Сосед-некромант

Чарли Йен Рихтер был существом многих талантов, большую часть из которых зарыл в землю либо еще до знакомства с Чарли, либо уже во время приятельства. Одного, впрочем, у него было не отнять: удивительной проницательности и интуиции на грани предвидения. Он не пользовался ею намеренно; предчувствовать у него выходило естественно и буднично, словно он сам не замечал этой своей способности. А она меж тем не подводила — и именно поэтому записку от Йена с приглашением на ужин Чарли получил в самый нужный момент, спустя три дня после знакомства с Эялем, когда его снова настиг хоровод сменяющих одна другую тягостных мыслей об оживающих покойниках, чудесных джиннах и собственной натуре, подозрительно резво теряющей здравый рассудок. Повод отвлечься от них пришелся как нельзя кстати, и Чарли с готовностью ответил согласием. К особняку Рихтеров он добрался с небольшим опозданием от назначенного часа, и оттого ему даже не пришлось стучать в дверь: Нейт уже ждал его на крыльце, приплясывая на месте не то от холода, не то от нетерпения. Едва завидев Чарли, выбирающегося из кэба, он снял шляпу, приветственно взмахнул ею над головой, но после тотчас же нацепил обратно, а затем еще и прикрыл полями уши, словно показывая, как сильно успел замерзнуть. — Мы вас заждались! — крикнул он, отвернувшись, чтобы открыть дверь. — Ужин почти остыл, пока вы добирались. — Значит, вы намеренно вышли на улицу, чтобы теплая еда показалась вам горячей, я правильно понимаю? — Чарли с короткой улыбкой приподнял кепку за козырек и следом прошел внутрь. — Прошу меня извинить. Надеюсь, я не слишком вас рассердил? Поверьте, я ничуть не расстроился бы, если бы вы сели за стол без меня. — Леди Рихтер не одобрит, если мы будем нарушать этикет, — развел руками Нейт, притопывая на месте в ожидании, пока Чарли снимет пальто и проследует за ним в столовую. — Разве она уже вернулась с курорта? — Нет, что вы, — улыбнулся Нейт. — Вместо нее за правилами следит Йен. У них так много общего, вы не представляете… В столовой их встретили флегматичный Йен с привычно безрадостным выражением на лице и пытающийся сохранять невозмутимую улыбку Джонни, который сидел неестественно прямо и бросал короткие взгляды на дверь. Ему явно было неуютно, но что-то держало его на месте и не давало сбежать. Возможно, за ужины с семьей Рихтеров ему также платили жалованье. — Доброго вечера, любезные, — коротко поклонился им Чарли и, повинуясь кивку Йена, занял место за столом по правую руку от него, рядом с Нейтом. — Сердечно прошу простить меня за опоздание, дела вынудили задержаться на службе. Злокозненный февраль, как и всегда, богат на покойников… — Понимаю, — любезно скривил губы Йен. — Я был бы исключительно счастлив, если бы это касалось не только бедноты, но и уважаемых состоятельных горожан, чьи родные пользуются услугами моего бюро. — Он прибедняется, — бесхитростно улыбаясь во всю зубастую пасть, добавил Нейт. — Работы у нас невпроворот, как и обычно. Йен скоро так разъестся на дармовой печенке, что перестанет влезать в свои парадные костюмы. Чарли фыркнул, прикрывая рот тыльной стороной запястья; Джонни напротив невольно повторил его жест, но, судя по побледневшему лицу, он не смеялся, а сдерживал естественный для людей позыв к рвоте. Йен лишь одарил Нейта полным укоризны взглядом, который не произвел на того никакого впечатления: он уже следил во все глаза за кухаркой, несущей в руках большую фарфоровую супницу, из-под приоткрытой крышки которой густыми клубами поднимался пар. Кухарка, внушительного роста и медвежьей комплекции упырица, служившая у Рихтеров, как знал Чарли, уже не первый десяток лет, приходилась Рихтеру-старшему какой-то дальней родственницей из обедневшей ветви семьи, и к его детям — и родному Йену, и приемышу Нейтану — относилась с не меньшей теплотой, чем сама леди Рихтер. Теплое и покровительственное ее отношение распространялось также на всех, кто был вхож в дом, потому и Чарли, и Джонни также удостоились доброй улыбки и внушительной порции супа. — Специально для тебя, Чарльз, тетушка Бригитт не пожалела специй, — сообщил Йен, когда она скрылась в кухне. — Чтобы тебе не пришлось хлебать безвкусную жижу с нами за компанию. Попробуй, пожалуйста. — Мне точно не стоит опасаться супа, который ты ешь вместе со всеми? — Чарли зачерпнул немного густого бульона и покачал ложкой. — Бульон, как я полагаю, мясной… Возможно, не стоило этого говорить в присутствии Джонни: тот совсем побледнел и посекундно сглатывал, а оставшаяся тень улыбки пропала с его губ. — Ешьте, это говяжий бульон, — принюхавшись, авторитетно заявил Нейт. — Такого супа, как готовит тетка Бригитт, не подают даже королевской семье, и если ты, Джонни, обидишь ее и не попробуешь, то ты дурак, да еще и голодный дурак. Словно в ответ на эти слова, желудок Джонни отозвался протяжным стоном, но даже это не стало для несчастного парня поводом взять ложку. Чарли стало его жаль: будь он молодым конторским работником, попавшим в компанию из не самых приятных для человеческой морали существ, одно из которых еще и употребляет людей в пищу, ему бы, наверное, тоже кусок не лез в горло. Специй тетушка Бригитт действительно не пожалела, и первый же глоток супа обжег рот и горло так, что Чарли едва не закашлялся. После второго на глазах выступили невольные слезы, а с третьего он наконец смог разобрать вкус овощей; тающие во рту ломтики моркови, репы и корня сельдерея оказались неожиданно нежным аккомпанементом острым приправам — вероятно, карри, — и Чарли без лишних разговоров воздал супу должное. Глядя на него, за еду неожиданно принялся и Джонни — то ли он уверился, что ужин безвреден, то ли голод пересилил отвращение. — Мой дорогой Йен, не будет ли невежливым с моей стороны поинтересоваться, по какому поводу ты дал этот скромный ужин? — расправившись с двумя третями своей порции, вежливо поинтересовался Чарли. — Ничуть не скромный, — поджал губы тот. — После супа нас… вернее, вас ждет жареный палтус. Что до повода — недавно мне неизящно намекнули, что холостой молодой человек в отсутствие матушки непременно обязан устраивать кутежи, пьяные оргии и бесчинства с алкоголем и распутными девицами. Как ты знаешь, я не приспособлен к алкоголю и равнодушен к девицам, поэтому, — он