Сосед-некромант

Чарли Господин Джеймс Фитцпатрик принадлежал к одному из тех сословий, представители коих попадали на резекторский стол к Чарли крайне редко и при не самых согревающих душу обстоятельствах. Нельзя было сказать точно, происходил он из промышленников, аристократии средней руки или же всего-навсего из торговцев. Сейчас он был гол, как при рождении, а его одежда неопрятной стопкой лежала на соседнем столе. Вполне вероятно, имя господина Фитцпатрика некогда мелькало в прессе, но Чарли не имел склонности запоминать такие мелочи, как имена, которые публикуют в утренних газетах. Зато он мог с уверенностью сказать, глядя в разверстое брюхо покойного, что при жизни тот не привык отказывать себе ни в обильной пище, ни в алкоголе — скромных радостях, которые может позволить себе зажиточный человек. Желудок его был так велик, что смог бы вместить в себя, наверное, целый свадебный пирог для небольшой деревушки из Нагорья или воды столько, что опытный путешественник по пустыне продержался бы на ней почти неделю. Будь у Чарли время и желание, он с интересом изучил бы истории, которые могли поведать о собственном владельце различные органы, покоящиеся внутри этого объемистого живота. Однако сейчас его не интересовало ровным счетом ничего, кроме желудка и его содержимого, которое малоаппетитно булькало в перегонной колбе на столе, сдобренное кислотой и цинковой стружкой. — Не самое приятное зрелище, — констатировал коронер Сэмюэлс, который стоял у ближней стены. Он быстро взглянул на колбу с отводной трубкой, перевел взгляд на распахнутое брюхо господина Фитцпатрика и вновь прислонился к стене. Его лицо, и так не отличавшееся с самого утра здоровым оттенком кожи, побледнело еще сильнее, как будто Сэмюэлс старался мимикрировать под кафельную плитку. Обычно он не был столь нежен, меланхолично отметил про себя Чарли, поправляя спиртовую горелку под газоотводной трубкой. Сэмюэлс, насколько ему было известно, бестрепетно осматривал и разбухшие от воды трупы утопленников, и переломанные после падений с высоты, и истерзанные животными или убийцами. А Чарли готов был поклясться, что его вскрытие уж точно аккуратнее, чем работа всяческих душегубов. Хотя, скорее всего, в столь чувствительном состоянии Сэмюэлса виноваты были не трупы. — Если позволите совет, мой дорогой, то я бы порекомендовал вам впредь не злоупотреблять шотландскими традиционными блюдами накануне вскрытия, — сказал Чарли, стараясь звучать как можно мягче. Не все люди одинаково приязненно воспринимали, когда он указывал на их неумеренное увлечение его родной кухней, основу которой составляли виски и пиво; люди в состоянии похмелья воспринимали замечания хуже всего. Сэмюэлс, впрочем, только досадливо и несколько болезненно поморщился. — Простите великодушно, но этот господин не предупредил, что соберется помереть сегодня ночью, — процедил он, извлекая из кармана платок и промакивая лоб. — Или что любящие родственники приправят белым мышьяком его ночной перекус? — уточнил Чарли. Он, в свою очередь, извлек из выдвижного ящика часовое стекло, протер его о рубашку и приставил к выходному концу трубки. — Так или иначе, да, — медленно кивнул Сэмюэлс. — Я сочувствую вашему состоянию, уважаемый господин коронер... — Чарли вдруг понял, что за годы работы так и не запомнил его имени. Коллеги панибратски называли Сэмюэлса «Гилли», но какое имя они так сокращали — Гилмор, Гилберт или, к примеру, Гиллиан — оставалось для Чарли тайной. — Сочувствую от всей души, насколько ей это свойственно. Но на вашем месте я бы подошел сюда и понаблюдал за результатами эксперимента своими глазами. В конце концов, мне совершенно все равно, отравился этот господин «наследственным порошком» или нет, я и так могу вам сказать, что он умер, захлебнувшись собственной рвотой. А вот были ли к его кончине причастны его наследники — это исключительно ваш интерес. Сэмюэлс с глухим вздохом подошел к столу и, опершись на него обеими руками, взглянул на часовое стекло, что Чарли вертел в пальцах. Еще полминуты назад полностью прозрачное, теперь оно предсказуемо покрылось блестящим металлическим «зеркалом». Сэмюэлс недовольно потянул носом — похоже, из трубки пахло чесноком, что также свидетельствовало не в пользу родни господина Фитцпатрика; именно для этого Чарли и нужен был свидетель с хорошим обонянием, ибо сам он не ощущал ровным счетом ничего. — Как видите, — заключил он, — в представленном к исследованию содержимом желудка обнаружены следы мышьяка. Мне нужно будет повторять эту процедуру при других свидетелях или вам достаточно? — Достаточно, — коротко кивнул Сэмюэлс, поднимаясь и снова вытаскивая платок. — Подготовьте мне заключение и будьте готовы свидетельствовать в суде, Чарльз. Благодарю за... — Он помахал в воздухе рукой. — За содействие. — Не стоит, — дернул уголком рта Чарли. — Я рад увидеться с вами, особенно если учесть, что за эти встречи мне платят жалованье. — Вы сегодня особенно недобры, — с явственной печалью в голосе отметил Сэмюэлс. — Неужто вас гложет какая-то печаль, от которой не избавляют даже блюда вашей национальной кухни? Чарли повел плечами. Как бы дружественно ни относился к нему Сэмюэлс, он был не тем человеком, которому можно было открыться. Тем более — открыть печали, которые продолжали изводить его и спустя пять дней после... После. — Пустое, — отмахнулся он. — Не терзайте себя беспокойством за меня, вас и так мучают похмелье и мой мерзкий характер. Я в порядке. Сэмюэлс взглянул с сомнением, но если держать язык за зубами Чарли не умел, то держать лицо — вполне. — Да хранит вас господь, — наконец вымолвил Сэмюэлс и вновь взглянул на тело господина Фитцпатрика. — Позаботьтесь о том, чтобы покойный пришел в божеский вид, к вечеру за ним подъедут. — Пусть поторопятся, — пожал плечами Чарли. — Не дай бог он успеет уйти раньше них на своих ногах. Как вы помните, я уже имел удовольствие лицезреть подобное. Сэмюэлс нахмурился сильнее прежнего, то ли стараясь сдержать рвотный позыв, то ли припоминая. — О чем вы говорите, господин Галламор? — наконец подал он голос, столь сосредоточенно наморщив лоб, словно пытался выдумать сообразную случаю шутку. — Я говорю о рапорте, который подавал вам о позапрошлой неделе в числе прочих бумаг, — терпеливо ответил Чарли, памятуя о том, что мозг, отравленный винным спиртом, способен подводить своего обладателя. — В котором я подробным образом задокументировал восстание Джона Доу из мертвых и повторное упокоение. Неужто мне нельзя доверять своей памяти и я не вложил его среди остальных бумаг, что отправлял вам? Сэмюэлс нахмурился еще сильнее и вопросительно наклонил голову. — Ваши слова пугают, — признался он со вздохом. — Я готов поклясться на Священном Писании, что всегда просматриваю каждый ваш отчет, но именно тот, что вы упоминаете, будто бы прошел мимо меня. Обещаю вам, что тотчас же, как вернусь в контору, проведу ревизию всех бумаг за ту неделю. — Будьте так любезны. — Чарли погасил огонек горелки. — Если обнаружите, что рапорт пропал, пришлите весточку, и я восстановлю его по копии из собственных архивов. Я надеюсь, вы намерены