Сосед-некромант

Равид Тяжелое, утопленное в землю здание мортуария, сложенное из серого кирпича, будто бы укрывала незримая и неощутимая пелена духа смерти, которой сторонились все, кто проходил мимо. Улица рядом с ним в прошлые визиты Равида пустовала; сегодня, однако, на высоком каменном крыльце с выщербленными ступенями было необыкновенно многолюдно. Он нахмурился и замедлил шаг, прижимая к себе сверток с девонширским пирогом для Чарли. Подойдя чуть ближе, он рассмотрел, что толпу, оккупировавшую парадный вход, составляли главным образом молодые люди, одетые кто франтовато, кто неброско, но в целом небогато — а также несколько барышень, держащихся поодаль. Всех их роднило выражение досады и предвкушения чего-то неприятного на лицах, не похожее, впрочем, на скорбь. Вероятно, их привело сюда не желание проститься с покойным, а нечто иное. Немного погодя отворилась дверь, и из нее выглянул уже знакомый Равиду мужчина, подсказывавший прежде дорогу — невысокий и сухощавый, с изможденным лицом и крупной лысиной, обрамленной венчиком пегих волос. Увидев его, молодые люди медленно, с заметной даже издалека неохотой потянулись внутрь. В длинном узком коридоре, ведущем к кабинету Чарли, прежде пустом и гулком, теперь едва удавалось развернуться. Юноши и барышни, заполнившие его, с тоской смотрели на еще одну дверь, расположенную практически напротив входа; кто-то горько вздыхал, кто-то перешептывался, некоторые зажимали носы платками и перчатками. Лишь одна фигура в толпе была безмолвна и неподвижна: высокий мрачный человек с гладко зачесанными седыми волосами, тонкими поджатыми губами и недобрым взглядом. Он был одет в отглаженный, без единой морщинки черный костюм, а в руках держал трость и черные же перчатки; при одном только взгляде на него во рту Равида отдалось лакричным привкусом — похожим на тот, что он ощущал при встречах с Чарли, но гораздо более слабым. Этот человек также был некромантом и свои силы мастерски контролировал. На Равида он даже не обратил внимания — взгляд его был устремлен чуть поверх голов всех, кто его окружал. Равид, в свою очередь, не стал задерживаться и, подобрав юбки, протиснулся по коридору к дальней двери — туда, где, как он надеялся, его ждал Чарли. От дверной ручки тянуло знакомым колючим холодом, но он рассеялся, стоило коснуться ее кончиками пальцев; в следующую секунду тяжелая дверь отворилась сама собой. Равид шагнул вперед, чувствуя, как уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке. Чарли в самом деле ожидал встречи, и от этой мысли сердце сбивалось с ровного ритма. Впрочем, кабинет пустовал — по всей видимости, хозяин его был сейчас внизу, в зале с покойными. С прошлого визита сюда в этой крохотной тесной комнате не изменилось ничего: книжные шкафы, теснящиеся у одной из стен, все так же были забиты папками для бумаг; на столе в сером зимнем свете из окна неровными стопками лежали чистые и уже исписанные листы, а также пара книг; чернильница стояла на самом углу стола, будто нечаянно оттолкнутая локтем. Равид, подумав, сдвинул ее подальше от края, а рядом положил сверток с пирогом. Легкий, едва уловимый ветерок пробежал по бумагам на столе, пошевелив выступающие уголки, невесомо коснулся щеки Равида, заставив улыбнуться: пусть эфемерно и неуловимо, но Эяли был рядом, и его присутствие согревало, поддерживало ровно горящий в груди огонь. Эяль, конечно же, сразу почувствовал, что к ним заходил Чарли. Он не стал бушевать, но его беспокойство и досаду Равид ощущал, точно собственные, весь вечер и все следующее утро. Лишь узнав, что именно было целью визита, брат рассердился всерьез. Он припомнил, шипя и клокоча от негодования, бывшего хозяина; припомнил, что не бывает чернокнижников, чье сердце не обратилось бы к злу; что даже если человек выглядит как святой, даже если поступки его исполнены доброты и участия, он может оказаться нечестивцем и лгуном. — Я не могу приказывать старшему брату, ах шель либи, — заключил он наконец, обняв Равида со спины и коснувшись лбом плеча. — Но и отправить тебя одного в логово злокозненного некроманта я не смогу также. Я буду присматривать за тобой, и даже не смей спорить. Если он задумал причинить тебе вред, я задушу его прежде, чем он успеет протянуть к тебе руку. В глубине души, там, где их сущности были неразрывно сплетены, Равид ощущал странную, незнакомую доселе неуверенность, будто Эяль колебался, будто сам не до конца был убежден в том, что Чарли желает им зла. Сам же Равид не верил в это вовсе: слишком бесхитростно для задумавшего недоброе тот вел себя, слишком бескорыстно и с готовностью помогал, растрачивая собственные время и силы. Может, он был редким исключением из братии некромантов… Или глупое сердце слабого человеческого тела, в котором Равид жил уже столько лет, пыталось убедить его в этом. Дверь мортуария, ведущая вниз, открылась, как и прежде, бесшумно. За ней оказалось на удивление светло: огоньков, висящих у потолка и стен, прибавилось чуть ли не вдвое, и зал не напоминал более мрачную темную пещеру, в которой пристало обитать нелюдимому чернокнижнику. Он по-прежнему казался холодным и неуютным, но не внушал тревоги, которую Равид испытывал здесь ранее. Стены, ранее показавшиеся серыми и угрожающе нависающими, были выложены грязно-белой плиткой, на полу, что пугающе скрадывал шаги, обнаружился слой опилок, а покойники, занимавшие добрую половину столов, лежали абсолютно неподвижно. Над одним из них, окруженный полудюжиной небольших огоньков, склонился со скальпелем в руке Чарли. В первое мгновение он, казалось, не заметил Равида: все его внимание было приковано к вскрытому от шеи до паха телу перед ним. Он что-то негромко бормотал себе под нос, неторопливо, словно скульптор, делал надрез за надрезом, и мертвая плоть раскрывалась под его руками, обнажая органы. В этом не было ничего колдовского, но отчего-то казалось, что Чарли творит