обвел рукой стол, — стараюсь соответствовать в рамках возможностей. — Следовало полагать, именно так в твоем представлении выглядит безудержный кутеж, — усмехнулся Чарли. — Чопорно отужинать в дружеском кругу и мучить своим обществом ни в чем не повинного человека — очень в твоем духе. — Я не исповедник, чтобы определять, повинен ли он в чем-либо, — возразил Йен настолько невинным тоном, что только дурак не уловил бы в нем ехидцу. — Джонатан сам согласился отужинать с нами, его никто не принуждал, верно? Джонни медленно, степенно кивнул. Его лицо, покрасневшее теперь от чересчур острого и пряного супа, выражало сложную гамму тщательно сдерживаемых эмоций. Тарелки с супом сменились блюдами с нежной, рассыпающейся на полупрозрачные ломтики рыбой в окружении все той же моркови, утопающей в соусе, и зеленого горошка; Чарли немедля приступил к трапезе, Нейт последовал его примеру секундой спустя, а Джонни опасливо повел носом, провожая взглядом кухарку, вынесшую отдельное блюдо для Йена. — Ешьте палтуса, мой дорогой, это лучшее, что вы сейчас можете сделать, — посоветовал ему Чарли. — Тем более что он действительно безупречен. — Какое-то время он и сам следовал собственным словам, а затем обратился уже к Йену: — Ты упомянул, что не приспособлен к алкоголю? Не ожидал от тебя таких слов. Не проще сказать «Не пью»? Нейт громко фыркнул, а Йен отвел глаза, и его серые впалые щеки приобрели подозрительный фиалковый оттенок. Секунду спустя он невозмутимо вернулся к своему блюду, ингредиенты которого Чарли знать не желал. — Мне кажется, я пропустил какую-то интересную историю, которую вы скрываете от меня? — догадался он, не донеся очередной кусочек рыбы до рта. — Да, — неожиданно ответил за всех Джонни, не поднимая взгляда. — Он пьет. И это прискорбно. Чарли поймал себя на мысли, что ждал от него какого-то необычного голоса: хриплого от долгого молчания, непристойно высокого или с сильным акцентом, — но нет, Джонни говорил обычным, ничем не примечательным голосом с лондонским выговором, улавливаемым даже по нескольким отрывистым словам. — Даже так, — удивился Чарли. — Должно быть, событие, которому вы стали свидетелем, вышло далеко за рамки нормальности, раз вы нарушили обет молчания, чтобы этим поделиться. Ну же, излагайте! — К сожалению, я не вправе, — Джонни поднял на него глаза и выразительно покосился на старательно жующего Йена, а может, куда-то за его спину. — Вы увидите. — Помилуйте, так сильно разжигать любопытство просто бесчестно… — начал Чарли, но его грубо оборвал громкий визг, раздавшийся из холла, а за ним — странный звук, похожий одновременно на мокрый шлепок и глухой удар падающего тела. Он обернулся, готовый вскочить с места, но, похоже, звуки взволновали лишь его: все остальные даже не оторвались от еды. Меж тем шлепающие звуки становились все громче и громче, пока наконец не раздались у самых дверей в столовую; только тогда Нейт поднялся, со вздохом открыл дверь и явил присутствующим лежащую на полу абсолютно обнаженную мокрую барышню с прозрачными, как у Чарли, глазами и полным ртом мелких острых зубов, точь-в-точь как у Нейта. — Ужасно! Ужасно! Вы едите, а меня заперли наверху и не позвали! — Барышня подтянулась на руках и ловко вползла в столовую, втащив следом за собой длинный, мощный темно-серый хвост с переливающимися полупрозрачными плавниками. Нейт наклонился к ней и с некоторым трудом подхватил на руки, старательно не глядя на практически отсутствующие девичьи груди. — Видите, — подытожил Джонни, со звоном откладывая вилку. — Пьет и приводит домой непристойных женщин. Разрешите мне идти? Йен небрежно махнул рукой, и юноша торопливо, по стеночке ретировался из столовой, стараясь не попасть под игривый, но вряд ли безобидный удар русалочьего хвоста. — Этот сухопутный меня не любит, — пожаловалась русалка ему вслед, обняв Нейта за шею. — Глупый, он думает, что я его зачарую и утоплю. А я просто тренировалась петь… Ой, пресноводный! Я раньше не видела таких, как ты! Тебя они тоже купили у рыбаков? Чарли отодвинул стул, давая Нейту пространство сесть обратно за стол вместе с русалкой на руках, и с интересом рассмотрел ее. Она оказалась совсем юной, с полудетским личиком, короткими, чуть ниже подбородка, темными волосами, облепившими голову и шею. Острые зубы при ближайшем рассмотрении оказались небольшими и хрупкими на вид, а широкий рот не покидала улыбка. Жабры по обе стороны шеи сейчас были плотно закрыты — и именно это обеспокоило Чарли. — Дитя, позвольте заметить, вы высохнете и будете страдать, если долго пробудете без воды, — сказал он, складывая руки для плетения водяной сети. — Вы позволите помочь? — Мертвоед предлагал намазать меня маслом, чтобы я не сохла, но я сказала, что если рыбу мажут маслом, то потом положат на сковороду, — русалка с интересом уставилась на его руки. — Ты же не за этим колдуешь?.. — Я всего лишь сделаю для вас временный водяной кокон, — объяснил Чарли, быстро работая пальцами. — Йен, друг мой, ты не располагаешь какой-нибудь емкостью, куда можно поместить… Как к вам, простите, обращаться, милая? — У меня нет взрослого имени, — ответила та, вертя головой. — Мы зовем ее Рифф. — Йен поднялся из-за стола. — Подержите ее немного, я отыщу ее бочку. — Лучше отыщи мне еду! — крикнула Рифф, и Нейт, уже вымокший от воротника до колен под водяным коконом, страдальчески поморщился. — Давай мы пойдем наверх, ты поужинаешь в своих покоях и не будешь путешествовать по дому? — предположил он тоном человека, который уже заранее знает, что на его просьбу ответят отказом. — Еще чего! Я не хочу сидеть наверху, пока вы здесь едите, — русалка надула губы и потрогала Нейта когтистым пальчиком за нос. — Мне ску-у-учно. — Я предлагал обучить тебя рукоделию, — раздался из дверей в кухню недовольный голос Йена, которого невозможно было увидеть из-за крупной дубовой бочки, которую он без особого труда нес, обхватив руками. — Вот, Чарли, живое доказательство, что мне категорически нельзя кутить с алкоголем, чтобы потом не расхлебывать последствия. — Боюсь представить, сколько надо выпить, чтобы в самом сердце Англии раздобыть морскую русалку. Не из канала же вы ее выловили? — покачал головой Чарли. — Раз уж твой секретарь так спешно нас покинул, теперь ты