расследовать этот случай? — Всенепременно, — ответил Сэмюэлс, снимая кожаный фартук и вешая на крючок под лестницей. — Вопиющий случай, первый за все годы моей службы. — Дай-то Бог, что и последний, — вежливо добавил Чарли и на всякий случай уточнил: — Если будет необходимо, я готов дать присягу, что и в мыслях не имел поднимать его из мертвых. — Я не сомневаюсь, господин Галламор, можете быть спокойны... — Сэмюэлс махнул рукой и ступил на лесенку. Лицо его оставалось все таким же нахмуренным и сосредоточенным с легким налетом досады не то на себя за потерю важных бумаг, не то на Чарли, принесшего столь неприятное известие. — Не забивайте себе голову. Вы выполнили свои обязанности, как я понимаю, об остальном позабочусь я. Если вы понадобитесь, я вас извещу. Желаю здравствовать. Чарли обтер ладони ветошью, висящей на соседнем с фартуком крючке. Ужасно чесалось левое запястье под нарукавником, но лезть туда пальцами Чарли не рисковал; он наказал себе вымыть руки при первой же возможности, вежливо кивнул уходящему Сэмюэлсу и развернулся к терпеливо ожидающему господину Фитцпатрику. Он не успел достать иглы и суровую нить, как с балкончика снова раздался голос Сэмюэлса: — Чарльз, не хочу вас отвлекать, но я оставил у вас свою шляпу. Чарли огляделся. Та действительно лежала на одном из пустующих столов — накануне ночью обитатели бирмингемского дна были удивительно живучи, а потому пациентов у Чарли набралось едва ли на четверть всех столов. Он вяло взмахнул пальцами, и шляпа, поднявшись со своего места, взмыла над головой Сэмюэлса — тот едва успел подхватить ее, поднявшись на цыпочки. — Прошу прощения, — без всякого раскаяния выдавил Чарли. — Ах да, — словно что-то вспомнив, громко прошептал вместо ответа Сэмюэлс, водружая шляпу на накоротко остриженную голову. — В приемной вас дожидается какая-то барышня. И я бы на вашем месте остерегся туда подниматься — вид у нее крайне воинственный. Чарли застыл, неловко взмахнув рукой в неоконченном жесте. Конечно же, в этой фразе не было ничего необычного. Вполне вероятно, какая-то молодая женщина, уставшая и рассерженная, искала супруга, который мог либо просто загулять с друзьями, либо бесславно окончить жизнь, к примеру, в драке или от рук бандитов-грабителей. Такое бывало. Или прислали сообщить, что уборку в мортуарии отложили на день, или наконец из работного дома отрядили еще помощницу обмывать и одевать трупы. Малоприятное занятие, так что рук вечно не хватало, и это было бы исключительно полезно. И все же... Как бы Чарли ни запрещал себе думать об этом, как бы ни бил себя мысленно по щекам, чтобы очнуться и выбросить из головы неуместные мысли — ему все же отчаянно хотелось надеяться, что Сэмюэлс обознался точно так же, как и сам он когда-то. Что наверху ждал Равид. У этой надежды не имелось рационального основания, с тоской напомнил он сам себе. Равиду совершенно не было резона вновь возвращаться в эту тленную обитель. Пять дней тому назад он тихо покинул квартиру Чарли, пока тот спал, и с тех пор не показывался на глаза, случайно или намеренно. Возможно, они с братом в то же утро уехали из Бирмингема, чтобы успеть на ближайший корабль, идущий на континент. Ничто не держало их здесь, в стылой, промозглой, бессолнечной Англии, когда впереди ждал путь в… в Самарканд, исполненный бирюзы, или в родную для них Галилею, а может, куда-то еще. Отчаянно хотелось думать, что Равид все же навестил его в последний раз, чтобы попрощаться. Однако пусть даже именно его Сэмюэлс застал в приемной, с чего бы ему гневаться? Ни разу за все их недолгое время знакомства этот прекрасный ифрит не бывал сердитым, и представить его таковым Чарли не мог. Он старался не вслушиваться в тихий, назойливый внутренний голос, вкрадчиво шепчущий в оба уха, что он-де, Чарли, только и может, что доставлять различные беды. Что такова его черная природа: даже из лучших побуждений он лишь портил жизнь встреченным существам, и тем сильнее, чем больше пекся о них. Впрочем, если и у Равида остались о нем лишь недобрые воспоминания, с чего бы тому приходить?.. Чарли растерянно перевел взгляд с тела господина Фитцпатрика на дверь и обратно. Его поразила неожиданная робость, которая будто сковала его, не давая сдвинуться с места. Казалось бы, не существовало более простого способа разрешить тревоги: стоило всего лишь подняться по лестнице и увидеть, кого же Сэмюэлс имел в виду под рассерженной барышней. Но ноги отказывались идти, словно связанные фамильными водяными путами, каковые Чарли не раз испытал на себе в детстве, когда матушке надоедало выкликать его в саду перед обедом. Когда он наконец решился сдвинуться с места, за его спиной вдруг раздался шорох, будто бы порыв ветра от приоткрытой в непогоду двери пробежал по опилкам на полу. Чарли против собственной воли вздрогнул, отчего мигнули разом все светляки на стенах и под потолком; при наглухо закрытых воротах для повозок здесь неоткуда было взяться ветру. Он медленно обернулся, незаметно складывая пальцы левой руки щепотью для простейшего щита — и увидел Равида. Тот стоял в нескольких футах поодаль, между двумя пустыми столами, сложив руки на груди. При одном лишь взгляде на него Чарли бросило в жар, а сердце пропустило удар и после забилось вдвое быстрее, и он опустил руку, занесенную было в защитном жесте. Весь облик Равида, знакомый до последней мельчайшей черты, вызывал волнительный трепет в груди: и точеная фигура, закутанная в бесформенный свитер и ниспадающие темные юбки, и высокий тюрбан, сколотый крупной рубиновой брошью, под которым прятались тяжелые шелковые кудри. Чарли отметил мельком, что с прошлой их встречи Равид уже не выглядит измотанным и исхудавшим: на лице цвел приятный здоровый румянец, который не портило даже мертвенное освещение, губы порозовели, а глаза блестели... И глядели очень напряженно. Немудрено, что этот взгляд коронер Сэмюэлс мог принять за неприязненный. Все еще пребывая в оцепенении, Чарли не успел даже раскрыть рта, как Равид отмер и одним плавным, каким-то текучим движением шагнул к нему. — Вы... — только и успел выдавить Чарли. Равид с неожиданной силой схватил его за ворот рубашки под завязкой рабочего фартука, оттеснил меж столами к стене и прижался — нет, впился губами в губы, так резко и даже властно, что Чарли только и мог, что захлебнуться воздухом, неловко взмахнуть руками и зажмуриться, практически мгновенно и с готовностью отдаваясь поцелую. Он снова горел — как в самый первый раз. По коже бежали мурашки, мутилось в голове, тяжелело в паху, и Равид так дурманяще пах цветущим клевером, что Чарли задыхался от восторга. Вторая рука напористого ифрита уже лежала у него на талии и вытаскивала рубашку из-под пояса брюк, и фартук чертовски мешал прижаться ближе; Чарли попытался завести руку за спину, чтобы его развязать — медленно, будто одурманенный медвяным запахом, но Равид недовольно рыкнул и притиснул его за запястье к стене... Прежде он никогда не рычал. И не целовал так долго и жадно, и не стискивал вот так запястья. Не снимал с тюрбана брошь с бирюзовым кабошоном, не пах клевером, и аура его взвивалась рыжими языками пламени, а не голубым вихрем с золотыми сполохами... ...