Сосед-некромант

Чарли В том, что он прекрасно разбирается в анатомии полудюжины разных разумных видов, Чарли не сомневался ровно до сегодняшнего вечера. По всей вероятности, он упустил, что у его озерной родни в конечностях прячутся особые нервные отростки, повелевающие движениями в обход сознания; иными словами, тем вечером ноги сами принесли его на пятый этаж сразу после окончания смены — Чарли не успел даже глазом моргнуть, не то что подумать, что слишком спешит. Стоило сперва заглянуть к себе, снять пальто и кепку, умыть руки и лицо и хоть немного привести в порядок измятую коробку с восточными сладостями, купленными специально для похода в гости. Да и еще раз освежить дыхание при помощи зубной пасты также не мешало бы — после вчерашнего чаепития фантомный трупный привкус во рту держался более стойко, чем после семи лет службы в мортуарии. Тихий внутренний голосок усмехался, что Чарли на самом деле все-таки надеется украсть поцелуй и не осрамиться при этом; рациональная его часть возражала, что джентльмену негоже портить собеседнику настроение гнилостными миазмами изо рта. Спешил он, как оказалось, зря: ни Равида, ни его брата дома не оказалось, а дверь и стену вокруг нее оплетала вязь охранных чар. Чарли решил было запомнить рисунок, но признал невозможность удержать в памяти столь сложный узор; впрочем, можно было вернуться сюда в другой раз с тетрадью и зарисовать его. Равид, надо думать, был весьма сведущ в запирающих и охранных заклинаниях, и у него стоило поучиться — обойти защитные чары самого Чарли, как оказалось, не составляло особого труда. Попросту караулить под дверью казалось неуместным, и лучше было бы спуститься к себе, чтобы вернуться позднее. Мимоходом пожалев, что не может почуять появление Равида по ауре, Чарли секунду спустя обругал себя «безмозглым трясинником, которому сердечные волнения отшибли последний умишко». Видеть через потолки он, может, и не был способен, но поставить сигнальные чары ему никто не мешал. Вздохнув, мысленно испросив прощения за такую дерзость и наказав себе извиниться перед Равидом еще и изустно, он торопливо начертил бестелесную паутинку и разместил ее прямо на полу перед дверью. Спускаясь к себе, Чарли отчаянно надеялся, что его чары найдет именно Равид. Что мог подумать о них Эяль, который, очевидно, был не в восторге от того, что его брат тесно общается с «треклятым чернокнижником» и «пылью под ногами ослов», оставалось только догадываться. Спустившись к себе в апартаменты, он не успел даже разжечь камин, когда маячок сработал, потянув за сигнальную нить, что Чарли держал при себе. Повинуясь ей, он едва было не понесся наверх впереди собственной тени, забыв о приличиях, но вовремя спохватился. Вновь взяв в руки все так же печально помятую коробку сладостей, он поправил шейный платок и одернул сюртук, степенным шагом вышел за дверь — и лишь затем позволил себе припустить наверх со всех ног. Стук вышел слишком громкий и даже требовательный; уже опустив руку, Чарли устыдился этого порыва. Когда перед ним отворилась дверь, он подумал, что Равид будет недоволен такой фамильярностью — пришел без приглашения, даже без записки, и колотит в дверь, будто сборщик налогов. — Добрый вечер, мой прекрасный друг, — выпалил он, и стараясь не выдавать голосом душевный трепет. — Вы разрешите мне войти? При одном только виде Равида его сердце пустилось вскачь. Чарли вгляделся в милое лицо, ища следы затаенного недовольства или досады, но нашел лишь ответное волнение и неприкрытую усталость, граничащую с нездоровьем. — Чарли? — скорее выдохнул, чем произнес Равид и отступил вглубь крохотных апартаментов, жестом приглашая войти. — Разумеется, проходите… Я как раз собирался готовить чай. Надеюсь, вы согласитесь разделить его со мной? — Я даже принес… канафе? — Чарли протянул ему многострадальную коробку. — Кажется, лавочник так называл это. Прошу, примите его как знак извинений за визит без приглашения. — Кнафе, — мягко поправил Равид. — Это очень приятно. Благодарю вас. Он указал на одно из кресел у окна, предлагая присесть, а сам обратился весь к колдовству над чаем. Чарли, последовав приглашению, повернулся к нему и вновь с беспокойством отметил нездоровую бледность — в неярком свете лампочки над потолком его кожа казалась даже слегка сероватой, глаза чуть запали, а между бровями залегла небольшая складка. — Вы разрешите поинтересоваться вашим здоровьем, мой дорогой? — спросил Чарли, не выдержав. Равид вновь повернулся к нему и слегка напряженно повел плечами. Его новая улыбка была слабее предыдущей, а в глазах мелькнула нечитаемая тень — будто бы он мучительно размышлял, стоит ему ответить честно или вежливо. — Я в порядке, — наконец сказал он. — Не стоит переживать за меня, право. — Помилуйте, мой хороший, на вас будто болотный дух всю ночь катался! — воскликнул Чарли. — Вы бледнее чахоточной девицы из какой-нибудь благородной семьи. — Это всего лишь встреча с неприятным посетителем, который выпил все силы, ничего страшного не случилось, — тихо ответил Равид. — Прошу прощения, что вы вновь вынуждены видеть мою слабость, но она пройдет, не волнуйтесь. — Он чуть поморщился, и Чарли подумал, что, помимо слабости, упомянутая встреча наградила прекрасного ифрита еще и головной болью. — И все же позвольте мне за вас волноваться, — он медленно сделал шаг к Равиду и тронул его за плечо, вложив в движение толику магии. — Видеть, как вы страдаете, для меня невыносимо. Равид прикрыл глаза и глубоко вдохнул, его пушистые ресницы затрепетали. — Я благодарен вам за заботу, — чуть нараспев произнес он, не открывая глаз. Плечо его под рукой Чарли понемногу расслабилось. — В сегодняшней встрече нет моей вины. Это был обыкновенный посетитель, который принес цепь от часов в починку… — Он вдруг замолк. — Если этот человек пришел к вам, чтобы причинить намеренный вред, вам все же стоит беречься и, если он встретится вам снова, обратиться к полисмену, — осторожно начал он, раздумывая, следует ли вызнавать, что Равид не хотел договаривать. — Я не уверен, признаться, — ответил тот. — Он обращался ко мне, будто мы знакомы, и вел себя так, словно ваш амулет вдруг перестал действовать. Сыпал комплиментами и умолял о новой встрече, хотя я не помню и первой. — Быть может, он обознался? — Нет, что вы, как может… — Равид замолчал на несколько долгих секунд, а затем резко вскинул голову. — Но, возможно, вы правы. Чарли подумал, что перепутать его с Эялем достаточно сложно, но вспомнил со стыдом, что сам когда-то, ослепленный чарами, принял одного близнеца за другого. — Мой дорогой Равид, если позволите мне сказать, — начал он, подбирая слова. — Ваш брат для достижения своих целей пользуется… не самыми безопасными средствами. Я беспокоюсь, что по его действиям начнут судить вас. Не только как джинна, но и как ювелира, чьи украшения носят такие видные дамы света, как леди Рихтер. — Я даже не состою в гильдии, — коротко покачал головой тот. — На половину своих работ не ставлю клейма. Вы преувеличиваете. — Не стоит недооценивать силу салонных сплетен, — Чарли приблизился еще на четверть шага, стараясь глядеть на пляшущий под чайником голубоватый огонек, а не на пушистые ресницы, изогнутые в изящной полуулыбке губы и тонкий завиток волос, выбившийся из-под тюрбана на виске. — Сегодня вы чините цепочки для часов и расставляете обручальные кольца, а завтра леди Рихтер надевает колье вашей работы в театр, и весь высший свет желает приобрести