можешь рассказать, что случилось? — Разумеется. — Йен, ногой отодвинув из-за стола один из стульев, с легкостью опустил на его место бочку и кивнул на нее. — Перебирайся сюда, дитя. Раз уж ты спустилась к ужину, сядь за стол как подобает. Нейт, с которого вода стекала уже ручейками, сгрузил вертящую головой Рифф в бочку; Чарли поднялся следом, присел рядом с бочкой и, положив на нее обе ладони, призвал внутрь воду, за что тут же был обильно обрызган. — Похоже, нам всем не помешает перемена одежды, — заключил он, глядя то на Нейта, точно побывавшего под проливным дождем, то на Йена, на котором отпечатался след от бочки. — Зато теперь никто не сможет упрекнуть нас, что мы кутили недостаточно разнузданно. Йен растянул губы в бесконечно болезненной улыбке и жестом пригласил всех вернуться за стол. Появившаяся в столовой тетушка Бригитт поставила на стол перед Рифф деревянную миску, полную серебристых рыбин в полторы ладони длиной. Одна из рыбин тут же перекочевала в русалочьи ладошки и со смачным хрустом лишилась головы. Нейт облизнулся, но вернулся к недоеденному палтусу. — Как видишь, Чарльз, прошлых моих приключений с участием алкоголя сегодняшнему вечеру не переплюнуть, — сообщил Йен, кивнув на бочку. — Бог знает, как так получилось… — Мы пили виски, — радостно перебил его Нейт, — и мне захотелось свежей рыбы, но на кухне ее не оказалось. И мы решили поехать на побережье. — Но до побережья сто миль, — Чарли крякнул от удивления. — Вы должны были протрезветь еще на полпути! — У нас было с собой много виски, — покаянно признался Йен. — Мы приехали в Саттон-Уивер и начали искать рыбаков, чтобы купить у них рыбу. — У них не было рыбы, — невнятно, не переставая жевать, сообщила из бочки Рифф. — Потому что вместе с рыбой они поймали в сети меня. Мне было скучно ждать, пока они меня вытащат, и я съела всех рыб. Кроме самых красивых, их я выпустила. Они посадили меня в бочку и хотели отвезти в город, чтобы показывать людям. Мне очень хотелось посмотреть город, и я решила спеть, чтобы им понравиться. Но они почему-то очень расстроились. Зато потом появились мертвоед и морской братик и забрали меня. Но они тоже не хотят показывать мне город, а держат наверху в корыте. Зато оно просторное, почти как моя родная пещера. — Она заняла самую большую ванную комнату, — с печальным вздохом перевел Йен. — Я не представляю, как быть. — Вам просто нужно выпустить это милое дитя обратно в океан, разве нет? — предположил Чарли, наблюдая, как Рифф сосредоточенно дожевывает рыбий хвост. — Не-ет, мне нельзя в океан, — протянула она. — Меня так хорошо кормят, что я растолстела, видишь, пресноводный? — Она высунулась из бочки по пояс, и Йен с Нейтом синхронно отвернулись, чтобы не глядеть на неприкрытую наготу; Чарли, более привычный к подобному зрелищу, наметанным взглядом зацепил тонкие руки-веточки, субтильный торс с костлявыми плечами и проглядывающими ключицами и почти полное отсутствие подкожного жира. — Либо мои глаза меня подводят, либо никакой излишней толщины у вас нет, — заметил он. — Наоборот, вам не мешало бы прибавить в весе. — Я растолстела и обленилась! — повторила Рифф, хватая из миски третью рыбину. — Меня сожрет первая же креветка, которую я встречу в море. А в корыте тепло. Но скучно. — Не представляю, что скажет матушка, когда вернется и обнаружит такое… — Йен пожевал нижнюю губу. — Такое прибавление в семье. — Леди не скажет ничего плохого, — возразил Нейт. — Рифф воспитанная и ест с аппетитом. Правда, боюсь, нам придется нарядить ее в ночную сорочку, чтобы прикрыть непотребство. — Ни за что! — взвизгнула русалка и резко ушла под воду, обдав обеденный стол фонтаном брызг. — Это тебя выдрессировали носить одежду сухопутных, а я не буду! — Нам еще есть над чем работать, — заключил Йен, брезгливо глядя на залитую водой посуду и мокрую скатерть. — Но ничего, нет ни одной русалки, которую нельзя было бы перевоспитать едой. — Говоришь в точности как леди, — надулся Нейт и, перегнувшись через стол, утащил рыбину из миски и с аппетитом ею захрустел. Заканчивать ужин за разоренным столом, с которого тонкими струями стекала вода, было малоприятно, и потому Йен попросил подать чаю в свой кабинет; Нейт же, отказавшийся от чаепития, удалился с довольной Рифф на руках и остатками рыбы в ванную. — Меня не покидает ощущение, что давать приют морским созданиям — это нечто вроде фамильной черты вашей достопочтенной семьи, — с улыбкой заметил Чарли, устраиваясь в кресле. Он отодвинул от себя молочник со сливками и сахарницу, и Йен привычно взглянул на его чашку с неразбавленным несладким чаем как на предательство британских устоев. — Ты в самом деле желаешь оставить эту девочку у себя? — Почему бы и нет? — задумчиво повел плечом Йен. — Да, она пока что неряшлива и не блещет воспитанием, но ее присутствие привносит в дом некоторое... радостное оживление, которого, как ты знаешь, обычно нам недостает. — Но вместе с ним и изрядный хаос. — Уж поверь, юный Нейт доставлял гораздо больше хлопот. — Йен отпил чаю и придвинул к себе блюдо с печеньем «мадлен», нежным даже на вид. — Своим поведением она напоминает мне надоедливую младшую сестру, каковой у меня никогда не было, а у этих созданий хаос всегда идет под руку с живостью, верно? Чарли удивленно приподнял брови, про себя поразившись, что подобная аналогия не пришла в голову ему, брату трех младших сестер, в которых даже самое строгое воспитание не могло погасить неукротимый дух, любопытство и проказливость. Лесли, самая младшая, которой теперь минуло уже семнадцать, за то же время ужина могла бы нанести дому гораздо больший урон — и совсем без злого умысла. — Тебе стоит благодарить бога, что у Рифф нет пары ног в придачу к хвосту, — заметил он. — Поверю тебе как более опытному, — кивнул Йен и жестом предложил ему печенье. — Мой опыт семейственности, как ты знаешь, исключительно небогат. — С этими словами он прикрыл глаза, словно вспоминая что-то, и брезгливо скривился. Чарли участливо кивнул. Если он рос в клане, окруженный множеством человеческих и озерных родственников, то у Йена, плода достаточно противоестественной связи упыря и человеческой женщины, были только родители и приемный брат. О родственниках по отцу, если таковые были в его окружении, кроме тетушки