Чарли открыл глаза... ...и серьгу-колечко Равид не вынимал из носа. И губы у него чуть отличались, более шершавые, обветренные, чуть более тонкие. Это была копия. Пусть искусная, филигранная, но — копия, созданная кем-то, кто очень хорошо знал и Равида, и природу их с Чарли кратковременных отношений. Этот некто не мог скопировать запах и ауру, но, вероятно, намеревался зачаровать Чарли, лишить рассудка настолько, что подобные мелочи не станут волновать. И у него почти получилось: ноги подкашивались, слабели руки, не давая оттолкнуть непрошеного гостя, а жажда новых, еще более жарких поцелуев мутила рассудок. Но чем жарче они становились, тем сильнее кружилась голова и скорее разливалась слабость во всем теле, и в один момент под слоем неразбавленного восторга мелькнула крохотная искра страха, что еще немного — и Чарли лишится сознания и останется беззащитен перед… Он наконец понял, перед кем. — Нет! — Собравшись с остатками сил, Чарли оттолкнул незваного гостя от себя, вложив в движение столько магии, что тот отлетел на несколько шагов, взмахнув юбками. Едва разорвав контакт и оставшись у стены в одиночестве, Чарли зажмурился и тряхнул головой, чувствуя, как медленно проясняется рассудок и возвращаются по капле силы. — Увы… Увы, Эяль, вам не удалось меня разыграть! Полной грудью вдохнув сырой, холодный подвальный воздух, он открыл глаза и столкнулся с незнакомым взглядом таких знакомых, казалось бы, глаз, и взгляд этот невозможно было описать сразу: довольный и немного насмешливый, наглый и неоспоримо властный. — А ты коварнее, чем я надеялся, некромант, — беззастенчиво облизнулся Эяль. Взвились, как в вихре, юбки, и в следующий миг невзрачная темно-серая материя обернулась легким, мерцающим золотым муаром. Смоляными волнами рассыпались по плечам волосы, блестящие даже в неярком свете, перевязанные теперь уже не черным тюрбаном, а медового шелка небрежной чалмой. Нежно зазвенели браслеты, унизывающие обе руки от запястий почти до локтей, и вспыхнул красным кабошоном знакомый перстень. Лицо же, обрамленное теперь крупными ажурными серьгами, не претерпело значительных изменений: лишь округлились, стали более плавными черты, ярче расцвел румянец на щеках, изогнулись в капризной улыбке губы, а глаза засияли золотом из-под полуприкрытых пушистых ресниц. Весь его облик теперь излучал неодолимую силу притяжения, противиться которой Чарли мог лишь чудовищным усилием воли. — Нравлюсь тебе? — Эяль повел бедром, отчего колыхнулись юбки, бесстыдно приоткрывая ноги, и погладил себя по обнаженной груди, цепляя пальцами бесчисленные золотые цепочки. — Хочешь дотронуться? — Он сделал шажок вперед, и звякнули друг о друга низко сидящие на бедрах отделанные россыпью самоцветов пояса, надетые один поверх другого. Чарли сглотнул вмиг пересохшим горлом. Отдаленной частью сознания он отмечал мелодичный мягкий голос с более сильным акцентом, чем у Равида, и гуляющий вокруг легкий ветерок, что играл складками золотого муарового шелка, невесомо гладил по лицу и манил сделать шаг навстречу, прикоснуться к этому призывно улыбающемуся совершенству. Ветерок сдувал грязные опилки, устилающие пол, шевелил простыни, накрывающие покойников и праздно лежащие на пустых столах. Повинуясь порыву, Чарли оторвался взглядом от такого одурманивающего Эяля и огляделся вокруг. Какой разительный контраст, отстраненно подумал он: полутемный грязный подвал, трупы бездомных, бедноты, обитателей работных домов, и среди этой безрадостной обстановки — самое прекрасное и неземное существо, что ему доводилось видеть; манящие взгляды и соблазнительные улыбки с одной стороны от него и вскрытое чрево господина Фитцпатрика, топорщащееся не заправленным внутрь кишечником, с другой. В одну секунду это сочетание несочетаемого так поразило Чарли, что он не сумел удержать в себе короткий полузадушенный смех и фыркнул в голос. — Что смеешься?! — Улыбка Эяля стремительно истаяла, а в глазах зажглось недовольство. Он отступил на шаг, опасливо повернувшись полубоком. И то ли чары его иссякли, повинуясь перемене настроения, то ли разум Чарли, отвлекшись, сумел сбросить морок — но прежнего притяжения, к удивлению своему, он уже не ощущал. Он бросил взгляд на босые ступни, нежные даже на вид, утопающие в серых от грязи колючих опилках чуть ли не по щиколотки. — Я бы на вашем месте не расхаживал здесь босиком, дорогой мой, — посоветовал он, набрав воздуха в грудь, чтобы не сорваться на очередной смешок. — На этот пол стекается грязь и мерзость всего бирмингемского дна, и вашим нежным ногам она может прийтись не по нраву. Вы когда-нибудь слышали о заражении крови через крохотные ранки, не заметные глазу? Эяль, очевидно, не ожидал, что Чарли заговорит на столь отвлеченную и серьезную тему, от удивления округлил глаза и распахнул рот, все еще хмурясь. Как это у него выходило, Чарли не понимал — вероятно, подобная работа мускулатуры лица была свойственна лишь духам с Ближнего Востока, — но получившаяся гримаса показалась ему презабавной, и рот сам собой расползся в еще более широкой улыбке. — Не переживайте, просто присядьте на свободный стол, он чист и не заразен, обещаю вам, — сказал он. — Я бы предложил вам башмаки, но все они сняты с покойных, и надеть их на вас было бы сущим пренебрежением гигиеной. Но если потребуется, я попробую отыскать что-нибудь... — Ты… Ты! — Эяль приподнялся на несколько дюймов над полом и резко взмахнул руками. Лицо его, еще мгновение назад миловидное, исказила настоящая гримаса ярости, сделав его похожим на разозленную гарпию, а легкий ветерок, гуляющий по мортуарию, перерос в настоящий ураган. У ног Эяля взвился вихрь и разметал простыни на ближайших столах. Чарли в грудь ударила волна ледяного воздуха. — Да как ты смеешь, проклятый чернокнижник, сын шакала, смеяться надо мной?! Ты, пыль из-под ослиных копыт!.. С каждым словом акцент в его речи становился сильнее, и в какой-то момент Эяль вообще перешел на родной язык и уже не просто кричал — шипел и рокотал, как ураганный ветер. Вихревая воронка вокруг него закручивалась все сильнее, и уже начали опасно пошатываться ближайшие столы; но не за них Чарли переживал больше, а за так и не разобранную перегонную установку, сдуть которую на пол было проще простого. Успокаивать разъяренных воздушных духов он не умел, однако полжизни провел в окружении клана водяных, многие из которых не отличались благодушным и спокойным характером и к тому же нередко злоупотребляли алкоголем, что не добавляло миролюбия. Чарли предпочитал прятаться от них в детской, на чердаке или даже в хлеву, но порой эта тактика не работала, и приходилось поддерживать видимость светского разговора с буйными родственниками. Иногда его выручал один простой прием — впрочем, поможет ли он против разбушевавшегося марида, Чарли не знал. — Эяль… О Эяль! — Держась для опоры за шатающийся стол, он сделал несколько шагов вперед, ближе к эпицентру бури, и поднял вторую руку в примирительном жесте. — Любезный! Ваш гнев напрасен! Вы могучий дух, равных вам нет во всей Британской империи. Я