магию, темную, пугающую, но послушную его воле. Равид замер у дверей, опасаясь даже малейшим шорохом помешать, нарушить сосредоточение. Он не мог оторвать взгляда от напряженной линии плеч под серой рубашкой, от склоненной головы, от ореховых кудрей, ловящих светлые блики колдовских светляков, от проглядывающих под сбившимся воротником драгоценных бирюзовых чешуек на шее. Неожиданно Чарли поднял голову — так резко, что Равид вздрогнул. — Здравствуйте, мой дорогой! — он взмахнул рукой не то в приветственном жесте, не то предлагая спуститься. — Я… я безумно, несказанно рад, что вы все-таки пришли ко мне. Я приготовил для вас стул. Не беспокойтесь, сегодня мои постояльцы ведут себя исключительно мирно. Вся его строгая сосредоточенность вмиг испарилась, уступив место взволнованной радости и легкому удивлению. Распахнутые глаза засияли опаловым блеском, а рот растянулся в широкой и кривой, на один бок, улыбке, которая придала ему простоватое и даже глупое выражение — и вместе с тем удивительно милое. Равид не сумел сдержать ответной улыбки; странным образом всего за день, что они не виделись, он соскучился по этому живому, ребяческому лицу и неподдельной приязни. Даже самый искусный актер не смог бы сыграть такое искреннее волнение, пусть оно и было вызвано приворотными чарами; даже самому талантливому лицедею не удалось бы повторить такую непосредственную улыбку одним уголком рта и такой зачарованный блеск в глазах. На Равида так часто смотрели восхищенно, оценивающе или с вожделением — но отчего-то именно под взглядом Чарли к щекам приливал румянец, а сердце билось чаще. — Прошу, присаживайтесь! — Чарли махнул рукой со скальпелем в сторону устроенного у стены стула, позаимствованного, похоже, из кабинета наверху. — Я прошу простить, что не могу обеспечить большего удобства, но, пожалуй, одного эксперимента будет достаточно, и больше я не стану мучить вас этим пыточным устройством и соседством человеческих кишок. Его скулы порозовели от смущения, но радость не пропала из голоса, и Равид с удивлением осознал, что она оказалась заразна: несмотря на не самое приятное для глаза зрелище выпотрошенного нутра в нескольких шагах и на царящий в мортуарии холод, ответная улыбка не сходила с его собственных губ. Он сел, привычно расправив складки на юбках, и взглянул на Чарли, который уже вновь склонился над телом. — Надеюсь, вас не слишком расстроит мое сегодняшнее занятие, — сказал тот. — Этот несчастный юноша окончил свою жизнь в уличной драке, но при жизни отличался сравнительно неплохим здоровьем, поэтому его печень я помещу в формалин и отправлю наверх в качестве экспоната. — Наверх? — непонимающе переспросил Равид. — В анатомический театр, — пояснил Чарли, приподняв голову и приязненно дернув уголком рта. — Видите ли, прямо над нами проходят занятия по анатомии для студентов Медицинской школы. Да вы, наверное, сами видели их по дороге сюда? Когда я сам был школяром, походы сюда для моих однокашников были сущим проклятием, и я подозреваю, наши нынешние преемники также не в восторге. Несчастное племя. — Они были расстроены, — согласился Равид, не отрывая взгляда от темной скользкой печени, которую Чарли медленно извлекал из тела мертвеца. — Я также видел при них некроманта. Разве он не должен служить здесь, а не наверху? — А, доктор Деллинджер, — беспечно тряхнул головой Чарли. — Мой дорогой, это исчадие ада преподает в Медицинской школе дольше, чем я живу на свете. Он один из самых сильных некромантов Бирмингема, если не всей Англии, и поговаривают, что за те полвека, что он служит здесь, он не постарел ни на день. В мою юность шептались, что он упырь и высасывает жизненные силы из студентов. А после моей, м-м, инициации мне стали говорить, что я рано или поздно стану таким же, как он… — Чарли замолк и склонился над металлическим подносом с лежащей на нем печенью. — Полагаю, желчный пузырь стоит оставить, как вы считаете? Его лицо в одно мгновение приобрело по-детски растерянное выражение, очевидно, никоим образом не связанное с прозвучавшим вопросом. — Нет, разумеется! — вырвалось у Равида, и Чарли удивленно поднял голову. — То есть вам решать, оставлять его или удалять. Но вам необязательно становиться таким же, как тот господин. Даже если все некроманты Британии так же мрачны, как он, вы… — Он замолк, пытаясь подобрать слова и не покраснеть от смущения и коря себя за это. Ему минуло двадцать веков и не пристало вспыхивать, подобно юнцу, не прожившему и полувека — даже в присутствии таких очаровательных людей, как Чарли. — Что вы, — внезапно снова улыбнулся тот, — это абсолютная ерунда. Про нашу братию горазды говорить всякое, но, как мне известно, не от каждого некроманта у людей стынет кровь в жилах. Взять хотя бы господина Траоре… — К сожалению, я не знаком с ним, — сказал Равид. — О, я, к сожалению, тоже, — без задержки продолжил Чарли, вновь сбиваясь на торопливую речь. — Хотя для меня это огромный позор, ведь господин Траоре — главный некромант Англии и Уэльса, и фактически я нахожусь у него в непосредственном подчинении. А если учесть, что он заведует коронерскими бюро Западного Мидленда, в том числе Бирмингемским, в ведении которого я тружусь анатомом, то я подчиняюсь ему еще и опосредованно. И никогда, представьте, не видел его лично. Но говорят, что он душа компании и пользуется значительной благосклонностью у дам. И это, дорогой мой, весьма занятно и обнадеживающе. Равид непонимающе взглянул на Чарли. — Дело в том, — ответил тот, поймав его взгляд, — что господин Траоре прибыл в Британию из одной из французских колоний в Африке. А добрая половина знакомых мне людей скорее откусит себе мизинец и съест без соли и специй, чем станет водить знакомство с французом. И если он настолько умеет располагать к себе людей… право, я бы очень хотел знать, как надо себя вести, чтобы люди относились ко мне так же, как к нему, а не как к доктору Деллинджеру. К Чарли, похоже, вновь