Бригитт, он никогда не заговаривал, а семья матери… — Друг мой, — пораженный внезапной догадкой, Чарли выпрямился в кресле. — Позволь уточнить, не связаны ли столь не свойственные тебе эскапады с участием в твоей жизни каких-либо представителей клана Смолбрук? — Да какой они клан, — брезгливая гримаса на лице Йена стала еще отчетливее, и Чарли понял, что попал в яблочко. — Жалкие остатки некогда выдающейся семьи. Он помолчал. Чарли продолжил смотреть на него, наклонив голову, в ожидании дальнейшей истории. Несколько долгих секунд спустя Йен ответил на его взгляд своим, полным недовольства, но все же вздохнул и сказал: — Через два дня после твоего предыдущего визита мне сообщили, что лорд Ричард Смолбрук, мой дед по матери, отдал богу свою не слишком ценную душу. Я грешным делом подумал, что любезные родственники хотят нанять меня похоронным распорядителем, однако дело оказалось не в том: его душеприказчик рассматривал вопрос о передаче титула, а поскольку братьев у матушки отродясь не водилось, я, к удивлению своему, оказался в опасной близости от становления графом Смолбруком. Со всеми, — он поморщился и отпил чаю, — причитающимися привилегиями вроде места в Палате Лордов и группки ближних и дальних родственников, которым я встал костью в горле. И я полагаю, что они питают ко мне неприязнь из-за того, что я сын простолюдина, а не из-за того, что мой батюшка вылез из могилы. — Ну, знаешь, — усмехнулся Чарли, — наука уже давно доказала, что упыри не происходят от мертвецов и из могил не вылезают. — А мой вылез, — заносчиво перебил Йен. — Во время знакомства с матушкой он самолично копал могилу, потому что остался недоволен медлительностью кладбищенских рабочих. По крайней мере, так гласит семейная легенда. — Так значит, к тебе, о дитя мезальянса, теперь положено обращаться с перечислением титулов? И по этому поводу ты кутишь напропалую, а родня твоей матушки держит траур? Они уже пытались говорить с тобой? — Я жил тридцать лет без титула и в таком положении желаю жить дальше, — закатил глаза тот. — Что до моих родственников, я не сяду с ними за один стол даже в том случае, если их подадут на фарфоровых блюдах с гарниром из моченых яблок. На оглашении последней воли деда они смотрели на меня как на лошадиное дерьмо, приставшее к подошве, а после, насколько мне известно, вознамерились писать прошение его новоиспеченному величеству Эдуарду, чтобы признать меня недостойным наследником по крови и передать исключительным порядком титул моей тетке, младшей сестре матушки. — Не знай я тебя, сказал бы, что в таком случае ты напился с горя. — Чарли поманил к себе чайник и долил еще чаю в чашку. — Не станешь ничем им противодействовать? — Не шевельну и пальцем. Королю должно быть все равно, кому уйдет титул, род прервется в любом случае — что на мне, что на тетке. Он снова помолчал, а затем его тонкие черты исказила кривая кислая усмешка. — Мои любезные родственники в числе прочего вменили мне в вину, что я зарабатываю на жизнь позорным и недостойным аристократа трудом. По их мнению, для холостого благородного юноши моего возраста гораздо уместнее кутить с друзьями, проигрывать семейное состояние в бридж в салонах и коллекционировать дурные болезни в объятиях шлюх. Поверь, Чарльз, мне стоило значительного труда сдержаться и не указать, что именно благодаря таким благородным юношам их семья и влачит жалкое существование на доходы от сдачи в аренду оставшихся земель. — Каждый человек имеет право учиться исключительно на собственных ошибках, — согласился Чарли. — Так значит, ты устроил кутеж из принципа, чтобы доказать себе, что и без титула способен на это? — Скорее из любопытства, — поправил его Йен. — Решил проверить, как низко я могу пасть во хмелю. Результат моего падения, как видишь, обитает теперь в ванной, поглощает чудовищные количества рыбы и пугает моих посетителей своим пением. — Не самый, смею заметить, худший результат, — сказал Чарли. — Я рад, что эта история тебя не гложет. Хотя от тебя, друг мой, я и не ожидал иного отношения. — Зато что-то гложет тебя, — вдруг подметил тот, и Чарли против воли напрягся. — Ну что ты, Чарльз. Если я не реагирую открыто на чужие настроения, это не значит, что я их не замечаю. Я видел точно такое же выражение твоих бесстыжих глаз десять лет назад, когда ты ожидал наказания за акт некромантии. Поделись, что гнетет тебя на этот раз, будь так любезен. Чарли оглянулся на портьеры на окне по правую руку, и Йен заинтересованно вскинул брови. — Даже так? И что же такое ты не хочешь выпускать из-под полога тишины даже в отсутствие лишних ушей? — Инцидент, который случился у меня на службе, — вздохнул он. — Вернее сказать, два. За день до нашей прошлой встречи прямо у меня перед глазами ожил один из моих постояльцев. Точнее, проявил признаки жизни, но никаких следов высшей нервной деятельности. Я умертвил его, как должен был, описал происшествие в отчете для полиции и ждал, пока делу дадут ход, но, как оказалось, любезный наш коронер потерял его. Тогда я обратился к нему лично с просьбой отыскать отчет и начать расследование, поскольку, как мне известно, это первый случай восстания мертвеца за прошедшую декаду. А затем поднялся еще один покойник. Я опять его умертвил, сообщил об этом в отчете, даже попросил могильщиков не зарывать его глубоко, чтобы удобнее было эксгумировать, но снова не дождался вызова из полиции. И я не знаю, чего опасаюсь более: того, что это не последний оживший покойник, или того, что в их появлении есть моя вина. — Твоя? — сощурился Йен. — Человека, который во время собственной инициации так испугался, что с тех пор не оживил даже жалкого околевшего голубя? Я лично готов свидетельствовать в твою пользу, что ты занимаешься какой угодно черной магией, кроме той, к которой естественным образом предрасположен. Я бы больше переживал за сам факт оживления. Так станется, что сперва начнет подниматься беднота, а затем и уважаемые состоятельные горожане — и что, оставят меня без еды? — Кто бы сомневался, что тебя в первую голову беспокоит еда, — невесело усмехнулся Чарли. — Я помню, как во время учебы постоянно пропадали образцы из школьного мортуария… — Пропитание, Чарльз, есть первейшая необходимость для каждого существа, — Йен чопорно