трепещу перед вами… — Он прервался, чтобы набрать в грудь воздуха и продолжить увещевания спокойным, размеренным тоном. — Склоняюсь перед вашим могуществом! Прошу, не нужно больше его демонстрировать. Я был груб с вами. Я недостойное существо, мне нет прощения за то, что я вас оскорбил. Примите мои сердечные извинения! С каждым словом Чарли подбирался на восьмую долю шага ближе, стараясь не отрывать взгляда от прекрасного лица со все еще сведенными от гнева бровями, поджатыми губами и вскинутым подбородком. Он продолжал говорить, не повышая голоса, стараясь всем своим видом демонстрировать спокойствие, пока гуляющий вокруг бурный ветер не начал утихать; когда ему удалось удержаться на ногах, не хватаясь за стол, он медленно протянул к Эялю руку ладонью вверх, символически демонстрируя, что не имеет враждебных намерений. Тот с подозрением уставился на нее и дернул носом. — Не смей на меня колдовать, — сердитым, но уже более спокойным тоном заявил он, глядя на Чарли сверху вниз. — Я наполню твое горло песком быстрее, чем ты скажешь первое заклятье. — И в мыслях не имел, поверьте, — Чарли для пущей убедительности протянул ему и вторую раскрытую ладонь. — Только глупый козленок может верить тебе, некромант, и всему твоему роду, — запальчиво ответил Эяль, но все же опустился ниже и уселся на столе, как и было предложено. Повертевшись немного на месте, он закинул ногу на ногу, отчего лоскуты шелковой материи, скрепленные лишь поясами, разошлись, беззастенчиво обнажая загорелое гладкое бедро. Чарли медленно вдохнул и отвел взгляд. — Вы, наверное, хотели сказать, что не верите нашей породе, — стараясь сохранять мягкость в голосе, поправил он и наклонился, чтобы поднять с пола одну из снесенных простыней. — Не думаю, что вы знаете кого-то из моего рода. Хотя, признаться, я и сам не всем из них верю. Эяль вскинул подбородок, явно недовольный тем, что недостойный оппонент смеет его поправлять, но ничего не ответил, а после и вовсе затих, мельком изучая обстановку. Чарли периодически ощущал между лопаток его напряженный взгляд, но, к своему удивлению, почти перестал улавливать ауру, стоило только повернуться спиной. Это было странно: еще парой минут назад, когда Эяль прижимал его к стене, его аура была яркой и живой, а сейчас… Чарли повернулся, якобы за очередной простыней, и прикрыл глаза, но не увидел прежнего бледно-голубого вихря с золотыми сполохами. Картина под веками напоминала больше клок лесного тумана с неровными, истаивающими краями. Это разительно контрастировало с цветущей внешностью Эяля, с его румяным лицом, с медового цвета сияющей кожей и напоминало слабо теплящийся свечной огонек, каким Чарли в первые встречи помнил Равида. — Я могу поинтересоваться вашим здоровьем? — Он поднял глаза на Эяля, который следил за ним с по-прежнему насупленным видом, и поправил себя: — Вы израсходовали столько сил, это может пагубно сказаться на вашем самочувствии. — Ищешь мои слабые места, коварный чернокнижник? Не старайся попусту, у меня их нет, — отрезал Эяль и сложил руки на груди. — Как скажете, дорогой мой. — Чарли успокаивающе тронул его чуть выше локтя, полуосознанно ожидая еще одной отповеди, но Эяль, к его удивлению, не отдернулся, а, наоборот, едва заметно потянулся за прикосновением. Он был голоден после многовекового заточения, и не заметить этого мог только слепец или полный дурак; Чарли мог, очевидно, отнести себя ко второй категории, раз не сопоставил сразу его поведение, собственную физическую слабость после поцелуя и яркую ауру. Эяль, как и его брат чуть более недели назад, подпитывался от его, Чарли, сил, но сразу после этого истратил в приступе гнева все, что успел впитать, и теперь даже из простого невинного прикосновения пытался вытянуть еще глоток. Уж не за этим ли он явился сюда, в мортуарий — для пропитания? И не Равид ли натолкнул его на эту идею, вольно или невольно? Чарли задержал руку еще на несколько секунд, вложив в прикосновение волну магии; Эяль не переменился в лице, но вокруг его головы закружился слабый ветерок, всколыхнувший выбивающиеся из-под тюрбана пряди. Глаза его блеснули, и взгляд чуть смягчился, а после вновь стал лукавым и неуловимо зовущим. Чарли вновь ощутил, как в воздухе между ними разливается запах клеверного цвета, сильный, как в знойный летний полдень. Уже давно он потерял возможность слышать такие запахи, а значит, единственное, что он сейчас ощущал — это приворотные чары. Вспомнилось вдруг, что от Равида он ощущал аромат пряностей — очевидно, тот тоже имел колдовскую природу. Чем дольше Чарли касался руки Эяля, тем явственнее понимал, что тратит силы впустую: все, что он вкладывал в лукавого марида, тот немедля тратил на чары — и небезуспешно; голова снова кружилась от медового запаха, разум мутился от недвусмысленного желания близости, и невыносимо хотелось вернуться к столь быстро оборванному поцелую. Однако позволить себе такую слабость, не выполнив служебных обязанностей, Чарли не мог и оттого поспешно отступил на два шага, отнимая руку, и повернулся к установке Марша, каким-то чудом удержавшейся на столе. По правде сказать, ему стоило бы сперва зашить господина Фитцпатрика, но заниматься таким неприглядным делом при посетителе он позволял себе лишь в одном случае — если этим посетителем был коронер или иной полицейский служащий. Ему порядком хватило кратковременного, но неприятного стыда после того, как он отсекал голову ожившему мертвецу на глазах у Равида, чтобы теперь штопать покойничье брюхо в присутствии его брата. Эяль, как Чарли заметил мельком, окончательно успокоился после выплеска гнева и, кажется, заметил, что его чары возымели эффект, и был этому рад. Он вновь следил за перемещениями Чарли, но теперь уже не настороженно, а заинтересованно, и при любой удобной возможности, стоило повернуться к нему лицом или боком, бросал призывные взгляды из-под полуопущенных ресниц и лукаво улыбался. Улыбки и взгляды Чарли более или менее успешно игнорировал, усилием воли возвращая ход своих мыслей к установке, но Эяль, поняв это, перешел к более бесстыдным действиям. Едва заметив, что Чарли способен увидеть его краем глаза, он текучим томным движением забрался на стол целиком и теперь полулежал, опираясь на локоть и игриво выставив ногу — нет, ножку, бессовестно обнаженную и неоспоримо притягательную. Противиться такой атаке выходило едва-едва. — Обольстительный вы мой, вы вынуждаете меня всерьез беспокоиться о вашем самочувствии, — торопливо произнес он, чуть запинаясь. — Ваше одеяние, безусловно, прекрасно, но позвольте мнение доктора, я все-таки доктор, как бы то ни было… Для теперешних холодов вы одеты чересчур легко и открыто. Вы можете, конечно, сказать, что ваш вид не подвержен инфлюэнце, но я боюсь, вам просто не доводилось доказать это или опровергнуть. Эяль ничего не ответил, лишь улыбнулся шире и призывнее, поймав вопросительный взгляд, и невесомым движением провел кончиками пальцев по обнаженному бедру, отчего у Чарли вновь пересохло в горле и сердце пропустило удар. Он торопливо подавил неуместные сейчас мысли о том, какая нежная, должно быть, кожа