вернулось приподнятое настроение. Взгляд его потеплел и перестал ускользать в сторону, речь вернулась к спокойному темпу; за кривую иглу и суровую нить он взялся не глядя, с легкостью опытного мастера. — Знаете, мой дорогой, я рад, что вы пришли именно сегодня, когда я работаю с печенью, — неожиданно сообщил он. — Вам не придется наблюдать мое неприязненное лицо. Печень, на мой взгляд, из всех человеческих органов приятнее всего держать в руках. А я, поверьте, держал в руках их все. От неожиданности Равид поперхнулся воздухом. — Значит, вам стоит уже служить не здесь, а наверху? — предложил он, откашлявшись. — Передавать знания школярам? — Ох, — Чарли замер на середине стежка. — Дорогой мой, если я подам прошение о переводе, кто же вместо меня будет служить здесь? Я не покидал этой должности без малого семь лет и порядком с ней свыкся. К тому же я знаю, что обычно творится наверху. Регулярные нашествия студентов, половине из которых можно подсунуть тело этого несчастного юноши, лишенное печени, и они не заметят подвоха. Кто-то жалуется на запах, кто-то падает в обморок, кто-то крадет тайком органы, которые затем приходится заменять, — он махнул рукой, указывая на поднос, — и ладно бы ради пропитания, но чтобы подсунуть их в личные вещи сокурсников! Он снова замолк и покраснел, криво усмехаясь. — Примерно так, если хотите знать, я завел дружбу с нашим общим приятелем Йеном Рихтером, — добавил он и покраснел еще сильнее. — На одном из занятий, пока никто не видел, я стащил со стола анатома скальпель и отсек у одного из мертвецов, которых мы вскрывали, кисть руки. А затем подкинул ее в карман Йена. В то время мы еще не общались, и я видел в нем лишь чопорного англичанина, которого необходимо было расшевелить нехитрой шуткой. Как вы думаете, что он сделал? Равид лишь молча покачал головой. Чарли, очевидно, рассказывал эту историю, чтобы развеселить его или хотя бы развлечь; пусть в ней и не было ничего смешного, но из вежливости он все же улыбнулся, приготовившись слушать продолжение. — Йен не только не испугался моей шутки, но даже не изменился в лице, — со смешком сказал Чарли. — А затем и вовсе взял ее и обглодал до костей. Кажется, в тот день я впервые вспомнил разом всю брань на двух языках, которую знал. А он отдал остатки руки мне и сказал, что раз я ее украл, мне и возвращать на место. — Вас наказали за это? — осторожно спросил Равид, взглянув вверх и припомнив слова о пугающем преподавателе-некроманте. — Удивительно, но нет, — Чарли развел руками и вернулся к шву. — Но, в общем, я знаю, на что способны школяры, и потому не хотел бы работать наверху. Здесь спокойнее. Равид не знал, чем ответить на эти слова и нужно ли отвечать, а потому только кивнул и отвел взгляд. Словно ощутив смену его настроения, едва уловимый ветерок снова закружил рядом, касаясь лица и рук, шевеля складки юбок. Он пробежал по полу, тронул уголки простыней, укрывающих мертвецов, и свисающий с одного из столов конский хвост, тусклый и ломкий на вид. — Чарли, — Равид приподнялся, вглядываясь, — в ваш мортуарий привозят не только людей? — Прошу прощения? — недоуменно переспросил тот, а затем оглянулся, проследив за направлением его взгляда. — Ах, вы про это бедное дитя. Он поступил к нам накануне, вы можете взглянуть, если вам интересно. Равид с сомнением поднялся и прошел к сдвинутым смотровым столам, на которых покоилось тело кентавра. При жизни он был невысок и очень молод — вряд ли ему минуло четырнадцать; узкое лицо с крупными выразительными чертами даже в посмертии сохраняло болезненное выражение. В нечесаных русых волосах, переходящих в короткую и мягкую на вид гриву вдоль позвоночника, запутались крошки земли; торс и круп казались не просто худыми — истощенными. — Предположительно он умер от пневмонии, — раздался позади голос Чарли, все еще ровный, но с едва различимой ноткой беспокойства. — Смерть ненасильственная, поэтому коронерское бюро не затребовало аутопсию, так что теперь он ожидает, когда его увезут на кладбище. — Община? — уточнил Равид, обходя тело кругом и с горечью рассматривая сбитые копыта на костлявых ногах, ссадины на выпирающих узлах суставов и свалявшуюся каштановую шерсть на крупе. — Что вы, всего лишь рабочие, которые увозят все невостребованные тела, — грусть в голосе Чарли стала более различимой. — Я тоже надеялся на то, что его заберут сородичи, даже ходил к ним с печальной новостью, но вернулся ни с чем. В Бирмингеме нет единой диаспоры кентавров, а те, кого я встретил, слишком бедны, чтобы похоронить его даже в складчину. Так что теперь это всего лишь еще один несчастный отрок, который получит последний приют на городском кладбище. Печально, конечно, что я не узнал, как его звали, живы ли его родители или родичи, кто мог бы его оплакать… Чарли замолк. Его грусть, физически ощутимая через весь зал, отдалась илистым болотным привкусом на языке; Равид тяжело сглотнул подкативший к горлу ком и отошел от стола. Проходя мимо других покойных, он невольно вглядывался и в их лица, бескровные и бесстрастные, еще не тронутые тлением, но похожие уже на грубые восковые копии живых людей. Не в первый раз в своей жизни он так близко рассматривал мертвецов, но сейчас слова Чарли болезненно отозвались в груди и закололи в висках. Неужели мама после смерти стала такой же — пустой высохшей оболочкой, злой насмешкой над ее былой красотой и жизненной силой? Он почти не помнил ее. Слишком рано их разлучил бывший хозяин — а после запер его на полвека в сокровищнице, привязав заклятиями, и она лишь изредка передавала весточки с Эялем, когда тому удавалось ненадолго сбежать из-под присмотра и увидеться с ней. Равид почти позабыл ее голос, хотя наизусть знал все колыбельные, которые она пела им с братом; почти позабыл лицо. И все же одно только знание о том, что где-то на Сааре она ждет новой встречи, грело его и поддерживало — и больнее удара хлыстом была