покрутил в пальцах печенье. — Мой тебе совет: если покойник под твоей опекой оживет в третий раз, посылай в полицию сразу, пусть приходят и любуются своими глазами. Бумаги тленны и имеют свойство теряться, а люди — о, люди впечатлительны и сразу начнут двигаться в нужном направлении. Он отправил заметно потерявшее в форме печенье в рот и принялся задумчиво жевать. — Хотя если труп не проявляет разумности, значит, он все равно остается трупом и его можно употреблять в пищу, — пробормотал он себе под нос. — Но если сей интересный недуг вызван магией или зельями, которые как-то негативно подействуют и на меня, это прискорбно… — А может ли магия джиннов способствовать поднятию трупов? — перебил его Чарли, как на духу выложив главное свое опасение. — Джиннов? — переспросил Йен. Он кивнул и отставил чашку. — Оба раза, что я наблюдал оживление мертвецов, мой мортуарий посещали джинны. — Ну прямо-таки пещера с сокровищами, а не подвал для хранения трупов, — процедил Йен. — Откуда в нашем скромном городе ты нашел столько джиннов? — Допустим, с одним из них свел меня ты… — А затем ты совершил над ним колдовство, как он тебя просил, и в результате появился еще один? — Тон его был настолько тягуч и ядовит, что его можно было бы собрать в фиал и отравить им всю питьевую воду в Бирмингеме; тем не менее Чарли был вынужден признать, что в целом эти слова как нельзя лучше описывают случившееся. — Дело в том, милый мой Йен, что ты, сам того не зная, выступил орудием Провидения, — сказал он. — Наш общий друг Равид искал в Бирмингеме один древний артефакт, который помог ему вернуть давно потерянного брата. Так распорядилась судьба, что этот артефакт пребывал в коллекции у моего дедушки Родерика, откуда мы его и извлекли. — То есть, ты хочешь сказать, что наш общий друг бессердечно использовал меня, чтобы подобраться к тебе, — педантично поправил Йен, откинувшись в кресле. — А затем вы вместе украли какую-то волшебную лампу, откуда выпустили его брата. — Я всегда завидовал твоему неуемному жизнелюбию и оптимистичному взгляду на вещи, — немного нервозно рассмеялся Чарли. — Все, что случилось, останется на моей совести и будет мучить меня следующую вечность, но дело не в этом. Первый труп ожил ровно в то самое время, когда ко мне пришел Равид. Второй же поднялся, когда меня изволил навестить его брат. Я подозреваю в этом некоторую закономерность. В конце концов, джинны — это древнейшие магические существа со своей магией, и поведение трупов в ее присутствии непредсказуемо. — Начнем с того, дорогой мой, что Равид ни в коем случае не джинн, — Йен скептически дернул носом. — Джинны, как говорит мне опыт прочитанных бестиариев, есть существа бесплотные. Он же, я могу тебя уверить, вполне осязаем. Чарли хотел было поделиться, что его не нужно уверять в телесности Равида, но покраснел и отвел глаза, живо сообразив, что даже с таким близким другом не стоит делиться, как именно он эту телесность проверял. Йен, однако, воззрился на него с безжалостным исследовательским интересом и пронаблюдал за всеми телодвижениями — впрочем, молча. — Если позволишь мне высказать некоторые рассуждения, то Равид не ифрит и не какой-то другой джинн. Он дитя джинна, — менторским тоном начал он несколько долгих секунд спустя. — А это есть существо в корне иное. — Ты расспрашивал его о происхождении? — вскинулся Чарли, вспоминая, что сам знал об этом лишь мельком, из оброненных Равидом слов. — Мне нет нужды это делать. В то время как ты изучал только тех тварей, которым можно вспороть живот и перебрать внутренности, я читал все книги о существах, что мог найти дома или в библиотеке Школы. Поэтому для меня очевидно, что Равид по происхождению человек. Кровь родителя-джинна дарует ему долголетие и неординарные способности к магии, и, я полагаю, он мог учиться колдовству по манускриптам, которые для нас давно утеряны. Но я больше чем уверен, что спонтанной некромантией он не наделен. Как и его брат, полагаю. — Который, к слову, гораздо больше похож на духа, чем на человека, — вставил Чарли. — В самом деле? Я пока не имел чести познакомиться с ним, — отмахнулся Йен. — Ты хочешь этим замечанием меня разубедить? — Я хочу доказать или опровергнуть тот факт, что их присутствие повлияло на мертвецов. Если подозрения мои верны, то именно с меня будут взыскивать за эти происшествия, поскольку именно из-за меня и Равид, и Эяль посещали мортуарий. — Чарльз, — вздохнул Йен, покачав опустевшей чашкой, и Чарли взмахом руки отправил к нему чайник. — Если ты угомонишь свои сугубо человеческие душевные волнения, то тут же вспомнишь, что настоящий ученый проверяет теории эмпирически. Чарли невесело усмехнулся, сползая в кресле неприлично низко и практически утопая в его глубинах. Йен в великой доброте своей предложил идею, каковую сам он без конца прокручивал в голове уже три дня. Не было ничего проще, чем подняться на пятый этаж доходного дома, в крохотную квартирку, что занимал Равид, завлечь его в беседу, по которым Чарли уже безмерно соскучился. Вероятно, он мог бы купить пахлавы или других сладостей, чтобы затем позабыть о них на весь вечер, любуясь прекрасным и строгим лицом и игрой неяркого света в рубиновых глазах, купаясь в запахе пряностей, пропитавшем комнату. А уже за полночь он вспомнил бы о деле, с которым пришел, и упросил бы Равида помочь проверить такую нервирующую гипотезу, поучаствовать в нескольких опытах над, допустим, дохлым голубем, так и лежащем на подоконнике. И, вероятно, затягивал бы опыты, чтобы подольше не отпускать Равида от себя. Ведь они — как и книга на арамейском когда-то — были всего лишь предлогом к встрече, что он прекрасно осознавал. Впрочем, волнующие мечты всякий раз разбивались о холодный рассудок. Вот уже больше недели Равид не искал с ним встреч; очевидно, он всецело посвятил свое время брату, в разлуке с которым провел столько столетий. И как бы ни жаждал Чарли отвоевать хоть крупицы драгоценного внимания прекрасного ифрита — он попросту был не вправе. — То есть… — Он усмехнулся, стараясь держаться естественно. Йен, безусловно, уже прочел по его мимике всю глубину душевного смятения, и теперь оставалось лишь пытаться держать лицо. — Ты считаешь, будет прилично пригласить Равида к себе на службу, усадить в угол и ждать, не восстанет ли из мертвых еще один Джон Доу? — Чарли старательно улыбался, но в ответном взгляде не видел ни капли веселья. — По крайней мере, этот опыт даст тебе более точный ответ, чем наша пустопорожняя, хотя и приятная беседа, — сказал Йен, милосердно оставив невысказанными все прочие возможные замечания, и печально глянул на опустевшее блюдо. — Пожалуй, я попрошу принести еще печенья. Чарли проследил за его взглядом, раздумывая, что для существа, которое из всех блюд на земле предпочитает единственно подтухшую человечину, Йен слишком активно налегал на ничем не примечательное на вид печенье. И лишь ухватив за хвост промелькнувшую мысль, со вздохом осознал, что надоедливый трупный привкус во рту, который, как он полагал, не выветрился после работы, на деле имеет иную природу. Он смиренно вздохнул и теперь уже искренне и в полную силу посочувствовал несчастному Джонни.