там, где Эяль ее касался, и о том, что ее уместнее ласкать губами, а не пальцами. — Если вы примерили этот наряд ради меня, то мне безумно лестно, но помилуйте, вам вовсе не обязательно обнажаться, — выпалил он и отвернулся, чтобы снять газоотводную трубку со штатива. — Мне было бы гораздо приятнее, если бы вы одевались по погоде. Даже ваш брат, пусть он и дух огня, носит для тепла шарф и перчатки. И обувь, дорогой вы мой, вам нужна всенепременно. Поверьте мне как старожилу, я не первый год обитаю в Бирмингеме и знаю, какими коварными бывают зимы. Не успеете оглянуться, как будете лежать в постели с лихорадкой. — Я сам решаю, когда и с кем я буду лежать в постели, — наконец ответил на его тираду Эяль, вновь взмахнув ресницами. — Не в твоей власти повелевать мной, злокозненный колдун… — Но если мы с вами поднимемся наверх, то можно попросить приготовить горячего чаю, — торопливо перебил его Чарли, ощущая новую волну вызванной чарами слабости в коленях и твердости в более постыдном месте. — Это лучшее согревающее средство, что я могу вам сейчас предложить. Ваш брат, к слову, очень уважает горячий чай. Позволите предложить и вам? При одной только мысли о Равиде наведенное вожделение отступило, и Чарли, вдохнув свободнее, постарался сконцентрироваться на этом, пустить мысли в ином направлении. Мог ли Равид отправить брата сюда, в мортуарий, чтобы Чарли помог ему избавиться от голода и набраться сил? Вероятно, нет: он достаточно ревностно убеждал, что видеться им не стоит. Значит, тот пришел по собственному желанию. Возможно, и пропитание было для него не основной целью, а просто пришлось к случаю, но какова же была тогда истинная причина, по которой Эяль явился к нему, Чарли понятия не имел. Впрочем, ему, как и многим другим разумным существам, для удовлетворения любопытства был дарован речевой аппарат. — Любезный мой Эяль, пока вы размышляете, хотите ли чаю, позвольте поинтересоваться, — начал он и на всякий случай отступил на пару шагов назад, не выпуская из рук поглотительной склянки, — что вас ко мне привело? На сей раз, услышав вопрос, Эяль приподнялся со стола. Движение его, которое Чарли фиксировал боковым зрением, вышло достаточно резким для того, кто еще мгновение назад всеми силами старался обольстить, и, повернувшись, Чарли вновь увидел на красивом загорелом лице сердитое выражение. — Кто воспитал тебя, о наивный нечестивец? Твои речи безыскуснее, чем у необученного нубийского раба, — Эяль изящно слез со стола и недовольно мотнул головой. — Снова смеешь дерзить мне, порождение диких земель? Тебе разве не известно о том, что есть учтивость? От очередной резкой смены настроения Чарли ошарашенно замер на месте; Эяль, воспользовавшись его замешательством, подошел ближе, аккуратно переступая по неровному слою опилок и покачивая на ходу плечами и бедрами. Вероятно, он намеревался поносить Чарли и дальше и именно для этого подбирался к нему. — Прошу прощения? — Чарли вопросительно приподнял брови, отложил склянку на стол и освободившимися руками мягко поймал занесенную ладонь Эяля, которой тот, казалось, хотел схватить его за край фартука, чтобы выразить свое возмущение еще и физически. Этот жест — или, что вероятнее, новый тактильный контакт — пригасил ненадолго его темпераментный порыв. За всю его жизнь Чарли практически никогда не упрекали в невоспитанности и бескультурье. Пусть он и знал за собой грехи вроде избыточной неуместной разговорчивости и неумения смолчать, когда требуется, но иные правила приличия, накрепко вбитые матушкой, он соблюдал неукоснительно. Даже рядом с соблазняющим суккубом. — Могу ли я узнать, чем именно вызвал ваше недовольство? — осторожным тоном уточнил он, и Эяль фыркнул, сморщив нос. — Таких как ты следует ссылать в услужение к персидским торговцам, — ответил он. — Чтобы обучили примером, как следует встречать важного гостя. Только нижайшие из низов, чьему скудному уму недоступны такие блага, как красота и благородство, могут вопрошать пришедшего, зачем явился. Благородный человек такими речами равняет гостя с песком у порога! Не это ли ты надеешься совершить, о неразумный колдун? Если так, то ты или глупец, или невежда! Жалкий неуч, что не ведает о похвалах путнику, об учтивой беседе за угощением, смеет спорить и указывать!.. Тон его понемногу становился все более громким и требовательным, а акцент снова усиливался — точно так же, как и у Равида, стоило тому проявить волнение. Забывшись в своих претензиях, он к тому же развеял приворотные чары и теперь, хоть и оставался все таким же прекрасным, казался презабавным. Чарли с огромным трудом удержался от смешка: оказывается, и Эяль, как многие другие, сердился на его прямолинейность, пусть и в своем отдельном смысле. — Вы слишком строги ко мне, — заметил он, выпуская ладонь Эяля из своих и возвращая с некоторым трудом внимание к посуде. — Я не далее чем пять минут назад побеседовал с вами о погоде и о здоровье, предложил чаю… В домах высшей бирмингемской аристократии, куда я, к счастью, не вхож, вам оказали бы более вежливый прием, но и я, поверьте, старался изо всех сил. — Он промолчал о том, что угощение в виде собственной жизненной силы он и вовсе предоставил в избытке — как знать, может, говорить с суккубами об этом считалось непристойным. — Змеиной изворотливости ты обучен, коварный некромант, — недовольно протянул Эяль и обошел Чарли кругом, явно намеренно не отдаляясь ни на шаг и касаясь то плечом, то бедром. — Пытаешься усыпить мою осторожность, а сам варишь потроха мертвеца… — Он, прижавшись всем телом к спине Чарли, принюхался к колбе и с возмущением отскочил. — С чесноком? Ты станешь ими обедать?! — Что вы, — на сей раз Чарли позволил себе рассмеяться в голос, глядя в полные праведного гнева золотистые глаза. — Никто не будет есть эти потроха. Это всего-навсего аппарат Марша. В этой колбе я смешиваю образцы из желудка покойного с цинковой стружкой и добавляю серную кислоту… простите, вам, наверное, ближе название «купоросное масло», верно*? Если в желудке наличествует мышьяк, их взаимодействие порождает газ с запахом чеснока, который я улавливаю и разлагаю вот здесь, в трубке. Видите, она вся покрылась металлическим зеркалом? Это и есть мышьяк. Посему я могу сделать вывод, что покойного отравили. — Глупцы, — громко и беззастенчиво фыркнул Эяль и толкнул его бедром. — Только наивному юнцу придет в голову использовать белый мышьяк! Проще добавить в пищу вытяжку из цикуты, и ни один колдун не сможет об этом узнать. — Боюсь вас расстроить, — Чарли повернулся к нему, — но современная наука располагает разными методиками. Определить растительный яд я также смогу. Эяль так сердито уставился на него, словно воспринял его осведомленность в химии как личное оскорбление. — В любом случае, — поспешно сменил тему Чарли, — варить части тел мертвецов себе на обед я не собирался. В отличие от одного моего друга, я не добываю себе пропитание подобным образом... — Ха! — Взгляд Эяля из сердитого стал торжествующим, и он отскочил на шаг, победно вскинув подбородок. — Я не ошибся в твоей сути, чернокнижник! Только самое нечистое отродье может