новость от помертвевшего лицом Эяля, что ее не стало. Он не говорил, как она умерла — а может, это сам Равид не слушал, ослепленный горем, собственным и разделенным с братом; он помнил лишь, что мама сгорела за считанные дни. После он замкнул сокровищницу ото всех — даже от хозяина, — и многие дни не двигался с места, не отзываясь ни на беспокойный зов брата, ни на приказы. Даже когда колдовские путы на руке раскалились докрасна, прожигая кожу и плоть, он не чувствовал этой боли за другой, всеохватной и неисцелимой. Много после Эяль рассказал, что похоронил ее в гроте под Сааром, куда не попасть смертным людям — чтобы никто не смел потревожить ее покой; но Равид и сам был заперт в человеческом теле, а потому ни после смерти хозяина, ни после пробуждения пятнадцать веков спустя он не мог попасть туда. Он возвращался на Саар и долго сидел на берегу, думая о том, что прах ее уже давно смыло и унесло водой — и не осталось ничего, кроме его тусклых, почти стершихся воспоминаний. Равид потер занемевшее вдруг предплечье и вернулся на стул, рассеянно наблюдая, как Чарли промывает печень в глубокой чаше. Ни его присутствие и ненавязчивые волны темной теплой силы, то и дело касающиеся плеч, ни обеспокоенно витающий вокруг ветерок не могли унять тяжесть на душе. Маму хоронил Эяль, родной сын — а юного жеребенка не придут проводить даже сородичи. Тишину мортуария неожиданно прервал слабый, но от неожиданности показавшийся очень громким звук — не то сдавленный стон, не то глухой вой. Равид вздрогнул, поднял голову и встретился взглядом с Чарли — тот стремительно покраснел и положил ладонь на живот. — Простите мне это недоразумение, — торопливо пробормотал он. — Мой желудок, кажется, снова бунтует из-за пропущенного ланча. Ох, — он неожиданно изменился в лице и, отставив чашу, подошел на несколько шагов ближе к Равиду. — Мой хороший, на вас лица нет. Я совсем замучил вас этим экспериментом. К черту печень, к черту их всех, идемте наверх. Я попрошу приготовить нам чай. Вы ведь не откажетесь выпить со мной чаю? Равид тряхнул головой, отгоняя тягостные размышления, и взглянул на него, кивнув. — Конечно, — он попытался улыбнуться, отчего Чарли нахмурился только сильнее. — Я принес вам пирог. — Золотой вы мой, — в ту же секунду разулыбался Чарли, хотя глаза его и остались серьезными. — Ступайте наверх, я ополосну руки и догоню вас. Он, таща с собой стул, появился наверху немного погодя, когда Равид успел поколдовать над пирогом, согревая его. — Мой дорогой, ведь совсем необязательно было тратить силы, — польщенно протянул он, прежде чем скрыться за дверью кабинета, откуда через пару минут вернулся с дымящимся чайником и двумя чашками на подносе. Равид, устроившись на стуле у окна, рассеянно взял чашку. Чарли сперва обеспокоенно следил за ним, а затем, отложив нетронутый пирог, приблизился к нему и, опустившись рядом со стулом на колени, накрыл ладони Равида своими, вкладывая в прикосновение собственную силу. — Что вы, не стоит, — слабо улыбнулся Равид, даже не пытаясь оттолкнуть его руки, показавшиеся неожиданно теплыми. — По моей вине вы пришли в эту обитель скорби, — решительно ответил тот, глядя ему в глаза, — из-за моей тяги к бесполезным экспериментам были вынуждены наблюдать за покойниками. Если я могу чем-то помочь вам теперь, исправить ваше самочувствие — только скажите. — Все хорошо, не стоит беспокоиться, — запротестовал было Равид, но Чарли мягким, бережным движением забрал у него чашку, поставил ее на стол, а после снова взял его за руку. Большим пальцем он осторожно и очень нежно коснулся запястья под сбившимся рукавом совсем рядом с одним из шрамов, будто прочитав мысли и пытаясь успокоить и утешить. — Я готов повторять вам тысячу раз, что невыносимо видеть, когда вы страдаете, прекрасное создание, — Чарли серьезно взглянул на него. — Поверьте, я бы сделал что угодно, чтобы излечить вашу печаль. Его аура накрыла Равида целиком, словно волна, окружила и закутала. От нее веяло спокойствием и силой, и он закрыл глаза, стараясь дышать глубоко и ровно. Медленно, по капле, спокойствие Чарли передавалось и ему, и свечной огонек в груди понемногу переставал заполошно метаться. — Равид, драгоценный мой, — голос Чарли звучал теперь как будто издалека, но он не отпускал рук, согревая их и поглаживая, а после и вовсе осторожно коснулся кончиками пальцев виска, провел по скуле… — Руки прочь от него, шакалье отродье! Вихрь сухого и жаркого воздуха с пугающим воем взвился в середине кабинета. Чарли отбросило к дверям, ведущим в мортуарий, бумаги со стола взвились и разлетелись в разные стороны, а чернильница, снесенная воздушным потоком, с глухим стуком упала на пол. Следом за ней отправился бумажный пакет с пирогом, а опрокинутые чашки покатились по столу. Эяль с воинственным видом парил в воздухе на ладонь выше пола, и темные косы, более похожие на жесткие жгуты, вились змеями, обрамляя заострившееся, искаженное яростью лицо воина-кочевника. Смерч, вьющийся у его ног, трепал белые шальвары и рубаху, в каких тот прежде по приказу хозяина отправлялся сопровождать караваны в самых опасных дорогах. Он был исполнен ярости, и это пугало. — Как смеешь ты, порождение зловонной трясины, прикасаться к моему брату? — пророкотал Эяль, и от нового порыва ветра задрожали стекла в оконной раме. — Коварный чернокнижник! Льстивыми речами усыпляешь осторожность, скорбными — ввергаешь в печаль, чтобы ослабить, презренный некромант? Это пристало твоему роду — предать смерти дитя, чтобы пленить могущественного духа!.. — Эяли, — Равид потянулся к нему рукой и подхватил под локоть, пытаясь погасить самые сильные его порывы. — Ах ахуви, тише, все хорошо… Он шагнул ближе и за плечи потянул все еще разозленного брата на себя, дальше от Чарли, на лице которого отчего-то не было ни страха, ни даже выраженного удивления, а лишь неожиданная растерянная заинтересованность — будто он не осознавал