***

Равид В мертвенно-белом свете лежащий перед Равидом серебряный наруч казался холодным, сделанным изо льда, а мелкие сапфиры, сами по себе непримечательные, будто сияли изнутри. Закрепить их попрочнее и зачернить серебро хорошенько — и от браслета удачи, надежно спрятанного за пологами чар в задней комнатушке, эту копию не отличит даже создатель, мир его праху. И пусть заговоренные вещи не следовало давать в руки никому из ныне живущих, но говорить покупателям, что удачу приносит именно этот, не тронутый магией браслет, ровным счетом ничто не мешало. На его создание Равид истратил почти целый день; он работал бездумно, по памяти повторял узоры за безвестным ювелиром, жившим во времена его отрочества, и знал наверняка, что не ошибется ни в одной мельчайшей детали. Он мог бы, конечно, сотворить что-то свое, но не чувствовал созидательного порыва, а разум то и дело сбивался на беспокойные мысли. Часть его была безмятежна: где-то на границе сознания он беспрерывно чувствовал присутствие брата, совсем как раньше, до многолетней разлуки, и это дарило успокоение. Он был не один, и это единственно правильное ощущение, сопровождавшее его с младенчества, наполняло душу теплом, а огонь в груди горел ровно и жарко, согревая без всякой печи. Но другая часть — он подозревал, что так опять проявляла себя человеческая кровь — не находила себе места от беспокойства. Эяль пропадал в городе целыми днями, не говоря, куда уходит. Равид помнил собственное смятение и замешательство после пробуждения в новой эпохе — а это было давно, и теперь мир изменился еще сильнее. Пусть Эяль и учился новому на лету, но в совершенно незнакомом городе, не зная ничего о современной морали, он мог попасть в неприятную или даже опасную ситуацию — а брата, чтобы уберечь, не было рядом. Как и прежде. Они будто снова повторяли древнюю рутину, когда Равид, запертый в сокровищнице, мастерил от скуки украшения, а Эяль надолго пропадал, отправляясь выполнять поручения хозяина. Одно утешало: теперь он возвращался каждый вечер, довольный и цветущий, переполненный сил. Столетия назад его приходилось ждать долгие дни и недели, и не всегда он приходил в пещеру целым и невредимым. Эяль пропадал — а Равид не спрашивал, куда, даже сходя с ума от беспокойства. Попытавшись однажды неволить и указывать, он расхлебывал последствия всю свою жизнь, а теперь выучил урок. Эяль, если пожелает, скажет сам. Прежде, пробравшись тайком в пещеру, чтобы проведать Равида, он всегда рассказывал о том, где был и что видел, приносил с собой фрукты и сладости с базаров и ярмарок. Теперь же, возвращаясь после полуночи, он не был разговорчив — но стоило ему лишь показаться, как Равид забывал обо всех своих переживаниях, будто их уносило ветром. Один только взгляд родных золотых глаз поселял в сердце восторг и радость. А если и не уходили сразу остатки сумрачных мыслей, то Эяль отвлекал его поцелуями, то ласковыми и неторопливыми, то жаркими и жадными. А Равид опрокидывал его в подушки и долго, самозабвенно ласкал, как не смог бы ласкать никто другой; после, насытившись друг другом, они засыпали, не распутав друг другу кос, прижавшись кожей к коже, и Равид ни о чем не беспокоился до самого утра. Однажды, когда Эяль вернулся домой чуть суровее и задумчивее обычного, он утянул Равида на ковер, но, против обыкновения, не стал целовать сразу, а устроился головой на груди и какое-то время лежал недвижно. Равид уже успел пригреться и проваливался в дрему, когда он тихо сказал: — Я вызволю тебя, ах шель либи*. Один раз у меня уже получилось, — и, ощутив его недоумение, объяснил: — Я заставлю злокозненного некроманта снять с тебя чары и отпустить. Тогда Равид вслушался в ощущения и в воздушном вихре силы Эяля разобрал слабые знакомые нотки, отзывающиеся вкусом жженого сахара на кончике языка. — Ты был у Чарли, ах шели**? — Я нашел его мастерскую, — ответил тот. — Но не смог ничего с ним сделать. Он хитер, этот некромант, окружил себя мертвецами, чтобы черпать силу из самой смерти, и пока он там — он всесилен. Я не смог бы иссушить его, даже если бы приложил все силы. А затем он и вовсе обратил против меня свое черное колдовство, и мне пришлось уйти. Равид замешкался, не зная, что сказать, и не понимая, что случилось на самом деле и отчего Чарли, веселый, ласковый и совершенно не злобный, мог колдовать против Эяля. — Его нужно выманить оттуда, прежде чем что-то решать, — продолжил меж тем Эяль; он ощущал смятение Равида и успокаивающе гладил его бок и бедро, вызывая знакомые приятные мурашки. — Он беспечно не держит дома почти никаких чернокнижных предметов, только немного книг и зелий. Я могу выгадать время, когда он будет расслаблен, и вызнать, чего он хочет больше всего в обмен на твою свободу. — Он не алчен, — забывшись от ласковых касаний, пробормотал Равид. — Я предлагал ему золото и артефакты, но он отказался наотрез. — Все люди чего-то хотят, — наставительно поправил Эяль. — И это всегда или богатства, или власть, или признание, или плотские удовольствия. Люди крайне просты в своих желаниях, и он не исключение. Я найду, чем можно его соблазнить, не беспокойся. После Равид долго целовал его, уложив на ковер и избавившись от одежд, ласкал губами шелковистую шею и плечи, грудь, живот и нежнейшую кожу раскинутых в стороны бедер. Все его существо пело от благодарности и любви: Эяль не держал