осквернить себя дружбой с гулем! Чарли пожал плечами и отвернулся едва ли не с облегчением: такие упреки, как дружба с Йеном, ему были знакомы и понятны и в некотором смысле даже успокаивали своим постоянством. Однако не успел он отъединить от колбы капельную воронку, как на пару секунд замолчавший Эяль вновь материализовался за его плечом. — Интересно знать, где ты повстречал гуля, — полувопросительно сказал он, беззастенчиво пристраивая голову у Чарли на плече и не давая сдвинуться с места. — Он настоящий? Умеет обращаться гиеной? А девицей, чтобы заманивать к себе в логово могучих воинов? Он замолк, дожидаясь ответа, и Чарли покачал головой. Их общение с Йеном можно было назвать близким, теплым даже, если это слово хоть как-то описывало дружбу упыря и некроманта — и о таких милых особенностях, как умение превращаться в женщин и животных, он знал бы. — Раз так, никакой он не гуль, — разочарованно заключил Эяль. — Обыкновенный трупоед. Тебе должно быть стыдно, колдун, что ты даже не смог раздобыть себе гуля в наперсники. Чарли осторожно отложил воронку, все еще содержащую на стенках следы кислоты. Разум его, изрядно озадаченный ввиду частых и неуправляемых смен настроения прекрасного суккуба, вьющегося вокруг, вдруг задался вопросом, будет ли беседа о ядах и гулях засчитана как достаточно светская, после которой можно задавать вопросы. Пусть не прямые, а запутанные, исполненные изящной словесности — но все-таки те самые, на которые хотелось получить ответ. Додумать он, к сожалению, не успел. Эяль за его спиной застыл, а затем отпрянул, только зазвенели бесчисленные украшения. — Прекрати немедленно! — вскричал он, срываясь на высокий взвизг, который даже можно было принять за испуганный. — Хватит, положи его! Чарли растерянно взглянул на свои руки и хотел уже сказать, что ему нечего класть, когда краем глаза заметил шевеление на одном из резекторских столов. Он резко поднял голову: покойный, умерший от лихорадки заморенный парень из работного дома, которого Чарли осматривал не далее как накануне, медленно поднимался, практически полностью повторяя поведение помоечного утопленника, восстававшего из мертвых о прошлой неделе. — Прекрати! — снова вскрикнул Эяль, и Чарли, обернувшись, увидел, что тот уже стоит на верхней площадке лестницы, вцепившись пальцами в перила. — Убери его, проклятый колдун! — Помилуйте, я совершенно не при… — начал он, но завершить оправдания не успел. — Я почти поверил тебе, коварное отродье, что ты не причинишь зла моему брату, а ты отвел мне глаза и сотворил чернейшее заклятье! Не будет прощения тебе и твоему роду! — С этими словами он растворился в воздушном вихре, и лишь слабые отголоски ветерка донеслись до Чарли. Он растерянно перевел внимание на беспокойника. В прошлый раз восстание человека из мертвых вызвало в нем научный интерес; в этот раз, однако, Чарли доподлинно знал, что труп не имел никаких предпосылок для чудесного оживления. Оное принесло только глухое раздражение на необходимость снова применять по назначению заветный топорик и на такое неловкое и напряженное завершение знакомства с Эялем. — Спасибо, что господин Фитцпатрик не поднялся следом, — промолвил он вслух, нагибаясь за топором. Для дополнительного веселья ему не хватало только рассыпавшегося по полу тонкого кишечника из все еще не зашитого необъятного брюха. Где-то на задворках сознания тихий, но назойливый внутренний голосок повторял раз за разом, что во второй раз в мортуарий к Чарли явился джинн и второй раз из мертвых восстал человек. Было ли это трагической случайностью или сокрытой пока от его глаз закономерностью, Чарли решил обдумать позже, после окончания смены. Даже ради такой интересной темы он не мог бросить дела незаконченными.

***

В противовес насыщенному событиями утру остаток дня прошел тихо и буднично. Беспокойник, сперва расставшийся с собственной головой, а затем воссоединенный с ней посредством суровой нити и сапожной иглы, более не причинял беспокойства и смирно лежал под простыней, равно как и прочие безжизненные постояльцы. Сперва Чарли подумывал даже, не отправить ли за коронером Сэмюэлсом, чтобы тот собственными глазами узрел ходячего мертвеца и дал расследованию более скорый ход, но после решил, что, если промедлит с упокоением, это может негативно сказаться на его служебном реноме. В конце концов, можно было попросить кладбищенских рабочих за небольшое вознаграждение захоронить несчастного двукратно покойного поближе к поверхности, чтобы в дальнейшем облегчить эксгумацию и возможное магическое освидетельствование; Чарли не знал наверняка, существует ли такое, но подозревал, что оно лежало за пределами его полномочий. Самое большее, что он мог сделать — это выполнять свою работу и всячески содействовать полиции. Сэмюэлс был прав, когда взял дальнейшие заботы на себя, и Чарли был в нем уверен. Рабочие из городского похоронного бюро прибыли, как обычно, ближе к вечеру. Он знал их в лицо и по манерам, но хуже помнил по именам. Один из них, Дэвид, пожилой, с крупными залысинами и неаккуратными взлохмаченными бакенбардами, работал в бюро еще до того, как Чарли заступил на службу, а потому относился с некоторой фамильярностью, какой можно было бы ожидать от старшего родственника, и Чарли, которому это было малоприятно, старался держаться максимально отстраненно в его присутствии. Его напарник — кажется, он откликался на имя Саймон — появился в бюро относительно недавно и, в отличие от панибратского Дэвида, старался держаться особняком, не пытался заговаривать ни с кем и дергался, стоило кому-либо обратиться к нему. Он не был человеком, судя по резковатым странным чертам и неестественно синему цвету глаз, но определить его вид Чарли не мог: ауру тот прятал под скрывающим амулетом, а прямой вопрос мог оказаться невежливым или даже нанести смертельную обиду. Саймон был молод, но темные круги под его глазами и остро выделяющиеся скулы над запавшими щеками выдавали сильную изможденность. Пегие волосы его, торчащие из-под низко надвинутой кепи, были тронуты сединой. Он явно пошел на эту службу не от хорошей жизни, но никоим образом не выдавал, что именно толкнуло его сюда, к покойникам. При новости о том, что одного из покойников надо закопать отдельно, Дэвид оживился и принялся травить шуточки одна соленее другой, гадая, зачем Чарли об этом попросил, и даже упоминание полицейской надобности не помогло его утихомирить. Саймон же, разглядев грубо наложенный шов на шее беспокойника и зачем-то принюхавшись, сделался еще более напряженным и нервным, как будто почуял, что этот труп отличается от остальных. Определенно, человеком он не был, окончательно решил для себя Чарли, но не стал заострять внимания на том, чем именно важен именно этот мертвец. Спровадив рабочих с нагруженной трупами повозкой, Чарли вновь вернулся к мыслями к утреннему неожиданному гостю. Пусть Эяль не успел сообщить, зачем наведывался в мортуарий, слова, которые он бросил в сердцах перед тем, как развеяться, могли послужить подсказкой. Вероятно, в его картине мира Чарли, как чернокнижник, был ничем не лучше их с братом бывшего