себе нечто подобное. Но импульсивность и порывистость вашего брата, боюсь, могут бросить тень на ваше реноме. Улыбка на губах Равида истаяла, а плечи напряглись, и у Чарли внутри все перевернулось: неужто он, не подумав, высказался грубо? Если он оскорбил человека, ближе которого у Равида никого нет, этому поступку нет прощения. Чарли ждал отповеди, но Равид не шевелился и лишь хмурился. — В ваших словах есть резон, — наконец заключил он. — Я не могу запретить Эялю общаться с людьми, только от них он может питаться. Такова природа суккуба, именно таким его вырастил наш бывший хозяин. Я поговорю с ним. — Быть может, мне стоит поискать в книгах какие-нибудь заклинания забвения? — предложил Чарли. — Или же отводящий глаза амулет. Если пожелаете, я с радостью вам помогу. Равид снова слабо улыбнулся, склонив голову, и погасил огонь под чайником. — Ваше желание мне помогать невозможно измерить никакой мерой, — сказал он и кончиками пальцев коснулся руки Чарли на своем плече. — Это приятно, но, боюсь, вы меня разбалуете. Я ифрит, пусть и наполовину, и могу стать очень жаден, особенно когда вы отказываетесь от платы. — Мой дорогой, я сказал, что не возьму у вас денег и не приму службы, — выдохнул Чарли, с трепетом ощущая, как от одного лишь невесомого прикосновения от кисти к плечу пробежала волна приятных мурашек. — Но не говорите о моем бескорыстии, ведь сегодня уже я пришел просить вашей помощи. Равид плавно повел плечом, без слов прося отстраниться, и Чарли нехотя отступил от него. — Я прошу вас быть осторожнее, мой дорогой, — поспешно сказал он, глядя, как Равид голыми руками с легкостью снимает чайник с горелки. — Вы представить себе не можете, сколько несчастных случаев, связанных с ожогами от чайников, происходит чуть ли не ежедневно. У меня было немало посетителей с ужаснейшими ожогами от горячего металла и кипящей воды. Может, его стоит отлевитировать? — Мне очень лестна ваша забота, но не стоит, — покачал головой Равид. — Я могу потянуть лодыжку или обзавестись головной болью, но вода и утварь не могут меня обжечь. На ожоги от чар это не распространялось, подумал Чарли, вспоминая увиденные ранее яркие кольца рубцов на его левой руке. Он решил, что благоразумнее будет промолчать, и, снова усевшись в кресло, с благодарностью принял из рук Равида чашку дымящегося чая — без сливок и сахара. От одной мысли, что прекрасный ифрит запомнил его предпочтения, в груди потеплело быстрее, чем от самого чая. — Возьмите кнафе, — Равид открыл коробку и придвинул ее по низкому столику ближе к Чарли. — Вы пробовали его раньше? — Ни разу, к несчастью, — Чарли аккуратно подцепил пальцами кусочек и поднял, разглядывая. На вид он немного напоминал спутавшуюся копну рыжих волос, какую он не далее как вчера пытался разделить, дабы осмотреть рану на голове очередного подопечного, безвременно почившего в трактирном конфликте, но Чарли решил оставить это сравнение при себе. — Мне иногда кажется, что кнафе готовят не таким, как раньше, хотя это не делает его хуже, — заметил Равид, как-то по своему истолковав его нерасторопность. Чарли, чтобы не делать ситуацию неловкой, торопливо откусил кусочек. Пряная сладость оказалась столь интенсивной, что Чарли запоздало порадовался, что чай он привык пить без сахара. Подозрительно походившее на волосы тесто, столь нежное, что будто плавилось на языке, утопало в медовом сиропе, а нежная белая начинка причудливого десерта была воздушной, как теплые густые сливки. — Должен сказать, это весьма необычно, — заключил он. — Я никогда не был ценителем сладостей, но этот экземпляр мне нравится. — Он откусил еще и торопливо добавил: — Некоторые связывают прохладное отношение к сладкому с моей природой, но уверяю вас, это не так. Я еще в детстве с подозрением относился к этой стороне нашей национальной кухни. А много позже я уверился, что в сладкую сдобу может ненароком попасть самая разная начинка, — он дернул уголком рта, вспомнив о давешнем печенье. — Но не будем о грустном, этот кнафе исключительно хорош. Равид смотрел на него, чуть склонив голову, внимал всем глупостям, что он сбивчиво и торопливо излагал, забывая жевать, и от его теплого взгляда в груди рождалась волнительная легкость. Краем сознания Чарли отмечал, что выглядит тот уже гораздо лучше: ушла болезненная бледность и разгладилась складка между бровей, губы порозовели и блестели глаза. На него хотелось смотреть не отрываясь, любоваться каждой черточкой, и Чарли смотрел и смотрел… Пока на его брюки, прослужившие не один год и пережившие не одно покушение на чистоту, не шлепнулся предательски кусочек кнафе. — Ах ты гнилушка безрукая! — вырвалось у Чарли, и волшебное ощущение лопнуло, как мыльный пузырь, истаяв в воздухе мелкими брызгами. Он взглянул на Равида, который, казалось, не понимал, волноваться ему, помогать или смеяться над ругательством, затем поспешно отложил недоеденную сласть. — Друг мой, не одолжите ли мне платок или салфетку? Равид немного растерянно огляделся по сторонам, а в следующее мгновение в его руках словно сам собой материализовался простой белый платок. Чарли с благодарностью принял его и попытался как можно более аккуратно снять кусочек кнафе со штанины — но в результате лишь размазал. — Верно говорила матушка, не руки, а еловые корневища, — он виновато сложил платок. — Простите, любезный Равид, мой крестьянский язык. Если вы позволите, я отдам ваш платок в стирку со своими вещами, а вам дам взамен собственный, он точно такой же. — А ваши брюки? — серьезным тоном переспросил тот. — Не страшно, сейчас я замою пятно, — уверил Чарли и, сложив ладонь лодочкой, призвал в нее немного воды. — Назавтра отдам их прачке, и они будут как новые. Вы не станете на меня злиться за брызги на полу? Равид покачал головой и ничего не ответил; за действиями Чарли и мокрым пятном на его колене, расползающимся все шире, он следил даже с некоторым беспокойством. — Боюсь, одной водой, без мыла, вы не ототрете, — сказал он, когда Чарли отнял ладонь от ткани. — Вам не будет неприятно находиться в мокрой одежде? Чарли замер и выпустил воду сквозь пальцы. Будь на месте Равида кто-то другой, более подкованный в остротах и кокетстве, эти слова показались бы призывом снять брюки — и, как следствие, поискать какое-нибудь интересное занятие, в котором они не требуются. Но нет, мысленно укорил он себя: Равид проявлял беспокойство, а все остальное было лишь плодом его, Чарли, невоспитанности. — Вы же помните, я водяной, пусть и отчасти, — улыбнулся он. — Как вас не может обжечь огонь, так и мне не мешает вода. — Вода, конечно, нет, но мокрая ткань может быть весьма неприятной. — Равид поджал губы. — Если вы позволите, я могу ее высушить. Чарли кивнул раньше, чем осознал это, и ошарашенно замер, когда Равид, помедлив полмгновения, протянул руку и коснулся пальцами его колена, и от потемневшей мокрой ткани с шипением поднялось в воздух облачко пара. Чарли забыл, как дышать. Жидкий огонь, прокатившийся под его кожей, не имел ничего общего с чарами, и это его поразило: казалось бы, он знал и словно въяве помнил другие, более смелые прикосновения этих рук, но от этого, невесомого и едва осязаемого, его бросило в жар быстрее и сильнее, чем во время недавней близости. Неужто запретный плод стал слаще кнафе теперь, после того, как он сам пообещал Равиду не искать его любви?.. — Спасибо вам, мой хороший, — выдавил он, разрывая густую неловкую тишину. Ему искренне хотелось выразить