — Значит, мне можно не считать себя презренным сластолюбцем, который попользовался вами против вашего желания, — с явным облегчением сказал он. — Друг мой, я ведь попросил вас раздеться, разве нет? Равид, так и не убрав руки с пояса, поднялся на все еще подрагивающие ноги, глубоко вдохнул, унимая поднявшуюся внутри дрожь, и, расстегнув шальвары, сбросил их к ногам. И повернулся спиной. Он чувствовал, как Чарли смотрит, внимательно и испытующе, туда, где саднило и жгло сильнее всего. Чувствовал, как сердце снова заходится и жар приливает к щекам. — Мне кажется, — чуть дрогнувшим голосом сказал Чарли, — нам обоим будет удобнее, если вы ляжете. — Я запачкаю вам постель, — бесцветным голосом сообщил Равид, не поворачивая головы. — Не беда, я знаю дорогу до прачечной, — все так же невозмутимо прозвучало в ответ. Равид хотел было возразить еще как-нибудь, но непоколебимая уверенность в голосе Чарли убеждала не делать этого. Сейчас он был еще слаб, и, даже если бы начал спорить, Чарли все равно мог бы вертеть им как угодно... Он покорно лег на постель, уткнувшись лицом в подушку. Безропотно приподнял бедра, дав просунуть под них вторую. Осторожно развел колени. — Я надеюсь, не мне вас учить, какие малоприятные вещи могут последовать за столь... неосторожными физическими сношениями? — негромко спросил Чарли, усаживаясь рядом с Равидом. Его прохладная ладонь опустилась на бедро, и по нему, а следом по всему телу побежали мурашки. — Если вы о дурных болезнях, то к нашему виду они, хвала небесам, не пристают, — глухо пробормотал он в подушку. Чарли рассматривал его, прямо сейчас, пристально и внимательно, прямо между ягодиц, и от стыда хотелось сгореть, оставив после себя только золу и уголья. — Вовсе не о них, — Чарли взялся за его бедра, осторожно надавил, понуждая раздвинуть их шире, и Равид глухо заскулил, закрыв глаза. — Я говорю о разрывах тканей, которые неизбежно наступают, если сношаться неразумно и агрессивно. — Эяль не агрессивный, — запальчиво вскинул голову Равид и тут же опустил ее обратно — Чарли провел пальцами по самому истерзанному и чуть надавил. — Он... очень ласковый, понимаете? Он нежен со мной. Просто... — Он замялся, стиснув зубы, когда Чарли надавил еще. — Он был очень голоден и очень зол, а я соскучился и был виноват перед ним. Вот и все... — Что же, крови я не наблюдаю, и это хорошо, — словно пропустив мимо ушей все оправдания, продолжил Чарли. — Но я не могу ручаться, что здесь нет крохотных надрывов, который я не могу увидеть глазом. Боюсь, вы возненавидите меня за это, но мне придется снова использовать мазь. — П-прямо там? — запнулся Равид, неосознанно пытаясь отползти от Чарли, но тот крепко, хоть и бесконечно аккуратно, держал его за бедра. — Я буду крайне осторожен, — вместо ответа пообещал Чарли. — Не бойтесь, мой хороший. Равид крепче вцепился в подушку и сдавленно заскулил. Он и подумать не мог, что будет так сильно желать сгореть от стыда — и сильнее с каждой минутой. Казалось бы, еще пару дней тому назад он на этой же постели был готов отдаться Чарли без промедления и подготовки, а теперь снова лежал, бесстыдно и унизительно отставив зад, и готов был провалиться сквозь землю при одной мысли, что сейчас внутри него окажутся пальцы. Всего лишь. И то — для его же пользы... Чарли снова щелкнул крышечкой банки с мазью. Равид зажмурился, как будто это могло спасти его от позора; секундой спустя натертой, саднящей кожи меж его бедер коснулось прохладное и вязкое. Он всхлипнул. Всхлипнул и, сам того не желая, подставился еще сильнее. Чарли водил пальцами аккуратно и совершенно бесстрастно, но от одних только этих легких движений в груди и животе снова расцвели робкие искры неприкрытого вожделения — будто бы Равид не занимался любовью уже много часов подряд. От одних только касаний