хозяина, который, судя по обрывочным упоминаниям, был человеком исключительно ужасным. Поэтому, видимо, Эяль и отправился узнавать, не успел ли Чарли каким-либо образом навредить Равиду… и пришел к неутешительным для себя выводам. Подспудно Чарли подозревал, что Эяль, обладая способностью к дематериализации, мог не покинуть мортуарий, а незримо остаться и наблюдать за происходящим; вернее сказать, Чарли на это надеялся, пребывая в уверенности, что последующие его действия могли переубедить сердитого духа. В конце концов, если бы он поднял мертвеца, то, оставшись без свидетелей, мог бы с той же легкостью уложить обратно, разве нет? Ведомый мыслями подобного толка, он закрыл глаза и сосредоточился, вспоминая свой давний, много лет не использованный навык чуять бестелесных существ в непосредственной близости от себя, который, вероятно, был еще одним приложением к дару некромантии. Но тщетно: никаких эфемерных сущностей в непосредственной близости от него не наблюдалось. Лишь еле ощутимые следы недавнего пребывания Эяля и какие-то еще, более слабые, очевидно, принадлежавшие неупокоенным душам не отпетых покойных. С грустью подумав о том, как было бы полезно беседовать с этими духами и прикладывать стенограммы к отчетам, Чарли поднялся в кабинет и уселся за бумаги. Способность чуять — а в некоторых случаях и видеть — бесплотных духов и иных существ Чарли осознал гораздо раньше, чем впервые проявил способности некроманта, и поначалу не связывал эти два дара. Магическими способностями в клане Галламоров обладал каждый второй, и пускай чаще всего это была родная водяным стихийная магия, но случалось и иное — чаще всего после свадеб с людьми из других семей. Чарли доподлинно знал, что одна из его теток силой мысли повелевала всей кухонной утварью, отчего ей не было равных в приготовлении пищи на весь клан разом; двоюродный дед никогда не терялся в самом глубоком и темном лесу, отойдя даже на несколько лиг от дома, даже больным или пьяным; еще одному — дедушке Родерику — было даровано умение понимать любой язык из существующих на Земле или существовавших прежде. Способность Чарли видеть незримых существ, однако же, долго не имела возможности проявиться: несмотря на древность фамильного особняка, в нем никогда не водилось призраков, а в школе для мальчиков, где он обучался, школяров попросту не пускали в подвалы и на чердаки, где могли обитать духи. В пятнадцатое лето Чарли, когда он вернулся из школы домой на летние каникулы, один из старейших членов клана, прадедушка Чарльз-старший, несколько месяцев не покидавший постели, вот-вот готов был проститься с подлунным миром. В доме царило гнетущее ожидание, которому не были подвержены, кажется, только духовник, чье похоронное настроение просто не могло стать еще хуже, Чарли, только-только прибывший и не успевший проникнуться торжественным трагизмом обстановки, и младшие сестры, еще не начавшие задумываться о смерти. В ночь, когда Господь все же вознамерился прибрать прадедушку, Чарли не спалось. Провертевшись в постели несколько часов, он решил, что продуктивнее будет спуститься вниз, чтобы взять книгу из библиотеки, а заодно и кусок холодного пирога с почками с кухни. Он выбрался из комнаты, стараясь ступать как можно тише, но сразу же замер, увидев возле дверей в покои прадедушки незнакомую девическую фигуру в простом темном платье. Чарли принял ее за новую горничную, которую наняли в его отсутствие и с которой он еще не успел познакомиться. Он все так же на цыпочках подошел к девушке, с любопытством ее разглядывая. На вид она казалась совсем юной, ненамного старше Чарли; круглое простодушное лицо с курносым носом и ясными глазами, собранные в высокий пучок темные волосы с подвитой по моде челкой — в ее внешности не было ничего необычного. Разве что держалась она гораздо спокойнее, чем прочие домочадцы, и у дверей умирающего стояла неподвижно, точно гвардеец, ожидая, вероятно, вызова. На Чарли она не обращала внимания, пока он не подошел к ней совсем близко и не поздоровался полушепотом. — Господь с вами! — испуганно воскликнула она, едва не подпрыгнув. Глаза ее распахнулись, плечи напряглись, но секунду спустя она вновь успокоилась и негромко продолжила: — Не пугайте так больше, господин. Я не думала, что вы… что вы не спите. — Я ненадолго спущусь и вернусь в постель, — искренне пообещал Чарли. — Я не видел тебя тут раньше, ты у нас недавно? — Совсем недавно, — закивала она так обрадованно, словно уцепилась за первую за долгое время возможность поговорить с кем-либо. — Вы Чарли-младший, верно? — Ага. А можно поинтересоваться, как зовут тебя? Нам теперь долго жить под одной крышей… — Надеюсь, что нет, но я Жаклин, — ответила девушка. Чарли понимающе хмыкнул: горничные у дедушки менялись как погода на море, неудивительно, что уже и эта засобиралась увольняться. — Как себя чувствует прадедушка? — спросил он, догадываясь, что необходимо проявить вежливость. — К нему пришел духовник для исповеди, — ответила Жаклин, кивнув на дверь, — а затем он попросил собрать всех родственников. Вас, детей, решили не будить, вам сообщат новости утром. Вероятно, Чарли должен был сейчас испытывать искреннее горе по умирающему прадеду, в чью честь он был назван; к своему стыду, он не испытывал ничего. — А ты здесь, получается, ждешь поручений? — спросил он. — Нет, — Жаклин покачала головой и будто бы вслушалась в происходящее за дверью. — Я жду его. — Духовника? — недопонял Чарли, но девушка упреждающе подняла вверх палец и приоткрыла дверь в покои. — Мне пора. Будь счастлив, Чарли-младший, — с этими словами она скользнула за дверь и прикрыла ее за собой. Чарли простоял на месте еще с минуту, чувствуя себя исключительно глупо, а затем, поддавшись любопытству, заглянул в покои. Внутри царило столпотворение: все родственники, что были дома, собрались у постели дедушки — родители, старший брат с супругой, бабушка, тетки и дядья. В головах постели сгорбленным носатым вороном пристроился духовник; прадедушка Чарльз, маленький, будто иссохший, лежал в постели с мирным лицом, безучастный ко всем и всему. Все взгляды — растерянные, заплаканные, негодующие — обратились к Чарли; лишь одного человека не было среди смотревших, да и в целом в покоях — только что вошедшей Жаклин. После Чарли торопливо вытолкали и отправили обратно в комнату, наказав не выходить, покуда не позовут, и остаток той ночи он лежал в постели, не в состоянии уснуть, и думал; лишь под утро он понял, что же имела в виду девица Жаклин, говоря, что ждет «его». Тогда Чарли впервые в жизни увидел жницу, пришедшую за умирающим человеком. Позднее подобное не повторялось, и больше он не видел ни одного жнеца. По всей вероятности, Жаклин была юна и неопытна и не умела прятаться от очей, умеющих видеть незримое, либо же не делала этого в силу беспечности. Пару раз Чарли видел призраков, но не осмелился с ними заговорить, а после и вовсе перестал пользоваться этой способностью, разумно предполагая, что скрытое от человеческого взгляда таковым и должно оставаться. …С отчетами Чарли засиделся допоздна: несмотря на спокойный вечер без треволнений, голова