восторг от того, как порой бывает удобно держаться вместе двум стихийным существам, водяному и огненному, но слова не шли — разум все еще пребывал в плену нахлынувших чувств. — Ваши чары просто бесценны. Правда, теперь мне будет крайне неудобно просить вас о помощи второй раз за вечер. — Ох, — Равид отдернул руку резче, чем Чарли того хотелось бы. — Простите меня. Это… — Традиции, я знаю, — продолжил за него Чарли. — Невежливо спрашивать о деле сразу, сначала беседа за чаем. И вы меня простите за то, что так резко ее оборвал. Равид взглянул на него недоумевающе, словно гадая, с чего Чарли вдруг разузнал о восточных традициях, но затем выпрямился в кресле и разгладил юбки на коленях. — Поведайте, какая беда привела вас ко мне? — Я… — начал Чарли и прикусил язык. Разве можно сказать «Я подозреваю, что из-за вашей магии в моем мортуарии оживают покойники» и не обидеть? — Я прошу меня простить за мои слова. Это очень некрасиво с моей стороны и… Боже. Я даже не знаю, как объяснить. — Скажите, как есть, — настойчиво, но мягко попросил Равид. — Говорить прямо всегда проще. — Боюсь, сейчас не тот случай, — Чарли тряхнул головой. — Вы помните, друг мой, как в день знакомства застали меня в компании ходячего мертвеца? Простите, что напоминаю об этом. Дело в том, что… Как бы это сказать?.. Он был первым таким за всю мою жизнь. Но за ним вскоре последовал еще один. Точно в тот день, когда меня почтил визитом ваш брат. Равид нахмурился, затем лицо его прояснилось. — Да, — осторожно кинул он. — Он об этом упоминал. — Он, верно, решил, что я сам поднял мертвеца? — криво и невесело улыбнулся Чарли. — Равид, мой дорогой, я готов поклясться на Священном Писании, что я этого не делал. И я виноват перед вами уже за то, что допустил мысль о том, что эти два происшествия как-то связаны с вами или Эялем. Но как ученый я не могу отвергать ни одной гипотезы. И потому я пришел просить вас о помощи. Вы не могли бы еще один раз прийти ко мне на службу? Чтобы опровергнуть эту идею? — Он умоляюще взглянул в серьезное и сосредоточенное лицо Равида, чувствуя, как от стыда заполыхали щеки. — Или подтвердить, — тихо добавил тот, не отводя взгляда. — Как ученый, вы не должны отбрасывать вероятность такого исхода. Чарли вспыхнул еще сильнее и опустил голову. Равид ничего более не произносил — вероятнее всего, искал вежливые слова для отказа. — Я помогу вам, — наконец сказал он, когда Чарли уже отчаялся и готов был позорно ретироваться. — Если в моих силах помочь вам и не допустить столь чернейшей магии в будущем, я готов. — Спасибо! — Едва не задохнувшись от радости, Чарли накрыл руки Равида своими. — Спасибо вам, мой дорогой! Моей благодарности нет предела. Когда мне ждать вас у себя? Тот задумчиво прикусил губу. — Я не могу обещать точной даты, но постараюсь наведаться к вам в ближайшее время. С таким делом нужно разобраться как можно скорее. Он, казалось, хотел добавить что-то еще, но замолк и отвел в сторону рассредоточенный взгляд. Чарли непонимающе взглянул на него, чувствуя, как радость сменяется беспокойством. — Что-то случилось? — спросил он. — Вы в порядке, мой хороший? — В полном, — будто встрепенулся Равид. — Но я должен вам сказать, что Эяль возвращается. И его настроение меня не радует. Боюсь, вам не стоит сейчас с ним видеться. Ступайте к себе. — И секунду спустя, когда Чарли уже поднялся с кресла, добавил с тонкой улыбкой, от которой сердце пропустило удар: — Спасибо, что пришли ко мне.

***

Чарли разбудил стук в стекло, глухой, но чрезвычайно громкий. Спросонья показалось, что он раздался над самым ухом, и Чарли вскочил, озираясь; тут же повторившийся звук, как выяснилось, шел из гостиной. Часы показывали без четверти семь — в это время как раз разносили почту, а значит, за окном шумел почтальон. Это было странно: Гвен, маленькая скромная гарпия с черными перьями на голове и желтой, как у синицы, грудкой, регулярно приносившая утренние газеты, прежде просто оставляла их на подоконнике. С чего бы ей менять привычку теперь? — Я уже иду, мисс, не стоит так шуметь! — крикнул Чарли, давясь зевком, торопливо потянулся и выбрался из постели. Нахохлившаяся темная фигура на широком внешнем подоконнике показалась ему крупнее обычного. Сперва Чарли списал это на обман не проснувшегося зрения; подойдя ближе, он с удивлением обнаружил на месте Гвен незнакомого почтальона — а также то, что слово «мисс» он употребил зря. — Сам ты мисс, — тот нахохлился, с презрением взъерошив серые, как у воробья, перья, и переступил с лапы на лапу. — Долго я ждать должен? Чарли с удивлением уставился на его темно-синий суконный китель, правда, без рукавов, и форменную почтовую фуражку, закрепленную тесемкой под подбородком. Он не помнил, чтобы другие гарпии носили одежду, а их принадлежность к почтальонам обозначала лишь лента с закрепленным на ней значком, повязанная на шее. — Я прошу меня простить, любезный, — ответил Чарли, сдерживая зевок. — Как можно к вам обращаться? — Дэнни, — хрипло выплюнул тот и снова взъерошил перья. — Тебе какой интерес? — Я хотел бы предложить вам, Дэнни, оставлять газету на подоконнике, и я буду забирать ее позже, — предложил он. — И не нужно будет меня будить. — Эту дрянь тоже на подоконник? Дэнни сложил маховые перья на правом крыле; оно, к еще большему удивлению Чарли, оказалось не птичьим, а более напоминало густо оперенную руку, оканчивающуюся, как у людей, небольшой кистью с развитыми пальцами. Ими почтальон раскрыл зажатую в лапе сумку и вытащил небольшой круглый сверток из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой и снабженный письмом без заметных отметок на конверте. — Вот укатилась бы она с подоконника, — проворчал он, протянув посылку в окно, — собаки бы ее разорвали. А виноват кто, я? А платить мне за нее кто будет, дух святой? — Огромное вам спасибо, я вам признателен за заботу, — Чарли аккуратно забрал у него сверток и устроил его на столе рядом с другими вещами и взамен взял кошелек. — Если дашь меньше короны, будешь отмывать подоконник от дерьма, — сообщил ему Дэнни. Чарли подавил вздох и протянул ему требуемую монету и два пенни сверху. — Жмот, — заключил почтальон и, расправив крылья, снялся с подоконника, оставив после себя, к счастью, не дерьмо, а лишь смятый окурок и несколько серых перьев. Однако, сделав короткий круг, он снова завис перед окном, выудил из сумки газету, прицельно швырнул ее в окно и лишь потом набрал высоту и скрылся из виду. Чарли улыбнулся уголком рта. Пусть этот странный самец гарпии и отличался от прочих необычным строением крыла и очевидно человеческим торсом, но разговаривал и вел себя совсем как они. Вскрывать сверток, небольшой и совсем легкий, Чарли поостерегся: никто из знакомых не обещал в ближайшее время ничего ему присылать, никаких печатей городских служб на упаковке также не обнаружилось. Последний, впрочем, Чарли все же вытащил из-под бечевки и повертел в руках. На желтоватой недорогой бумаге обнаружилась всего одна короткая строчка: «Чарльзу К. Галламору», — но знакомого почерка и слабо светящихся запирающими чарами букв оказалось достаточно для узнавания. От знакомой детской радости рот сам расползся в улыбке: в город прибыл дедушка Родерик. Чарли провел пальцами по собственному имени и извлек письмо. «Дорогой Чарли! — гласило оно. — Спешу тебе сообщить о своем возвращении на родную землю. Надеюсь, что за время моего отсутствия с тобой все было благополучно. Также я не оставляю надежды, что