между ягодиц он вздрагивал, ерзал и охал, отчего Чарли крепче прижимал его второй рукой за бедро и успокаивающе бормотал. А потом его пальцы, кажется, сразу два, щедро покрытые мазью, скользнули внутрь, и Равид ахнул; в ожидании нового болезненного жжения хотелось сжаться вокруг, может быть, даже вытолкнуть их, но измученные мышцы не слушались. Впрочем, и боли не было, вдруг осознал он. Только тянуло немного и... Чарли толкнулся глубже, двинул рукой, размазывая вязкую мазь, и Равид не смог сдержать постыдного стона. Желание уже не пробивалось робкими искрами, а ровно согревало, и он, сам едва осознавая, что делает, дергался, то ли пытаясь уйти от прикосновений, то ли желая получить их еще. Пальцы Чарли пропали, затем вернулись с новой порцией мази и теперь скользили внутри еще лучше; Равид закусил подушку, давя неуместный стон. Ему было жарко, он хотел, чтобы эти движения, так похожие на ласку в любовной игре, продолжались еще и еще, хотел... — Вот и все, мой дорогой, — раздался вдруг голос Чарли и убрал руку вовсе. Равид протестующе вскинулся, не понимая, почему тот остановился, почему бросил его возбужденным и неспокойным. — Теперь я буду не так сильно о вас волноваться. Вас вообще не волнует, что вы творите со мной, хотел крикнуть ему Равид, но собственный рот не слушался. Да и все остальное тело — он не в силах был даже перевернуться на спину, чтобы показать, как сильно желает, чтобы Чарли продолжил. Чарли же вместо этого взял его за плечо и развернул лицом к себе. — Я совсем вас измучил? — обеспокоенно спросил он. Взгляд его скользнул по груди Равида, где ранки уже начали затягиваться, по животу, еще ниже... — Ох. Мой хороший, вы... — Д-да, — снова зажмурившись, выдавил Равид. — Если вам это неприятно, я... — Что вы, — сбившимся голосом оборвал его Чарли. Он снова дышал чаще и мельче, и рука его на плече Равида дрогнула. — Что вы, мой прекрасный... Если вы не желаете, я тотчас отступлюсь, но, Боже правый, позвольте мне, просто позвольте помочь! Равид застонал сквозь зубы, запрокидывая голову, выгибаясь всем телом. Только слепец или безумец не смог бы понять, как сильно ему хотелось, чтобы Чарли снова оказался между его ног; только слепец или безумец не смог бы увидеть, как стыдно ему от собственных желаний. Равид не успел осознать, когда Чарли снова устроился на кровати — как был, одетый, не сняв даже жилетки. Равид едва успел ощутить, как его ягодиц касается шершавая брючная ткань, когда между ними снова скользнули пальцы. Снова два — но и этого оказалось достаточно, чтобы вскрикнуть и закрыть лицо руками. Чарли ласкал его безошибочно точными короткими движениями, от которых под кожей рождались и рассыпались по всему телу искры удовольствия, и Равид едва сдерживал стоны и всхлипы. Чарли окутывал его своей силой, и Равид пил ее бесстыдно, впитывал всем своим существом. А затем Чарли принялся ласкать его второй рукой, сжимая и поглаживая в том же уверенном ритме, и Равид взвыл, не сдерживаясь. Он не думал, что после такой долгой любви с Эялем сможет так быстро возжелать вновь. Не думал, что бывает разом так стыдно и так хорошо. Не думал, что... Чарли не произносил ни слова, только загнанно, часто дышал. Брюки его топорщились, не скрывая того, как сильно он желает Равида. Чарли мог бы, не меняя позиции, расстегнуть их, подхватить его под бедра и взять по-настоящему, пусть даже жестко, быстро и немного больно — но более всего он сейчас хотел именно этого. Возможно, Чарли думал о том же самом, но... он все еще был слишком целомудрен, чтобы так поступить. И от этого Равид снова и снова закрывал лицо руками, чувствуя себя грязным и развращенным; а потом Чарли как-то особенно хорошо двигал рукой, и он вскрикивал, забываясь, и метался по кровати. Он не осознавал, сколько времени прошло — пара мгновений