на него зла, был готов, как и много веков назад, вступаться за него, даже если в этом не было нужды. Его счастье, его сердце, драгоценнейшее из сокровищ, Эяль гладил его по волосам, сладко вздыхал и звал по имени, не знакомому ни одному из смертных. Он был рядом, отныне и навеки, и Равид ощущал себя счастливейшим из живущих. …Он оторвался от браслета и выпрямился, разминая спину; огоньки, до этого парящие у него над головой, воспарили к потолку, равномерно освещая всю лавку. Удивительно, но прошло уже почти две недели с того момента, как Чарли сотворил их, сидя в мастерской, пока Равид трудился над фальшивым перстнем — а они все не гасли, даже не потускнели. Более того: в отсутствие создателя, управлявшего ими, они норовили следовать за Равидом из мастерской в лавку и обратно, подсвечивая, когда нужно. Мановению руки, как это было у Чарли, они не подчинялись и вряд ли обладали собственной волей — так что, очевидно, прекраснодушный некромант просто зачаровал их такими, желая помочь. Мысли о нем занимали Равида в те часы, когда, оставшись в одиночестве, он не был занят работой или беспокойством об Эяле. После спонтанной близости, которую Чарли нарек прощальной, он всерьез думал, что так и будет: флер влюбленности рассеется, стоит им только прекратить видеться, и сердце Равида будет вновь безраздельно принадлежать одному Эялю. Но дни проходили, и все чаще он помышлял о том, чтобы спуститься на третий этаж и напроситься на чай и беседу. Сперва он оправдывал это необходимостью, ведь Чарли позволял ему вдосталь питаться своей силой; затем начал осознавать, что не только по силе скучает, но и по негромкому смеху, неуместным и непонятным порой шуткам и странной нежности, с которой Чарли обходился с ним. Эти мысли пробуждали томление в груди, но вместе с ним — отчаянный стыд, подчас переходящий в панику. Эяль определенно ощущал его волнения, но пребывал в уверенности, что они вызваны чарами подчинения, и пусть Равид, знакомый с ними слишком близко, мог поклясться на чем угодно, что на нем нет никаких чар, его слова не смогли бы разубедить Эяля. В прошлый раз, когда Равид испытывал подобные чувства к смертному, все закончилось слишком плохо. Он не мог допустить повторения… но и отказаться от Чарли, выбросить его из головы тоже не мог. Слабый, никчемный сын иблиса, не умеющий справляться с собственными чувственными порывами. Перезвон колокольцев над входом известил о приходе покупателя, и Равид, вынырнув из раздумий, убрал недоделанный браслет под прилавок и поднял взгляд. В дверях, озираясь по сторонам, стоял мужчина лет сорока или немного младше, высокий и полноватый, с мягкими чертами лица и бесхитростным взглядом за стеклами небольших очков. Явно не новое черное пальто с вытершимися рукавами и лоснящийся под безжалостным светом огоньков котелок говорили о среднем достатке или о крайней прижимистости; руки, тоже полноватые и без видимых мозолей или опухших суставов, могли принадлежать конторскому рабочему. Перчатки он, вероятно, снял еще на улице и теперь сжимал в руке, как делают те, кто носят для тепла старую прохудившуюся пару, но на людях ее прячут. Такие чаще всего были не лучшими покупателями: подспудно стеснялись своих скудных финансов и держались нарочито строго, иногда даже надменно, полагая, вероятно, такую манеру поведения признаком более высокого положения в обществе. Дождаться от них доброго слова или улыбки не представлялось возможным — Равид, впрочем, любезностью и учтивостью старался склонить их хотя бы к ответной вежливости. — Доброго вам дня, о уважаемый… — начал он и не договорил в смятении: едва посетитель посмотрел на него, как в его взгляде появилось узнавание — Равид мог сказать наверняка, что никогда прежде его не видел, — а затем что-то еще, невнятное, но тревожащее. Так смотрели люди, попавшие под чары инкуба, осознал он секунду спустя и торопливо поднял руку к носу, чтобы проверить, не исчезло ли кольцо-амулет, прежде не дававшее сбоев и надежно прячущее его чары. — И вам доброго дня, чудесное создание, — ответил мужчина и растянул губы в улыбке. — Право, не ожидал встретить вас вновь так скоро. — Прошу прощения? — Равид чуть наклонил голову вбок, вглядываясь в его лицо и мучительно вспоминая, где же мог с ним пересечься — и когда. Память упорно молчала, и тогда он потянулся к ауре, пробуя ее на вкус, но и та не дала ответа. Этот мужчина был обычным человеком — и с каждым мгновением от него сильнее несло липким, малоприятным, с лакричным привкусом вожделением. Оно никак не отражалось на лице, но Равид ощущал его слишком явственно и пытался изо всех сил сохранять приветливую маску. — Чем я могу быть вам полезен? Вы желаете заказать украшение или приобрести готовое? А может, вам нужно что-то починить? — Ах, полноте вам, — мужчина с полным восхищения взглядом шагнул вперед, и Равид едва удержался, чтоб не отпрянуть. — Лишь только я зашел в вашу лавку, как сразу же понял, что все это время мне нужно было лишь одно — снова увидеть вас, прекрасный цветок Востока. Вы исчезли так скоро, мы даже не успели попрощаться. Хвала небесам, что судьба снова свела нас! Равид напрягся. Могло ли случиться так, что этот посетитель лишь притворялся человеком? Мог ли один из бывших владельцев сокровищ, спрятанных теперь в мастерской, прожить много лет, выследить его и вернуться за некой вещью, которую полагал своей? Он поспешно перебирал в уме всех людей, у которых выменивал или забирал обманом проклятые сокровища, но ни один из них и близко не напоминал того, кто стоял по другую сторону прилавка. Что, если и личина его была ненастоящей? — Право, я искренне не понимаю, о чем вы, о любезнейший, — мягким и ровным голосом сказал он. Еще давным-давно Эяль учил его именно так задабривать недовольного хозяина. — Что привело вас ко мне? — Сердце и Провидение привели меня к вам! — пылко ответил тот. — О, как жаль, что при свете дня вы вынуждены прятаться за этой маской душащего благочестия, но вы не проведете меня, я помню прекрасно, какой жаркий огонь скрывается под нею! Равид вздрогнул. Никогда за время своих путешествий он не раскрывал ни перед кем свою природу — а значит, некогда столкнулся с магом, видевшим его насквозь. Что ему нужно было здесь? И почему он прятал вожделение за такими