ты примешь мое приглашение о переезде, однако даже в случае отказа буду с нетерпением ждать тебя на чай в любое воскресенье. Я надеюсь, ты еще не успел открыть посылку, приложенную к этому письму. Я прошу тебя не делать этого сразу, а сперва тщательно проверить ее на наличие всяческого черного колдовства. Внутри содержится высушенная голова шамана-нага, которую я по совершенной случайности купил в одной магической лавке в Визаке. Она станет украшением моей коллекции, а кроме того, содержит чудом сохранившиеся бесценные клыки, однако я резонно опасаюсь посмертных проклятий шамана, а посему нижайше прошу тебя исследовать ее и, если это окажется в твоих силах, обезвредить. Сообщи мне, пожалуйста, о своих изысканиях как можно скорее. Я не могу выставлять в своей коллекции предмет с неизвестными магическими свойствами; мой любезный ассистент Гэри и без того в последнее время жалуется на здоровье. Любящий тебя дедушка Родерик. P.S. До меня дошли сведения, что в мое отсутствие ты берешь книги из библиотеки. Я даю тебе свое разрешение на это, не забывай только их возвращать». Помянув незлым тихим словом доносчика Гэри, Чарли сложил письмо и вздохнул. Ему и в голову не могло прийти, как можно хранить у себя дома высушенные части тела незнакомых особ, неизвестно где побывавшие и непонятно чем зараженные — впрочем, коллекция дедушки и прежде полнилась всевозможными странностями. Похвалив себя за благоразумную медлительность, он аккуратно поднял сверток за узел из бечевки, перенес на рабочий стол, а сверху на всякий случай водрузил стеклянный колпак. Заниматься исследованием на голодный желудок он не собирался — и вообще голова неизвестного шамана, да упокоят индийские божества его душу, могла подождать до вечера. На службу впервые за неделю он отправился в приподнятом настроении. Предвкушение визита Равида согревало сердце и вызывало невольную улыбку на лице; над ее качеством, вероятно, стоило еще поработать, поскольку сегодня идущие навстречу прохожие отходили от него гораздо быстрее и с более опасливыми лицами — даже несмотря на то, что он аккуратнее обычного причесался и с особым тщанием завязал шейный платок. Впрочем, до чужих опасений Чарли не было дела: впереди, помимо рутинной смены, ждала новая встреча с самым прекрасным существом в Бирмингеме. Радостное волнение, охватившее Чарли, с достоинством выдержало встречу с усталым и мрачным доктором Уильямсом и продержалось добрый час — ровно до того момента, как к подвалу подкатилась телега с покойниками. Еще не успели распахнуться тяжелые створки ворот, как из-за них донеслись приглушенные, но явно досадливые ругательства, вовсе не характерные для этих рабочих в это время дня. Причина ругани обнаружилась достаточно быстро: у самого края тележного кузова лежал труп кентавра. При жизни это, вероятно, был еще подросток, явно страдавший от недоедания и болезней, но даже так его вес составлял более трехсот фунтов, что для рабочих, очевидно, было излишней тяжестью. — Эй, мистер Галламор, сдвинь-ка пару столов под эту тушу! — крикнул ему Дэвид, вечно хорошее настроение которого сегодня сменилось досадой на вынужденную переработку. — Ну и отродье, прости меня Господи. Что, не могли его свои прикопать по-тихому? За что нам такое, а, Сай? Сюда привези, туда увези, могилу ему еще копать отдельную, как графью какому-то. Тьфу! Давай его за задние ноги, а я с переда подхвачу. Кряхтя, излишне часто охая и поминая крепким словом покойника и всю его родню, Дэвид с помощью молчаливого Саймона вытащил труп из телеги и переложил на сдвинутые прозекторские столы. Чарли, уж на что не отличался пиететом к покойникам, досадливо поморщился: и без того не слишком аккуратный, Дэвид волок несчастного кентавра с особой небрежностью и на стол взгромоздил как попало, так что передние копыта свисали с края на локоть дальше задних. — Ублюдок, — заключил тот, еще раз взглянув на мученически искаженное лицо мертвеца. — Как вас только земля носит… Пошли за остальными. Саймон, обычно послушный, на сей раз задержался на секунду у стола. Его лицо с острыми, немного хищными чертами вразлет оставалось таким же безучастным, как и всегда, и в безразличном взгляде нечеловечески ярких глаз, которым он окинул кентавра, не промелькнуло ни капли жизни. Неожиданно он подобрал свисающий до пола хвост и уложил на круп и лишь после этого, не меняясь в лице, медленно и размеренно, будто подвыпивший или больной, побрел к телеге. Дэвид не переставал ругаться себе под нос, даже когда перетаскивал следующие трупы, вполне себе человеческие на вид: следом за кентаврами недоброго соленого словца удостоились поочередно все нелюди, встретить которых на улицах Бирмингема можно было чаще раза в год. Даже водяные, коих в сухопутном Бирмингеме можно было пересчитать по пальцам одной руки, удостоились короткой пламенной тирады, от которой у Чарли зачесалась чешуя на плечах. Его разобрало любопытство, чем же его родня виновата сильнее — происхождением из нечисти или из Шотландии; для англичан, впрочем, эти два понятия были сходны, и он не стал задавать вопросов. Саймон же трудился по-прежнему безучастно, ни на кого не глядя. К чьему бы роду он ни принадлежал, слова Дэвида его, похоже, не трогали. Немного времени спустя ворота закрылись обратно и отрезали Чарли от прочувствованной речи о мэре, который совершенно запустил город и развел в нем без счета всяких тварей, не дающих жизни простым рабочим людям — в частности, кентавров, фавнов, оборотней и ирландцев. Еще чуть погодя телега отъехала, и в мортуарии установилась благословенная тишина. Чарли еще раз взглянул на сдвинутые столы с лежащим на них покойником. — Полагаю, высшие силы мне благоволят, — пробормотал он себе под нос, — и радуют сюрпризами. Сперва беспокойники, теперь вы, несчастное дитя… Я, пожалуй, не возьмусь воображать, что будет следующим, чтобы меня, не приведи Господь, не услышали. Звезды сложились так, что за без малого семь лет службы в мортуарии Чарли видел на столах перед собой преимущественно людей или же существ, имеющих человеческую ипостась; несведущему могло бы показаться, что среди обитателей городского дна, каковых хоронили за государственные деньги, только люди и были. Ни разу этот скорбный подвал не видел трупа гарпии; ни разу не приходилось составлять опись осмотра тела фавна. До сегодняшнего дня в этот список можно было включить и кентавров. Чарли и сам думал, что их хоронила община — как у тех же фавнов, которые даже для самых бедных сородичей находили четыре шиллинга на упокоение. Тем более что им похороны стоили дешевле, чем людям — как рассказывал во хмелю адвокат Мур, они не признавали гробов, «ограждающих дитя земли от ее материнских объятий», и предпочитали заворачивать тела лишь в саваны. В остальном — сказывалась долгая жизнь бок о бок с людьми — их проводы усопших ничем не отличались от человеческих. О похоронных обрядах других существ Чарли, к прискорбию своему, знал крайне мало. Разумеется, его не касалось, куда отправляются тела после его работы, а окончательное упокоение было в ведении Йена и его коллег — однако как ученый Чарли должен был интересоваться и этой смежной сферой; а возможно, этим он оправдывал свое любопытство. — Я очень надеюсь, дитя, что осмотр у анатома не нарушит никаких погребальных ритуалов вашего народа, — вновь обратился он к безучастному юному кентавру, поправляя рукава. — Мне искренне жаль, что вас предадут земле не в вашей традиции, но