опасности в шаге от себя. Эяль же беспокойно дернулся, все еще ругаясь, но позволил увлечь себя к окну; Равид вновь сел, не размыкая рук, и усадил его к себе на колени, осторожно и крепко удерживая. — Не злись, ах шели, смотри, со мной все хорошо, — продолжил нашептывать он брату на ухо, краем глаза наблюдая, как Чарли с нервическим видом отлепился от двери, суетливо поднял с пола сверток с пирогом и неловко уселся за стол. — Со мной ничего не приключилось, не злись, прошу… Не прекращая тихо ругаться, Эяль нашел его руку и переплел их пальцы, а после прижался спиной к его груди и замер. Равид поглядывал попеременно то на чашки, в которые тонкими ручейками возвращался разлитый чай, то на Чарли — тот, не сводя обеспокоенного взгляда с Эяля, торопливо жевал пирог, то и дело роняя крошки и безуспешно ловя их ладонью. — Этот чернокнижник рожден от ямы с нечистотами, — вполголоса заговорил Эяль. Злость, переполнявшая его, улеглась, и теперь Равид ощущал лишь недовольство, под которым прятался тщательно сдерживаемый страх. Он погладил брата свободной рукой по плечу, затем по жестким косам, которые под его пальцами расплетались обратно в шелковистые локоны. Эяль замолк, но лишь на мгновение. — Он заманил тебя в свою обитель не ради забавы, ах шель либи. Посмотри, как он хитер, сладкими речами стелет тебе мягкие ковры, под которыми заточил колья или, того хуже, новую темницу. Тут он могущественен, питаясь колдовством от мертвечины, а ты слаб добротой своего сердца. Он видит это и желает умаслить твое мягкое сердце бесчестным путем… — Эяли, тише, не нужно, — Равид вновь погладил его по плечу, стараясь унять беспокойство. — Разве ты не знаешь, сын могучего ифрита? — упрямо перебил его Эяль. — Нет в свете чернокнижника, чья душа светлее самой черной ночи, ни одна звезда не светит теми ночами! Ни месяц, ни солнце не взойдут над тем, кто умерщвляет отроков ради забавы, не твои ли это слова, ах шели? Равид застыл, чувствуя, как снова ложится камнем на душу знакомая тяжесть. Много веков назад, перед тем, как заточить брата в кольце, он сказал именно это — и теперь собственные слова, брошенные в сердцах, больно ранили. — Я прошу прощения, — вдруг торопливо и сбивчиво сказал Чарли, — но к смерти кентавра я не причастен. Готов поклясться на Священном Писании, что его привезли сюда уже мертвым, и мертв он был не менее дня. — Он заманил тебя сюда и на твоих глазах вершит беззаконие над мертвыми, — не унимался Эяль, не слушая. — Я не позволю, чтобы кто-то вновь творил огненную магию на твоей крови или касался тебя. Он провел тебя лживыми улыбками и притворной сердечностью, а ты неосторожен, ах шели. Посмотри, этот дикарь не способен даже в корыстном притворстве быть угодливым, ты его гость, а он не предложил тебе разделить хлеб! — Чарли не сделал ничего плохого, — сказал Равид, прижимаясь грудью к спине брата и ощущая, как стыд сменяется знакомой радостью и умилением. Эяль, как и прежде, так легко отвлекался, словно ветер, меняющий направление. — А этот пирог я принес ему в дар. Если пожелаешь, я куплю для тебя других пирогов, каких тебе будет угодно. И пахлавы, и прочих сладостей. — Мой дорогой, — перебил его Чарли, отложив в сторону недоеденный кусок, — я прошу прощения, но… — Не пытайся провести меня, тебе не укрыть твою черную душу, проклятый некромант! — взвился Эяль, не дав ему договорить. — Оставь эти любезности мертвым в своей зловонной яме, куда ты хотел заманить моего брата! — Если вы меня выслушаете… — Недостойное дитя смрадных топей, мерзейший охотник до мертвецов!.. Теперь они говорили одновременно, сперва вполголоса, затем все громче; Равид поморщился и прижался лбом к плечу брата, ощущая, как начинает звенеть в ушах. — Пожалуйста, хватит, дайте сказать мне, — попросил он и потянул Эяля за руку, но тот даже не обратил внимания. Они с Чарли не сводили друг с друга взгляда, и казалось даже, что перебранка увлекла их с головой. Мысленно заранее повинившись перед обоими спорщиками, Равид закрыл глаза. — Замолчите! — рявкнул он, вложив в голос всю мощь легких и немного магии. Руки от плеч до кончиков пальцев обожгло прокатившейся под кожей огненной волной; промасленная бумага от пирога и пара листков, лежащих на столе, обуглились с краев и задымились, а чай, вернувшийся в чашки, вскипел. В наступившей резкой тишине Эяль вновь вжался в него спиной и замер, а Чарли торопливо затолкал себе в рот корочку пирога. — Ох, я… — теперь Равид ощутил, как вспыхнули щеки от смущения. — Простите меня, я, кажется, погорячился. — Он коротко коснулся губами плеча брата и взглянул на Чарли — тот взмахом ладони остудил выкипающий чай в чашках. — Не переживайте, его все равно уже нельзя было пить, — пробормотал он, явно пытаясь свести все в шутку. — Послушайте, — перебил Равид, не давая сбить себя с толку. — Там, в мортуарии, я загрустил не по чьей-то вине. Меня и вправду опечалила смерть жеребенка-кентавра. Но затем я вспомнил о матери. — Он ощутил, как Эяль, пытаясь утешить, крепко сжал его руку, и поднял взгляд на Чарли, с лица которого пропала даже тень усмешки. — Я был привязан к сокровищнице и не смог попрощаться с ней как должно, когда ее не стало… Я думал о том, что хотя бы один из нас, — он сжал руку брата в ответ, — смог проводить ее. Эяль молчал, склонив голову, и Равид чувствовал укрывшую его печаль. — Я думал о том, что каждый заслуживает достойных проводов, — продолжил он, сглотнув подступивший к горлу ком. — И тот мальчик тоже. Знаете, я ведь мог бы изготовить для него принадлежности, какие кентавры кладут в могилы своих покойных. Чарли, если вы попросите ваших рабочих сказать, где и когда его похоронят, мы могли бы прийти туда и попрощаться с ним. — Нет, — вдруг перебил его Эяль, подняв голову. — Не проси у них ничего, некромант. Я видел этих людей. Один из них всегда то ли пьян, то ли болен, то ли под заклятьем, а второй вор и раскопает могилу, чтобы снять драгоценности с мертвеца. Ах шели, если ты можешь сделать украшения, что мешает сделать и все остальное по его традиции? Разве так сложно устроить похороны? Он оглянулся на Равида, затем повернулся к Чарли, вопросительно наклонив голову. Тот ответил серьезным, все еще без тени улыбки взглядом; в следующий миг, однако, Равид, к своему удивлению, обнаружил, что в его глазах и глазах брата, тщательно скрытый под маской благородного порыва, зажегся совершенно одинаковый заговорщицкий огонек.