была будто ватная, и над каждой строчкой приходилось думать втрое дольше обычного. Он едва успел закончить, прежде чем явившийся к своей смене доктор Уильямс чуть ли не силой выпроводил его из кабинета. — Идите, юноша, не нужно замуровывать себя в этой гробнице, — попросил он. — Вы сегодня бледнее обычного. Поспите завтра чуть дольше, я подменю вас утром. За бумаги можете не беспокоиться, я сдам их завтра коронеру. — Я буду бесконечно вам благодарен, — ответил ему Чарли. — Только прошу вас, проследите, чтобы ни один отчет не потерялся. К сожалению, на прошлой неделе уже был такой прецедент. — Не беспокойтесь, я прослежу, чтобы ни одного листка не пропало из этой стопки. — Уильямс медленно устроился за столом и требовательно махнул рукой: — Идите уже, идите отдыхать. Холодный уличный воздух освежил Чарли, и уже на полпути домой он ощущал себя гораздо бодрее. Мысли в обретшей ясность голове понемногу вновь обратились к утреннему беспокойнику. Уже второму за две недели — и это число было на два больше, чем за все прошлые годы, что Чарли прослужил в мортуарии. Он ясно знал, что один эпизод есть случайность, два — совпадение, и лишь три можно считать закономерностью, однако в таком темном деле, как оживление умерших, дожидаться третьего было никак нельзя. Чем быстрее расследование выявит причину и чем быстрее ее ликвидируют, тем лучше. Примечательным был тот факт, что оба покойника ожили ровно в то время, когда в мортуарии появлялись Равид и Эяль, два джинна, огненный и воздушный. Чарли мог поклясться под присягой, что оба они приходили к нему в наислабейшем состоянии и не обладали возможностью сотворить чернейшую магию; с другой стороны, оба они служили когда-то колдуну, и довольно могущественному, раз он смог подчинить себе двух сильных духов. Мог ли отпечаток его магии каким-то неведомым образом сохраниться и индуцировать восстание неупокоенных мертвецов, причем ровно по одному за раз, выбранному случайным образом? В любом случае, если именно появление в мортуарии джиннов способствовало оживлению трупов, то виноват в этом был только он сам, с глухой тоской признал Чарли. Позволив себе вмешивать личное в работу, он своими руками спровоцировал два инцидента, которые после скрупулезно зафиксировал в отчетах. И именно ему в первую голову грозил выговор за халатность. Как он мог забыть о том, что джинны, будь то суккубы, инкубы или иные, сами по себе сильны магически, и магия их не изучена, а значит, может давать непредсказуемые эффекты? Нет, выговор он определенно заслужил. Он кинул короткий взгляд на окна пятого этажа и запоздало порадовался тому, что, раз Эяль все еще в городе, значит, здесь и его брат; они не отбыли в Самарканд, Галилею или куда-то еще. А это значило, что еще оставался шанс увидеться с Равидом — если, конечно, тот желал этого. Удивительно, подумал он, как единоутробные братья от разных отцов могли родиться близнецами — впрочем, в этом наверняка была замешана магия, не подвластная разумению людей. Поражало и то, какими разными Равид и Эяль при этом были — будто у них вовсе не было общего ничего, кроме внешности. Равид — спокойный, строгий, сдержанный до застенчивости, в темных закрытых одеждах, с тщательно сдерживаемым внутренним огнем. Будто уголь из тлеющего костровища, подернутый снаружи золой, но внутри раскаленный докрасна. И Эяль — яркий, живой, подвижный, разодетый в золото и до неприличия обнаженный в то же самое время, напористый и все время в движении. Воплощенный ветер. И оба они, каждый в своей стихии, были ослепительно хороши. Прежде он называл прекраснейшим существом на свете Равида, сегодняшним утром этот титул с легкостью перенял Эяль — и Чарли погрешил бы против истины, если бы сказал, что только чары суккуба тому виной. Сейчас, стоя на промозглом ветру, пробирающемся под пальто и леденящем уши, он был свободен от всяческих чар. И если бы прямо сейчас его спросили, кто из братьев более мил ему, Чарли растерялся бы и замешкался с ответом. А если бы его спросили, кого из братьев он сильнее вожделеет… Он мысленно выругался и отвесил себе мысленный же подзатыльник. Откуда в его бесстыжей голове вообще могли взяться подобные мысли? Даже среди существ, не отличающихся такой же строгой моралью, как у людей, не было принято открыто желать двух существ сразу, пусть и с одинаковыми лицами, — это был бы моветон и верх извращения. Тем более для Чарли, который прекрасно знал более чем скромные интимные потребности собственного тела, а предыдущие несколько лет и вовсе без особых усилий держал целибат. Но слишком живо организм пробуждался от спячки — и не только рядом с Равидом и Эялем, что можно было бы объяснить действием чар, но и при мысли о них. Коридор третьего этажа встретил его тишиной и как обычно покосившимся светильником на стене. Поправив его, как всегда, Чарли прошел дальше, к своей двери, и машинально отозвал прикосновением охранные чары. Мысли его все еще были полностью обращены к близнецам; с усилием заставив себя не думать о них неприличного, он все же не мог перестать мысленно ставить их рядом, сравнивая и любуясь. Эяль и Равид были бесконечно хороши сами по себе, но вместе — о, вместе они перед внутренним взором Чарли настолько идеально дополняли и оттеняли друг друга, что усиливали свою привлекательность многократно. Неудивительно: ветер раздувал тлеющие уголья и порождал огонь, а огонь расцвечивал ветер снопами золотых искр. Чарли снова отвесил себе мысленную затрещину, чтобы изгнать из головы недостойные мысли и напомнить, что эти огонь и ветер принадлежали единственно друг другу, а он лишь по случайности был удостоен их внимания и благосклонности. К тому же рано или поздно они должны были покинуть Англию, и привязываться к ним даже мысленно значило в будущем причинить самому себе страдания. Полуосознанно, по привычке он снял пальто, включил свет в гостиной, набрал воды в чайник и поставил его на огонь — и лишь потом смутно, на уровне догадки почуял: что-то было не так. Будто нечто неуловимое изменилось в квартире, пока он отсутствовал. Ощущение было сродни тому, когда протягиваешь руку к прикроватному столику, чтобы нащупать стакан воды, стоящий там еженощно, и не находишь его, — но более тонкое, смутное. Чарли огляделся кругом и не нашел ничего необычного: мебель стояла на своих местах, не сдвинутая ни на волосок, и вещи лежали там, где Чарли оставил их с утра. Разве что пыли на столешницах не оказалось — вероятно, госпожа Либби отрядила горничную, чтоб та не только вычистила камин, но и сделала небольшую уборку. Это все объясняло. Он извлек из кухонного шкафчика пирог с рубленым мясом, налил себе чаю. В голове мелькнула мысль, что близнецы все еще не восстановили силы. У Чарли же, напротив, сил было в избытке; от него точно не убудет, если он поделится ими еще раз или два. Возможно, стоило как-нибудь купить восточных сладостей и напроситься в гости… Чарли подошел к камину, где на полке все еще лежал принесенный Равидом пакет пахлавы, зачарованный от высыхания. Он успел извлечь оттуда всего пару кусков. Пакет лежал на месте. А вот от пахлавы осталась лишь горстка крошек.