надеюсь, соседство с этими достопочтенными людьми, — он оглянулся на другие занятые столы и усомнился в собственном определении, — не помешает вашей душе достичь достойного посмертия. Если бы этот безвестный покойный отрок был гарпией, то, вероятно, сородичи забрали бы его труп раньше, чем Чарли приступил к наружному осмотру — или же вообще выкрали из телеги по дороге сюда. Их погребальные обряды сильнее других отличались от остальных и с течением времени, проведенного бок о бок с людьми, никак не изменились; более того — и люди, и другие бескрылые существа на похороны гарпий не допускались. Вероятно, Чарли был одним из немногих счастливцев, знавших об их ритуалах — и все из-за дедушки Родерика, который благодаря своему бесконечному наглому обаянию и бесчисленным знакомствам ухитрялся попадать даже туда, где остальные поплатились бы жизнью. — Вам наверняка известно, что некоторые народы считают, что души их покойных не достигнут рая, если тело предать огню, — рассказывал он несколько лет назад воскресным вечером за рюмкой скотча, едва вернувшись из очередного путешествия. Среди его зрителей в тот день, помимо Чарли, были предыдущий секретарь, кухарка и горничные, но это не мешало дедушке вещать так, словно он читал лекцию целой аудитории. — Гарпии же считают святотатством погребение в земле. Они считают себя потомками птицы Феникс и полагают, что душа способна переродиться, только если тело сгорает, а пепел развеян по ветру. — Они возвели мощный ореол секретности вокруг столь скучной процедуры? — не удержавшись, прервал его речь Чарли. — Стесняются показывать любопытным, что в их похоронах нет ничего удивительного, и люди делали это еще в Темные века? — О, мой дорогой, похороны у гарпий можно назвать какими угодно, только не скучными, — ответил тогда дедушка. — Сказать, что они просто сжигают своих покойников, равносильно словам, что мы зарываем своих в землю. Их ритуал погребения — это целое искусство. То, что меня удостоили чести присутствовать на них — это, пожалуй, почетнее, чем попасть на аудиенцию к ее величеству. — Ты был там тайно, — бесхитростно напомнил Чарли. — Если бы тебя обнаружили, то ты бы окончил свою жизнь там же. — Как видишь, не обнаружили, — совсем чуть-чуть самодовольно сказал тот. — И, что более важно, мой бесценный друг Артур не пострадал из-за моего любопытства. Чарли хотел было снова вступить в диалог и отметить, что этого друга дедушка, вероятно, не слишком ценил, раз убедил рискнуть жизнью и положением в общине и провести человека на тайный обряд, но эти слова могли расстроить — и тогда никакого рассказа ни ему, ни прислуге не перепало бы. — По обычаям гарпий усопший с момента смерти не должен касаться земли даже кончиком пера, — продолжил меж тем дедушка. — Родные относят его к погребальных дел мастеру, и тот готовит тело к перерождению. Да, мои дорогие, в их языке нет слова «похороны». Так вот, этот мастер… Запамятовал, как зовется, под особые песнопения расправляет крылья покойника, чтобы изобразить полет в воздухе, а затем покрывает его с головы до кончиков перьев на хвосте смолой. После этого каждый член семьи — а семьи у гарпий, как известно, большие — оставляет на смоле свой дар покойному. Солому из гнезда, в котором он родился, сухие травы, записки с пожеланиями… Забавно, к слову, что гарпии победнее пишут сами, когтями, а более богатые заказывают у людей. Семья Арти не особенно богата, но его покойному дядюшке повезло с красивыми напутственными записками — их писал я. Он откашлялся, отпил скотча; самодовольство на его лице расцветало все сильнее. — После родные относят тело на кладбище, точнее, на скалу перерождения, — продолжил он, убедившись, что все присутствующие ему внимают. — У каждой семьи она своя, обычно это крутой утес над небольшой бухтой или открытым морем. Покойного привязывают так, будто он парит над водой, и поджигают, и следующие несколько часов он горит. — Надеюсь, ты прятался с наветренной стороны, — сочувственно сказал ему Чарли. Он мысленно представлял себя на месте дедушки и пытался представить запахи, которые должны были разливаться в воздухе: жженого пера, смолы, горелого мяса… Смесь получалась не самой чарующей, и дедушке вряд ли понравилось бы. — Невероятное зрелище, — не заметив его слов, продолжил тот. — Уверен, что многие рассказы моряков о парящем над бухтами Фениксе есть не что иное, как случайно подсмотренные церемонии. И все это время, пока тело объято пламенем, гарпии кружат над скалой и поют свои ритуальные песни. Сперва прощаются с душой, провожают в новое путешествие, а затем приветствуют ее возрождение. И это, друзья мои, самая красивая часть погребения! Небесные голоса, трогающие до сердечных глубин мелодии!.. Я даже не смогу описать это, мой словарный запас слишком скуден. — Возможно, если это так красиво, они зря скрывают свои ритуалы от людей, — тихо заметил Чарли, когда дедушка снова отвлекся на скотч. — Люди охотнее принимают те расы, которые кажутся им привлекательными. — Ты слишком хорошо думаешь о людях, дитя мое, — тот коротко усмехнулся. — Даже казни и похороны себе подобных они иногда превращают в развлечение на потеху зевакам. Покойному, разумеется, все равно, но меня бы подобное расстроило. Что уж говорить о таких гордых существах, как гарпии. — Тогда они могли бы хотя бы не сечь когтями ни в чем не повинных случайных свидетелей, — поморщился Чарли, вспомнив одного из своих постояльцев. — За такими происшествиями вся красота как-то теряется. В тот вечер — как, впрочем, и в дальнейшем — дедушка Родерик не возвращался к рассказу о похоронных обрядах гарпий: будучи натурой легко увлекающейся, он легко и непринужденно менял направление беседы. Как и всегда, новой темой его рассказов стала очередная прекрасная леди, занявшая его сердце и во всех смыслах достойная стать его супругой. Тогда, однако, Чарли впервые усомнился в правдивости истории: по словам дедушки, на сей раз он нашел свое счастье со статной кентавридой, прекрасной, тонко чувствующей и к тому же искушенной в любовных делах. Чарли даже не успел раскрыть рот, чтобы уточнить, не привиделось ли ему это действо после обильных возлияний, как тот принялся убеждать его в правдивости рассказа. В тот вечер Чарли впервые покидал дом дедушки буквально стремглав. При всей заинтересованности во всевозможных аспектах физиологии разных существ он не желал выслушивать технические нюансы возможности такого сношения. Позднее по зрелом размышлении он порадовался, что не позвал с собой в гости Йена, хотя и хотел: тот в пору юности отличался чрезвычайно живым пытливым умом вкупе с решимостью и наверняка задумал бы проверить на своем опыте, может ли человек — вернее, упырь — покрыть самку кентавра. Теперешний Чарли из россказней дедушки Родерика о женщинах уловил другой, гораздо более полезный для себя вывод. Если допустить хоть небольшую возможность союза таких непохожих видов, как водяные и кентавры, тогда в содомии, которую полагалось считать не более чем постыдным развлечением пресыщенных юношей высшего света, не было ничего такого постыдного и пресыщенного. Этим знанием с Йеном он также не делился — проверять его подлинность им не было нужды. Мысли о содомии совершенно естественным, пусть и несколько невежливым образом свернули к мыслям о Равиде, который, возможно, вот-вот должен был прийти, и Чарли криво усмехнулся, чувствуя, как, несмотря на царящий в мортуарии холод, намокли ладони и отчаянно вспыхнули щеки.