***

Чарли Секретарь похоронного бюро «Рихтер и Рихтер», очевидно, крайне дорожил собственными словами и старался как можно меньше ронять их на ветер; вероятно, именно поэтому, когда Чарли постучал в дверь, тот открыл ему и лишь кивнул вместо приветствия. — И вам доброго дня, Джонни, — ответил он, проходя внутрь. — Надеюсь, Йен у себя? Вчера я отправлял ему записку с просьбой о встрече. Тот бросил взгляд в сторону кабинета, а затем выразительно покачал головой, состроив нечитаемое сложное лицо. Чарли уже успел расстроиться, а на язык запросились несколько предположений о том, куда же запропастился друг, который еще накануне согласился принять его, как Джонни смилостивился и произнес: — На заднем дворе. Быстро поняв, что больше на него не будет истрачено ни минуты, Чарли коротко поблагодарил его и отправился на кухню, к черному ходу. По дороге его попыталась остановить выплывшая из облаков пара тетушка Бригитт в присыпанном мукой фартуке и с деревянной лопаткой, выпачканной в густом соусе; добрая кухарка попыталась было, следуя заветам леди Рихтер, усадить его за стол и накормить, не дожидаясь пятичасового чая. С трудом вырвавшись и засыпав комплиментами ее стряпню, Чарли поспешил на задний двор, терзаемый вопросом, что же так поразило Джонни на этот раз. Действительно, поразиться было чему. На месте некогда ровной площадки, засыпанной мелкой морской галькой, красовался внушительный котлован добрых пятнадцати футов в длину и десяти в ширину. Левый его склон был пологим и неровным, правый обрывался круто, почти вертикально, на глубину человеческого роста. Позади высился холм из комьев мерзлой земли. По левую руку от черного хода стояла знакомая уже бочка, из которой торчала миниатюрная женская рука с зажатой в ней надкушенной рыбиной; рядом, свесив ноги в котлован, сидел Нейт, на коленях которого покоились черное шерстяное пальто и, похоже, пиджак с жилеткой. Из котлована раздавался ритмичный стук лопаты о землю и знакомый монотонный голос: — …И если мадам обронит мое имя еще хоть на одном приеме, клянусь богами всех верований, нам придется нанимать вдвое больше рабочих и гробовщиков. Я признателен, что она столь тепло отзывается о нашем бюро, но к таким оборотам мы пока не готовы. — Йен! — Чарли, приподняв кепку и кивнув Нейту, присел на корточки на краю ямы и глянул вниз. — Доброго дня, мой дорогой! Надеюсь, я не помешал твоим планам своим визитом? — Тише! — шикнул вместо приветствия тот, перекинув лопату из руки в руку. — Зачем так кричать, Чарльз, ты не в Хайленде. Еще одно слово, и ты… — Ой, пресноводный! — раздался за спиной возглас, окончившийся громким сочным зевком. — Ну вот, — Йен неизящно дернул плечом, — ты ее разбудил. Все труды насмарку. — Я прошу прощения, но я не в силах понять, что здесь происходит, — Чарли по примеру Нейта сел на край котлована. — Вы можете мне объяснить? Лучше в ясной логической последовательности, ну, или как будет удобно. — С радостью, если ты перестанешь горланить, — процедил Йен. Он наново закатал рукава и поудобнее перехватил лопату; острие, движимое под действием его нечеловеческой силы, врезалось в мерзлую землю как нож в свежую хлебную корку. — Я, в отличие от тебя, умею успокаивать и усыплять Рифф. Когда я начинаю говорить, она засыпает. — Ага, — подтвердила та, сочно хрустя рыбой. — Он очень скучно рассказывает. Йен скривился, с тоской закатив глаза; скулы его, сиреневые от физической нагрузки, потемнели еще сильнее. — С твоего прошлого визита, Чарльз, эта юная особа решила, что жить в одной ванной комнате ей скучно, и принялась самовольно путешествовать по дому, — начал он, не прекращая работать лопатой. — Заняла сперва мою туалетную комнату, затем перебралась вниз и решила поселиться в уборной тетушки Бригитт. Мне надоело терпеть в доме хаос и разруху, и я подумал было вернуть Рифф в море, но, к несчастью, в свете поползли слухи, что молодой граф Смолбрук — а это теперь, к несчастью, я — завел у себя в особняке любовницу, и не абы кого, а русалку. Я немного поразмыслил и решил, что наличие любовницы, пусть и номинально, сыграет на пользу моей репутации, и оставил Рифф у себя. — Мы не спариваемся с трупоедами и другими двуногими, — непререкаемым тоном сообщила Рифф и, судя по плеску воды, скрылась в бочке. — Не суть важно, — отмахнулся Йен. — Итак, мы договорились, что Рифф перемещается по дому в бочке. Мне нетрудно переносить ее время от времени с места на место. Но после этого мне шепнули на ухо, что свет не одобряет моего решения держать в бочке разумное существо… Рифф позади них гулко икнула. — Ну… положим, условно разумное. Я не знал, как объяснить, что она сидит в бочке по своей воле и не думает ее покидать, да и не собирался объяснять. Но раз моя жизнь теперь находится под прицелом взглядов разнообразных сплетников, я должен был совершить какой-то приличный жест. Недавно я узнал, что лорд Дэверс отстроил своей незаконнорожденной дочери скромный особняк по соседству со своим, и решил последовать его примеру. Как только будет окончено это строительство, Рифф переселится в собственный пруд, заполненный морской водой, с гротом для сна и беседкой для эстетического удовольствия. Чарли не успел открыть рот и набрать воздуха для вопроса, как Йен резким жестом остановил его. — Полагаю, ты хочешь знать, как отнесется к стройке матушка? Да, я понимаю, что она будет недовольна. Скорее всего, меня ждет скандал, возможно, не