странными речами и вел себя как влюбленный юнец под балконом дамы сердца? — Любезный сэр, прошу, ответьте мне, чего вы желаете? — снова мягким и чуть умоляющим тоном спросил он. — Я желаю видеться с вами еще и еще! — мужчина столь стремительно схватил лежащую на прилавке ладонь Равида в свои, что тот даже не успел отпрянуть. — Прекрасное создание, право, я не знаю даже вашего имени, но готов умолять вас о новой встрече. Почему вы молчите? Чем я прогневал вас в прошлый раз, что вы пропали, а теперь даже не подарите мне улыбку? Ох, — на его лице появилась паника, и он отпрянул, выпустив руку Равида. — Что же я делаю, пресвятая Мария, что я творю? Если нас застанут здесь, так неприлично близко, тень презрения ляжет на нас обоих. Я не могу дать этому свершиться. Прошу, простите меня за любовное безумие, в которое вы меня ввергли. Я слаб. Он прижал котелок к груди, не поднимая взгляда. На его щеках пятнами цвел румянец, и по всему выходило, что его стыд был самым что ни на есть искренним. — О уважаемый сэр, если вы припомните, зачем шли в лавку, у вас появится резон, почему вы пришли сюда, — сказал Равид, окончательно сбитый с толку, чувствуя, как в глубине души зарождается нечто, похожее на жалость к этому человеку. Быть может, никакой он не маг и не бывший владелец сокровищ, а просто человек, единожды испытавший на себе приворотные чары и не избавившийся от них до сих пор. — Скажите, прошу, какое дело вас сюда привело. Мужчина еще мгновение молчал. — Я желал бы отдать в починку цепь от часов, — глухо промолвил он наконец, а затем поднял просветлевший взгляд. — Скажите, ведь я увижу вас вновь, когда приду ее забирать? — Всенепременно, — ответил Равид, сдерживая тяжелый вздох. — Покажите, пожалуйста, что за беда приключилась с вашей цепочкой. Добрых десять минут спустя, наконец выпроводив вновь сыплющего комплиментами господина, он остался в лавке один, с чеком за подписью некоего Г. Мольденгауэра и с головной болью в довесок. Последняя казалась ему незнакомой: по природе своей он даже в человеческом теле не испытывал подобного уже много веков. Сперва он замер в растерянности, затем скрупулезно убрал чек в один из ящичков под прилавком, где хранил гроссбух, закрыл глаза и принялся изучать собственные ощущения, пытаясь понять, откуда ниспослан столь неприятный подарок. Немного свыкнувшись с болью, Равид осознал любопытный, но досадный факт: господин Мольденгауэр во время своих пылких речей буквально лучился силой, которую Равид мог бы впитать, пусть она и имела противный привкус — но на деле не вышло отпить ни капли. Его как будто ограничивал какой-то щит, выставленный перед мужчиной — и боль происходила оттуда же, словно он бился о щит головой. Неприятно, но вполне возможно: человек, который тщательно берег деньги, мог так же ревностно беречь и собственные силы от непрошеных пиявок. Беспокоило иное: за болью коварно пряталось сосущее ощущение в желудке и тошнотная слабость — будто у него самого отпили часть силы против его воли. Равид сердито поморщился: он знал о людях и вещах, способных на такое, но за годы жизни совершенно разучился их чуять. Господин Мольденгауэр все же был не так прост, как хотел показать. Собственная слабость печалила и сердила, а головная боль мешала сосредоточиться на работе, и Равид ощутил, что не в состоянии не только доделать браслет, но даже выправить звенья для цепочки от часов. Он вздохнул, на сей раз вслух, и наказал себе завершить начатое назавтра утром. Пока же следовало закрыть лавку и отправиться домой — отпугивать новых посетителей болезненной гримасой он не желал. Равид поднял голову, решая, оставлять ли светляков там, где они висели, пока он беседовал с Мольденгауэром, или попробовать увести их в мастерскую — и ахнул. Из полудюжины ярких белых огоньков под потолком остался лишь один, слабый и тусклый, как лепесток свечного пламени в солнечный полдень; пару секунд спустя погас и он, совершенно бесшумно, как, очевидно, и все остальные. Равид еле сдержался, чтобы не помянуть недобрым словом иблиса и всех прочих нечистых духов, приходящихся ему ближней и дальней родней, и вышел из-за прилавка. Тратить силы на досаду от очередной утраты он не мог. А вот вымолить у Чарли несколько новых светляков… Он мысленно одернул себя. Бессовестный! Как он мог снова просить чего-то у Чарли, не отплатив добром за уже оказанную помощь? Как мог даже думать об этом, когда избегал его почти две недели с прошлой встречи? Неспроста, должно быть, говорили в родной деревне: «Жаден как ифрит». А разум меж тем подсказывал, что только от Чарли он сейчас мог подпитать силы, дабы избавиться от головной боли. Если тот, конечно, не осерчал на него и на весь его род … Вдруг Эяль рассказал верно, что Чарли прогнал его черной магией? Не потому ли, что не желал видеть подле себя ни одного джинна? В смятении он шел домой, едва замечая встречных прохожих и запоздало осознавая, что амулет, заговоренный добросердечным некромантом, работал все так же исправно и оберегал людей вокруг от чар. Не раздумывая, поднялся на третий этаж, только у криво привешенного светильника в коридоре осознал, куда несут его ноги, и устыдился своего порыва; с полыхающими щеками взошел на два этажа выше и замер у дверей своих апартаментов. У самого порога, незримый, но ощутимый на тонком уровне, висел в воздухе отпечаток знакомой магии, темной и сладкой, как патока. Равид втянул ее в себя, не осознавая даже, что делает, и лишь затем понял: Чарли приходил к нему. Стоял у дверей, то ли не решаясь постучать, то ли ожидая… его, Равида? Он прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, мучительно размышляя. Можно ли расценивать это как приглашение? След казался совсем свежим, а значит, Чарли дома… И не будет ли полным безобразием заявиться к нему без предупреждения? Стук в дверь прозвучал так близко, что отдался прямо между лопаток, и так мощно, словно в него была вложена изрядная порция магии. Равида снесло на два шага, и он едва не запутался в юбках. Щеки вновь вспыхнули — он знал, кто стоит за дверью, еще до того, как разобрал сладкий привкус на языке. Он сделал глубокий вдох и открыл дверь, не решаясь взглянуть в такие знакомые уже прозрачные глаза. — Добрый вечер, мой прекрасный друг. Вы разрешите мне войти?