***

Равид не пришел ни во время ланча, ни ближе к вечеру, и настроение Чарли ухудшалось с каждым часом, проведенным в ожидании. Умом он понимал, что переживать нет смысла: ему не обещали точной даты встречи, а значит, она могла произойти и назавтра, и через месяц. Самая мысль о том, что они не увидятся еще день, вызывала болезненный трепет под диафрагмой, и Чарли даже был благодарен, что никто не наблюдал за ним в этот момент: показывать кому-то отразившиеся на лице душевные волнения он не желал. Чтобы отвлечься от собственных неуместных переживаний, он усердно трудился над осмотром вновь прибывших своих постояльцев; однако подойти к сдвинутым столам, на которых все так же покоился юный кентавр, никак не мог. Его словно бы что-то останавливало; не давали покоя и мысли о том, что это дитя не получит погребения по законам своего народа, которого, вероятно, удостаивались все другие его соплеменники. Чарли не считал себя мистиком и ни разу за свою жизнь не пробовал говорить с умершими, но резонно предполагал, что всякая невинная душа заслуживает прощания в соответствующей традиции. Какими бы они ни были у кентавров, в них вряд ли входили торопливые похороны на городском кладбище под ругань рабочих и короткую прощальную молитву скучающего дежурного служки. После окончания смены, так и не сумев изгнать из головы мысли о несчастном отроке, чья душа, возможно, все еще металась между земным и эфирным мирами, Чарли сам не сразу заметил, как ноги понесли его не домой, на пересечение Стюарт и Уолфрей, а совершенно в другую сторону, в рабочие кварталы. Там даже в самые стылые и промозглые дни до ночи не прекращалась стройка: поговаривали, что клочок земли там выкупил кто-то из безродных, но до безобразия богатых торговцев и теперь возводил на нем дома для сдачи внаем квартир и ночлежек для бедноты. Именно там вероятнее всего было встретить кентавров из бирмингемской общины, которым стоило сообщить о кончине сородича. Строительные леса вокруг крайнего из возводимых домов были на вид пусты. Чарли прошел мимо него туда и обратно, вглядываясь в темные узкие бойницы окон, но не уловил ни звука изнутри, ни признака движения. Похоже, он опоздал, и все рабочие закончили сегодняшнюю смену и отправились ночевать… но куда именно — он не представлял. Впрочем, удача не отвернулась насовсем: не успел он развернуться, чтобы отправиться обратно, как за углом дома между неровных обрубков лесов на полсекунды мелькнул заплетенный в небрежную косу хвост. — Извините! — Чарли, прибавив скорости, поспешил туда. — Я прошу прощения, любезный, вы не уделите мне минуту вашего времени? — Чего? Рослая лошадиная фигура с гнедой шерстью, плавно переходящая в человеческий торс с повязанным на нем поясом с инструментами, выросла перед ним так стремительно, что Чарли даже отшатнулся, подсознательно опасаясь попасть под копыта. Он задрал голову: кентавр возвышался над ним более чем на три головы. — Ну? Чего тебе? — недовольно повторил тот, хмуро глядя сверху вниз. Он вытирал руки куском ветоши — похоже, он в самом деле завершил работу и теперь собирался отбыть. — Добрый вечер, — Чарли подхватил сваливающуюся с затылка кепку, раздумывая, сойдет ли это за приветственный жест. — Мое имя Чарльз Галламор, я… — Если ты от Бартоломью, можешь ему передать, чтобы поцеловал мохнатый зад однорогого вонючего козла, — кентавр натурально оскалился, продемонстрировав крупные, яркие даже в темноте белые зубы. — И все мои ребята подпишутся под этими словами. Ясно тебе? — Прошу меня извинить, но я не знаком с этим человеком, — покачал головой Чарли. — Я служу анатомом в городском мортуарии и пришел к вам с печальными вестями. Сегодня утром ко мне привезли тело вашего сородича. — Чего? — вновь повторил кентавр, но теперь с новой, изумленной интонацией. — Поскольку это первый труп вашего племени, что прибыл в мою контору за прошедшие несколько лет, я взял на себя смелость предположить, что других покойных хоронит ваша община, — продолжил Чарли. — Я пришел сообщить вам о трупе, поскольку на городском кладбище для бедняков его не станут хоронить по вашим традициям, и это показалось мне неправильным. Кентавр не отвечал несколько секунд, переступая ногами и продолжая мять в руках тряпку. — Слушай, — сказал он наконец, уже без прежнего недовольства в голосе. — Ты молодец, конечно, но честно тебе скажу, что пришел ты зря. Никакой общины у нас нет, и мы с парнями не в том положении, чтобы впрягаться в похороны каждого сородича. Недавно один из наших упал с лесов и сломал шею, так мы его сами закопали по-тихому. Грешно, конечно, но какое тут. — Соболезную вам, — негромко произнес Чарли, отведя взгляд. — Занятно. Ты первый двуногий, кто соболезнует, — с явной усмешкой фыркнул кентавр. — Странный ты какой-то. С этими словами он развернулся, взмахнув хвостом, и пошел обратно за тот же угол здания, откуда появился. Чарли ошарашенно взглянул на его удаляющийся круп, не сходя с места и не зная, как реагировать. Подсознательно он ожидал, что эта встреча окажется бесплодной, как и многие другие дела, затеянные им в прошлом, и оттого даже почти не испытал разочарования; замешательству его поспособствовал скорее резко оборванный без прощания разговор. Впрочем, если люди и другие «двуногие» не были вежливы к кентаврам, глупо было ожидать вежливости теперь. Он уже развернулся, надел кепку и направился прочь от квартала, когда в спину ему донеслось короткое: — Эй! Идем! Оглянувшись, Чарли с удивлением обнаружил, что кентавр еще не ушел, а выглядывал теперь из-за угла, сложив руки на груди и нетерпеливо притопывая ногой. — Прошу прощения… — начал было Чарли, но замолк, поняв, что новый знакомый так и не назвал своего имени. — Идем, — повторил тот, явно не поняв заминки. — Поужинаешь с нами. Не все ж тебе попусту топтаться по городу, да? Чарли развернулся к нему всем корпусом и с внезапной робостью спрятал руки в карманах пальто. — Я благодарен вам за приглашение, мне очень лестно, — сказал он, — но я не хотел бы объедать вас и ваших… коллег, я полагаю? — Как будто вы, двуногие, так много едите, — снова громко фыркнул тот. — Идем уже. Я хочу, чтобы ты разделил с нами хлеб. Сперва Чарли хотел переспросить, не исходит ли эта просьба из желания показать, как небогато живут бирмингемские кентавры, но уже через пару секунд мысленно встряхнул себя. Они, вероятно, исповедовали какого-то рода язычество; возможно, они могли вести дела или даже разговоры только с теми чужаками, с которыми преломили хлеб. За лепящимися друг к другу домами, между которыми с трудом протиснулся не слишком крупный кентавр, обнаружился втиснутый на небольшой пятачок земли матерчатый шатер, цвета которого было не разобрать. Из-под полога выбивалась тонкая полоска света, которая в окружающей темноте казалась маняще теплой и яркой, и доносились голоса. — Заходи, — кентавр невысоко приподнял полог и замер, давая Чарли пройти первым. Изнутри шатер оказался гораздо меньше, чем он предполагал — возможно, оттого, что здесь собралось уже полдюжины кентавров. Двое из них лежали, поджав ноги, у очага, устроенного посередине шатра, и следили за булькающей похлебкой в мятом котле; еще трое, негромко переговариваясь, стояли у стен из непрозрачной плотной ткани, а один, неестественно вывернув человеческую часть спины, сосредоточенно чистил круп щеткой. — Бэни! — воскликнул один из стоящих кентавров, рыжий с белыми подпалинами и самый бледный среди собратьев. — Какие духи тебя украли… — Он перевел взгляд на Чарли и нахмурился. — Зачем ты привел двуногого? Его послал хозяин? — Тише, Спиро, — тот примирительно поднял руки. — Это Чарльз, он стережет трупы в городском мортуарии