один. Но это можно перетерпеть, тем более что из-за оккупированных ванных комнат она сердилась бы сильнее и дольше. Чарли оглянулся. К его удивлению, Рифф действительно скрылась в бочке, и оттуда теперь не доносилось ни звука. — Уснула, какое счастье, — блаженно выдохнул Йен и снова принялся копать. — Я вижу по твоим глазам, Чарльз, что тебе интересно, почему я пытаюсь усыпить Рифф. Видишь ли, это неугомонное дитя, заскучав, начинает упражняться в пении. Мы ведь помним о том, как чудесно поют сирены, когда завлекают моряков на скалы? Я надеюсь, что создатель этой легенды в аду делит один котел с десятком русалок, которые день и ночь ублажают его слух своими руладами. Я не могу описать, каково это. Если хочешь, конечно, мы разбудим ее и попросим исполнить что-нибудь… — Не надо, — шепотом ответил Чарли. — Вчера утром я имел неосторожность напугать гарпию, и у меня полдня звенело в ушах. — Мудрое решение, — согласился Йен. — У тебя остались еще вопросы? Ах да, ты, наверное, хочешь спросить, отчего я копаю пруд сам, а не нанял рабочих. Все просто, мне критически необходимо размяться, а то я совсем перестал выбираться из кабинета и порядком захирел. К тому же я выкопаю нужную яму гораздо быстрее, чем даже десять человеческих рабочих, и вся работа обойдется мне бесплатно. Ну, или в пару сломанных лопат, — добавил он и кивнул на земляной холм, из которого сиротливо торчал обломок черенка. — И если тебе интересно, как сюда доставят морскую воду, то после обустройства я приглашу мага, который развернет на дне пруда небольшой портал, сообщающийся с морем. Это обойдется мне в кругленькую сумму и, скажем так, не совсем законно, но можно оправдать его необходимостью содержать и выгуливать редкую морскую тварь. А если кто-то начнет спрашивать, можно предъявить им, так сказать, нижнюю половину Рифф. Чарли снова открыл рот, чтобы задать самый волнующий вопрос, но Йен и тут не дал ему произнести ни слова. — Я понимаю, ты хочешь спросить, как я угадал все твои вопросы, — немного самодовольно сказал он. — Все просто. Я знаю тебя не первый год, и поверь, иногда ты слишком предсказуем. — Я хотел спросить, откуда высший свет знает о твоей русалке и о том, что ты держишь ее в бочке, — все так же шепотом перебил его Чарли. — Ведь ты не пускаешь в дом посторонних. Или я опять упустил какую-то важную веху, как с вашими… кутежами? — Он пытается влиться в общество местной знати, — неожиданно ответил Нейт. — Какой-то баронет приглашал его к себе в салон играть в карты. Йен выиграл двадцать фунтов, но проболтался о Рифф. — Баронет Уимборн, — скривился Йен. — Один из тех молодых людей, на которых мне советовали равняться. Картежник, балагур и как их еще называют? Повеса. Собирает вокруг себя таких же беззаботных юношей. В их кругу принято хвастаться своими эксцентричными выходками, и я посчитал, что уместно будет упомянуть о своих, так сказать, похождениях. — Твоя матушка будет не в восторге, — шепнул Чарли. — Матушке будет радостно, что в семью вернулся титул, и за это она простит мне эксцентричную репутацию. — Йен выпрямился, вытер рукавом пот со лба и легко вспрыгнул на край котлована. — Думаю, на сегодня достаточно упражнений. Идемте в дом, я попрошу подать чай. Нейт? Тот поднялся на ноги и протянул ему одежду. — Я побуду тут. Рифф полезен свежий воздух, а я присмотрю за ней. — Я подумывал их поженить, — Йен повернулся к Чарли и кивнул подбородком на бочку с затихшей внутри русалкой. — Но, к сожалению, Рифф отказалась, а он не захотел уговаривать. А жаль, я даже готов был отвести одно крыло дома под их детенышей. — Порой он так похож на леди Рихтер, что мне становится жутко, — драматическим шепотом сообщил Нейт и снова уселся у бочки. Вдвоем они вернулись в дом, где снова попали в руки тетушке Бригитт; теперь та принялась причитать, что ее ненаглядный воспитанник, как в детстве, весь извозился в земле и решил весь остаток дня ходить чумазым, как угольщик. Йен насилу успокоил ее, что сменит одежду при первой возможности, и попросил подать в кабинет чаю. — Так значит, ты решил сохранить титул за собой? — спросил Чарли десятью минутами спустя, когда сменивший рубашку Йен вернулся в кабинет, а расторопная горничная разлила по чашкам чай. — Еще недавно ты даже слышать о нем не желал. — Пересмотрел приоритеты, — кисло улыбнулся тот. — Как оказалось, клиенты охотнее работают с лордом Рихтером, графом Смолбруком, чем с безродным полукровкой. Мне неожиданно стала благоволить леди Ллойд, супруга лорд-мэра — она полагает, что раз в городском совете заседают представители разных нечеловеческих общин, то и бирмингемскую знать тоже неплохо бы разбавить. Да, к сожалению, прибавилось обязанностей, убыточных земель и дармоедов-родственников, но, думаю, постепенно я с этим разберусь. — Не советую яды, их легко определить, — улыбнулся Чарли, с подозрением глядя на булочки с сушеными ягодами, выложенные горкой на блюде рядом с его чашкой. — Премного благодарю за совет, — поджал губы Йен. — Я не собираюсь обеспечивать тебя работой, коронерское бюро должно справляться и без меня. Угощайся булочкой, в них нет человечины, и поведай мне наконец, что за вопрос тебя привел. Ты же не просто так решил навестить меня? Чарли отставил чашку и закусил губу. Все утро он продумывал, на каком коньке подъехать к другу; тот обычно интересовался лишь двумя вещами — мертвечиной и всем, что может принести ему выгоду. К счастью, они были знакомы не первый год, и Чарли представлял, как начать разговор, да и сам Йен подкинул ему подсказку. — Раз уж теперь ты вхож в городской совет, меня заинтересовало вот что, — сказал он. — Покойников-людей, которых не забирают родственники, хоронят за городской счет. А что насчет нелюдей? На них мэр выделяет субсидии? Йен откинулся в кресле и прикрыл глаза, задумавшись. — Насколько я знаю, каждая община хоронит своих покойников за собственный счет, — ответил он пару секунд спустя. — Фавны, к