или целая ночь. Просто в один момент Чарли склонился над ним, не прерывая ласк, и прихватил зубами кожу на плече, совсем рядом с меткой, оставленной Эялем — и больше Равид не ощущал ничего, кроме пожирающего его пламени. Когда схлынул абсолютный восторг и в голове прояснилось, Равид, не открывая глаз, нащупал рубашку Чарли и потянул за нее раз, потом еще раз. Бессвязно заворчал, дергая бедром; только тогда до того, кажется, дошло, чего хотел Равид, и он подполз ближе. Равид тянул его на себя, пока Чарли не устроился на коленях над его животом, а затем дернул застежки на его брюках и скользнул рукой внутрь. Чарли ахнул, хватаясь за изголовье кровати, и уронил голову, едва не столкнувшись со лбом Равида своим. Он держался добрых несколько минут, пока Равид ласкал его; он смотрел помутневшими от желания глазами, облизывал губы, не решаясь склониться и поцеловать, и крупно неровно дрожал, выдыхая с едва слышными стонами. Сейчас он был еще красивее, чем обычно — распахнутый, сбросивший привычную невозмутимость, открытый и охваченный желанием. Равид не мог отвести от него взгляда. Не мог насмотреться. А потом ноги перестали его держать, разъехались, и он застонал чуть громче, крупно вздрагивая и выплескиваясь на руку Равида и его живот. ...Он слишком быстро пришел в себя и поднялся, поправляя на себе одежду; слишком долго возился в ванной, откуда вернулся в одном исподнем и с влажным полотенцем в руках; слишком нежно вытирал живот и бедра Равида; слишком влюбленно смотрел ему в глаза. Но потом все же сделал то, чего Равиду хотелось больше всего: лег рядом, вернув на место подушки, и обнял. — Равид, вы... — начал он севшим голосом, прокашлялся и попробовал снова: — Вы самое прекрасное существо на свете. Я просто хочу, чтобы вы это знали. Равид бы, конечно, поспорил. По его разумению, самое прекрасное существо на свете ждало его наверху, дремало в горе подушек. Но эти слова отчего-то так пронзительно отозвались в груди, что возражать не хотелось; Равид лишь уткнулся лбом в плечо Чарли и блаженно выдохнул. — Вы однажды сказали, что в Бирмингеме вас держит лишь одно дело, — продолжил тот чуть тише и глуше. — И теперь, когда оно исполнено... когда вы нашли брата... вы вдвоем свободны и можете отправиться куда угодно. Домой... или в Самарканд, например. Равид застыл. Он не понимал, куда клонит Чарли, а может, сам себе запрещал понимать. — Это значит, что больше я никогда вас не увижу, — продолжил тот. — Мне так горько это осознавать... но, может, для вас это к лучшему. Вы нашли своего брата, вы любите друг друга, вы будете счастливы вместе. — А как же... — безголосо вклинился Равид. — Вы говорили, что я нравлюсь вам, да... — Чарли погладил его по плечу и грустно улыбнулся. — Быть может, это побочный эффект вашей привязанности к кольцу, и вы скоро меня позабудете. Это пройдет, не сомневайтесь. Он замолк, покусывая губы. Равид молчал тоже, хотя в глубине души хотелось кричать, бушевать, как Эяль — настолько больно били слова Чарли. — Просто... — Тот вздохнул, шумно и печально. — Я тоже привязался к вам за эти дни и, наверное, я в вас влюблен. И это глупо и жалко прозвучит, но я точно знаю, что больше никогда в жизни не встречу такого же, как вы. Потому... прошу, останьтесь еще ненадолго. Позвольте запомнить вас. Я клянусь, что не стану претендовать на вашу любовь. Я просто хочу совсем немного побыть с вами. Как друг. Если вы мне позволите. Он говорил еще что-то, гладил Равида по голове и плечам, сам того, вероятно, не осознавая, и прижимал к себе. Его слова были абсолютно резонны... скорее всего — слишком хорошо Равид помнил, как закончилась его прошлая влюбленность в человека. Да, скорее всего, Чарли был совершенно прав. Но почему от его слов было так больно в груди, что слезы катились из глаз, не переставая?