и пришел рассказать нам, что одного из наших нашли умершим. — Он пришел угрожать нам? — вскинулся еще один кентавр, тоже гнедой, но с белой стрелкой на крупе. — Его точно подослал хозяин! — Господа, я могу поклясться, если вы пожелаете, что я не знаю вашего хозяина! — воскликнул Чарли, пока не встрепенулись и остальные. Все они оказались крупнее и мощнее, чем Бэни, и с легкостью могли его затоптать, если бы только пожелали. — Я служу в мортуарии, и тело вашего собрата привезли сегодня утром. Он был совсем юн и крайне истощен, а скончался, вероятнее всего, от лихорадки. В его смерти нет ничьего злого умысла. Если желаете, можете отправиться со мной и убедиться. Я пришел не для того, чтобы угрожать. Мне показалось, что община должна знать о том, что скончался один из ее членов, и иметь возможность забрать тело и похоронить по всем традициям. Он замолк, и на него с подозрением уставились шесть пар глаз; несколько долгих секунд спустя Спиро, первый из возмутившихся, фыркнул и отвернулся. — Ладно, — подал голос один из лежащих у очага кентавров. Он казался старше остальных: в его темных кудрях поблескивали седые волоски, лицо украшали пока еще малозаметные морщины, а голос его был спокойнее, чем у других. — Зачем ты привел его? — Я хочу, чтобы он разделил с нами хлеб, — ответил Бэни, переступая с ноги на ногу. — Он странный, но, кажется, неплохой. Соболезновал нашему собрату. Спиро снова начал что-то бурчать неразборчиво, но старший кентавр остановил его, резко вскинув ладонь: — Довольно. Если этот человек принесет нам вред, то и он, и Бэни понесут наказание. Но сейчас у нас нет причин ему не доверять. Садись, — обратился он уже к Чарли и указал на копну соломы рядом с собой. — Я не предлагаю тебе похлебки, она не по зубам двуногим. Но ты можешь отведать нашего хлеба и молока. Чарли присел, по-турецки поджав ноги, и украдкой покосился на него, про себя удивляясь разнообразию мастей кентавров. Этот имел вороной круп и черные кудри ему в тон, но кожа казалась не слишком смуглой, лишь немного темнее, чем у Равида; у того же Бэни, в свою очередь, смуглая кожа лишь немного уступала в цвете гнедой шкуре. Очевидно, собравшиеся тут не были друг другу родней — может, вообще прибыли в Британию из разных земель. Меж тем остальные кентавры подтянулись к огню, и вороной, с видом фокусника достав из-за очага стопку плошек, принялся оделять всех похлебкой; откуда-то как по волшебству появились широкие плоские лепешки и желтые луковицы; по рукам пошел крупный кожаный бурдюк. — Пей, — вороной, сделав глоток, передал его Чарли. — Это всего лишь кислое молоко, людям от него вреда не будет. «Молоко» оказалось не только кислым, но и хмельным: защипало язык сотней мелких иголочек и теплой волной скатилось в желудок. Чарли вздрогнул и передал бурдюк Бэни в обмен на кусок лепешки и небольшую луковицу. — Так значит, ты думал, что мы похороним этого жеребенка, за которым ты смотришь? — чуть подобревшим голосом буркнул еще один кентавр, соловый и из-за белесых ресниц имеющий заспанный вид. — Где б мы нашли деньги, а? Старый выжига Бартоломью платит нам столько, что едва хватает не издохнуть самим. А у нас в бригаде не было никогда жеребят. Может, он вообще пришлый. — Эван, — укоризненно обратился к нему вороной, а затем повернулся к Чарли: — Он, может, излишне сердится, но его слова правдивы. Мы бедны, как шелудивые клячи. Никто не хочет нанимать нас на работу с полной платой, приходится обращаться к посреднику, а тот забирает себе половину жалованья, если не две трети. Но он единственный, кто нашел нам хоть какую-то работу. — На еду хватает, — добавил Бэни, хрустя луковицей, — иногда, если удается скопить, платим врачу, если кто-то заболеет. Вот и все, в общем-то. — Куда уж нам там скопить на правильные похороны, — снова включился в беседу Эван. — Все мы рано или поздно издохнем на этой земле, и наши души будут вечно болтаться между мирами, потому что никто из нас не заработает на правильное погребение. — И некому будет его провести, — раздался позади еще один голос. — Малик сможет, как самый старший, — Бэни кивнул на вороного. — Когда я был маленьким и жил под благословенным солнцем Карт Хадашт, мою бабушку хоронила старшая женщина деревни. Я помню, в могилу положили десять локтей цветного шелка и целую корзину яблок. Я не понимал, зачем это, но боялся спросить у матушки. — Шелк, чтобы в ином краю она сшила себе лучшее платье, — негромко пояснил Малик, помешивая остатки похлебки на дне своей плошки. — Яблоки — по числу детей, которых она произвела из своего чрева, внуков и правнуков. Если она была пряхой, значит, должны были положить еще прялку, если охотницей — то лук. А мужчине положили бы кроме лука нож. — А у нас клали топор, — возразил Эван. — Потому что в вашей деревне сохранили римскую традицию, а в нашей арабскую. Бьюсь об заклад, что еще в какой-нибудь деревне покойному вручали копье. Сколько раз наш несчастный Карт Хадашт завоевывали чужие народы — и все они сгинули, а осталась лишь память о традициях. — Карт Хадашт? — переспросил Чарли, мысленно перебирая все географические названия, услышанные от дедушки или прочитанные в книгах, но не находя похожего. К его стыду, слова, которые из уст новых знакомых слышались естественно и гармонично, у него стали напоминать кашель человека, подавившегося рыбьей костью. — Это на самом севере Африки, — доброжелательно пояснил Малик и вновь передал ему бурдюк. — Благословенная земля, осененная милостью богов. — Правда, здесь ты видишь не самых достойных ее сыновей, — перебил его Спиро, глядя на Чарли. — Все мы когда-то погнались за деньгами, которые сулили нам двуногие за работу на их верфях и стройках. Они говорили, что им нужны были сильные работники… — Которые трудились бы как целая лошадь и которым можно платить жалованья как половине человека, — осклабился Бэни, и в его интонации ощущалось, что он повторяет чужие слова. — Но что говорить, кто-то сумел прижиться и здесь, даже завел потомство, — флегматично пожал плечами Малик. — Жаль, что эти дети никогда не увидят родную землю праотцов, жаль, что никто не проводит их души так, как завещали боги. Но знаешь, двуногий, мне кажется, что дитя, о котором ты рассказал, заслуживает хотя бы погребения по вашим традициям, чем никакого вовсе. Пусть городские власти занимаются этим. Чарли ничего не ответил. Он смотрел на угасающие язычки пламени в очаге, сложенном из тех же кирпичей, что и строящиеся вокруг дома, и катал в руках надкусанную луковицу. Нелюбовь к непохожему ближнему своему, которая так сильно отразилась на отношениях людей и кентавров, неожиданно отозвалась в его собственной душе и всколыхнула волну мыслей, к которым он обычно старался не приближаться. Пусть и не так близко, как Малик, Бэни и остальные, но он также знал, каково это — всегда быть непохожим. По английской фамилии любой шотландец считал его англичанином, но в Бирмингеме, в самом сердце Англии, его считали несомненным шотландцем; для озерной родни он слишком напоминал человека, но для матушки слишком сильно от человека отличался. Слишком ярко излучал темную ауру для мага-стихийника, но для некроманта слишком редко, практически никогда, не использовал свои силы; слишком простой для аристократии, он в то же время был слишком обходительным для простых людей. Вписаться в общество, разделенное на классы строже, чем шахматная доска на клетки, он не мог; возможно, его место было рядом с другими существами, которые не вписывались — такими, как Йен или эти кентавры. — Еще немного таких бесед, и нам не понадобится лук, чтобы проливать слезы, — неожиданно нарушил тишину голос Бэни. — Может, достанем еще бурдюк?

***

«Дорогой дедушка Родерик!» Чарли оторвал перо от бумаги и замер, раздумывая. Короткая первая строка, на которой еще не успели просохнуть чернила, явно сползала по листку вниз; либо это мерещилось после легкого недосыпа, либо неровность стала прямым следствием оного. Накануне он вернулся домой глубоко за полночь, продрогший и слегка захмелевший от «кислого молока». Второй бурдюк, как и предполагал Бэни, смог поднять упавшее настроение их небольшой спонтанной компании, и последующие несколько часов в шатре раздавались песни на незнакомом языке, резком и гортанном; Чарли не понимал ни слова, но чуждая на первый взгляд мелодичность вдруг отдаленно напомнила ему родной гэльский. Возможно, похожие песни он слышал в детстве от морских духов в сезон штормов; он даже задумался, не приходится ли северный морской народец дальней родней кентаврам с чужих берегов, но не решился задать вопрос вслух. Приятный вечер наутро обернулся тяжестью в голове, луковым привкусом во рту и сонливостью. Чарли без аппетита поковырялся в тарелке с овсянкой, которую по обыкновению принесли расторопные брауни госпожи Либби, и обратился к так и не оконченному делу — сушеной голове, что лежала на рабочем столе под колпаком. За прошедшие сутки с ней не произошло ровным счетом ничего: стекло не запотело изнутри и не пошло трещинами, сверток не сдвинулся ни на осьмушку дюйма, не воспламенился и не покрылся грибком. Для верности Чарли начертил сдвоенную октаграмму Джона Дастина, но и она не породила ни искры, указующей на какие-либо чары. Тогда он извлек голову, возмутительно мелкую, безволосую и практически черную, и проверил октаграммой уже ее — безрезультатно. «Я весьма рад тому, что ты вернулся в город, и надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии после путешествия. Если выпадет такая возможность, я с огромной радостью навещу тебя. По твоей просьбе я исследовал посылку, что ты отправил мне, и не нашел на ней никаких следов темной магии. Полагаю, душа шамана, которому некогда принадлежала эта голова, уже многие годы пребывает в загробном мире, предписанном его верованиями. Однако прошу тебя хранить голову в сухом и прохладном месте, дабы предотвратить ее порчу. С глубоким уважением, Чарли». Единожды развернутая, коричневая упаковочная бумага не желала сворачиваться в прежний аккуратный сверток. Пожалуй, Чарли мог бы приложить немного физической силы и вернуть упаковку в первозданное состояние, однако это могло повредить голове — особенно сейчас, когда спросонья он не слишком хорошо себя контролировал. Поразмыслив, он извлек из шкафа деревянный ящичек, в котором хранился нетронутый флакон с каплями от мигрени, обернутый в слой ваты; флакон отправился обратно на полку, а голова со всеми почестями была препровождена на импровизированное ложе. Сунув письмо в тот же ящичек, Чарли закрыл его и устроил на подоконнике в ожидании почтальона. Шум крыльев за окном раздался несколько минут спустя, когда он наконец нашел в себе силы расправиться с овсянкой. Выглянув в окно, он увидел знакомую уже гарпию с серыми крыльями, облаченную в синий мундир; он открыл окно, впуская в гостиную стылый влажный воздух, и Дэнни приземлился на наружный подоконник, на ходу доставая из сумки газету. — Два пенни, — буркнул он вместо приветствия, протянув оперенную когтистую ладонь. — И вам доброе утро! — Чарли протянул ему монетки, а затем взял в руки ящик. — Любезный Дэниел, не соизволите ли вы за отдельную плату передать эту посылку по адресу, откуда вчера забирали для меня сверток? Тот по-птичьи наклонил голову вбок и переступил с лапы на лапу. — Ты идиот? — выплюнул он вместо ответа. — Я не ношу посылок тяжелее фунта, а этот твой сундук потянет на целых три! Думаешь, ты один такой умный с просьбами? Заказывай пересылку по земле. — Ладно, — кивнул Чарли, — но мне крайне нужно срочно доставить ее, и по воздуху это выйдет быстрее. Вы можете отнести ее без коробочки, только будьте аккуратны, она… — С этими словами он снял крышку. Договорить он не смог. Дэнни, заглянувший внутрь ящика, закричал — нет, заверещал даже — столь истошно, что Чарли едва не снесло звуковой волной. Он не слышал прежде знаменитого смертельного крика гарпии, но, похоже, именно его исполнял сейчас рассерженный пернатый почтальон. — Убери! — разобрал он за истошным хлопаньем крыльев и торопливо закрыл ящик. — Убери немедленно! А то я тебе все окно обделаю! Иди к дьяволу со своими посылками, черта с два я буду такое носить! Он еще немного побушевал у окна, хлопая крыльями, разбрасывая перья и ругаясь на английском и еще каком-то — похоже, восточнославянском — языке, затем снялся с подоконника и описал круг, готовясь набрать высоту. Чарли, аккуратно отставив коробочку, тряхнул головой, безуспешно пытаясь избавиться от звона в ушах, а затем выглянул в окно. — Любезный! — крикнул он, махнув рукой. — А если я предложу вам двойную плату? Дэнни описал еще круг, другой, отчего-то не торопясь взмывать над крышами, а затем, повинуясь зову, вернулся на подоконник. — Тройную, — взъерошившись, буркнул он. — И заверни эту дрянь в четыре газеты, чтоб я ее не видел.