примеру, часто обращаются в наше бюро… Совет, по моим сведениям, раньше не выделял средств. — Но не у всякой общины найдутся деньги на достойные похороны, — заметил Чарли. — Кентавры, например. В Бирмингеме у них нет единой общины, они работают за гроши и не могут скопить денег даже на лечение, не то что на похороны. — Я полагал, что в руках кентавров сосредоточено городское строительство, разве нет? — недоверчиво поднял брови Йен. — У меня другие сведения, — невесело усмехнулся Чарли. — У них, как и, думаю, других нелюдей есть бедные слои, которые не могут позволить себе погребение, а на одном кладбище с людьми их вряд ли похоронят. Особенно если они язычники. Йен отпил чаю и вновь закрыл глаза, задумавшись. — А ведь ты прав, — медленно протянул он. — Эта ниша в похоронном деле еще не занята. — Да, там есть… — начал Чарли, но Йен, резко поднявшись, перебил его: — Я сегодня же упрошу леди Ллойд устроить мне встречу с мэром. Если до этой идеи додумался ты, она может прийти в голову кому-то еще, а я не могу позволить перехватить у меня этот контракт. Чарли беззвучно выдохнул. Заинтересовать Йена оказалось еще проще, чем он думал. — Но ведь у тебя и без этого контракта прибавилось забот? — уточнил он. — Титул, земли, политика, вероятно?.. — Глупец будет заниматься всем сам и рано или поздно разорвется на части, — несколько снисходительным тоном отчеканил Йен, — мудрец наймет толковых помощников и сбережет себе время и силы для по-настоящему важного. Я, как тебе известно, не глупец, — он самодовольно усмехнулся и уселся обратно в кресло. — И все же расскажи, какой интерес в этом предприятии конкретно у тебя. Ни деньги, ни известность в свете, ни возможная новая служба тебя не интересуют, судя по тому, в какой дыре ты прозябаешь уже семь лет, значит, есть что-то иное. Я прав? Конечно, прав. Излагай. Перед внутренним взором Чарли точно наяву появился Эяль — сперва с разгневанным лицом, затем с недовольным, после с задумчивым, решительным и, наконец, странно заинтересованным. Он вспомнил внимательный напряженный взгляд, буквально загоревшийся после пришедшей на ум идеи, собственное осознание практически в унисон, пораженного Равида — и улыбнулся самым уголком рта. — У меня в мортуарии лежит юный покойный кентавр, чью жизнь оборвали недоедание и пневмония. Его сородичи не в состоянии дать ему погребение, и мне крайне жаль. И не только мне, но также Равиду и его брату. Они — главным образом Эяль — хотели бы похоронить этого ребенка как подобает по традициям кентавров. А так как из всех нас больше всего опыта в таких делах у тебя, так что я пришел к тебе как заказчик. — Я бы сказал, что ты не ответил на мой вопрос, — Йен выпрямился в кресле, облокотился о стол и с нечитаемым лицом глянул в глаза Чарли, — однако же нет, ты ответил, и ответил очень прямо. Ты никак влюбился, Чарльз? От такого неожиданного заявления Чарли едва не поперхнулся чаем. — П-прошу прощения? — Можешь не отрицать, — снисходительно отмахнулся Йен и взял булочку. — У тебя подскочил пульс и зрачки размером по фартингу каждый. Редкое зрелище, если хочешь знать. Чарли зажмурился, тщетно пытаясь взять под контроль предательскую физиологию, но лишь сильнее ощутил, как кровь приливает к щекам. Он прекрасно представлял, какая самодовольная улыбка сейчас цвела на губах Йена — самая самодовольная, каковую он приберегал для моментов своего абсолютного превосходства. Йен был уверен, что прав, а Чарли никак не желал это подтверждать — однако его же собственный организм предательски говорил за него. Он готов был со всей искренностью признать свою однозначную влюбленность в Равида — пусть та и была полностью или хотя бы отчасти спровоцирована чарами инкуба, которым Чарли единственный из всех живых существ был теперь подвластен. Он готов был, положа руку на сердце, признать, что Эяль вызывает в нем кипучую смесь чувств — любопытства, замешательства, недовольства, восхищения, изрядной доли вожделения. Но вчерашний день, освещенный первой встречей лицом к лицу с обоими близнецами разом, оставил его в полнейшем смятении. Взволнованный близким присутствием Равида и ошеломленный по-настоящему угрожающим Эялем, он совершенно не ожидал, что несколько мгновений спустя Равид короткой лаской и несколькими словами успокоит брата и увлечет к себе на колени; что под его руками Эяль послушно затихнет, что волосы его потекут на плечи шелковым водопадом, а белая рубаха растает в воздухе, обнажив гладкую смуглую кожу. Должно быть, бурлящая кровь помутила рассудок в ту секунду, но эта их абсолютно невинная близость, короткие успокаивающие жесты Равида и преображение Эяля показались ему самым будоражащим и самым непристойным зрелищем, что он видел в своей жизни. Возможно, само знание о более глубокой связи братьев подливало масла в огонь, внезапно охвативший его душу и вызвавший томление в чреслах. Он пытался было унять вожделение силой воли, затем пробовал отвлечься на пирог, но и это не помогло. Он не мог отвести взгляда от Равида и прижавшегося к нему Эяля, от двух пар блестящих глаз, брусничных и золотисто-медовых, от переплетенных рук и приоткрытых губ. В голове сами собой расцветали совсем другие, откровенные картины, и Чарли молил бога, чтобы сидящие напротив него могущественные духи, заключенные в телах хрупких юношей, не обладали способностью читать разумы. Позднее, за обсуждением предстоящих действий, он сумел усмирить собственные порывы, однако таинственно блестящий взгляд и легкая усмешка Эяля громче слов говорили: тот все заметил и понял. — Я организую похороны вашего жеребенка, — донесся до него бесстрастный голос Йена. — Не вздумай никуда деть его тело, покойные дети — это лучшее средство, чтобы разжалобить сердобольных благородных дам вроде супруги мэра. А вас я хочу позвать на ужин — всех вас, и тебя, и Равида, и его брата. Очень интересно взглянуть на того, кто прервал твое монашеское уединение. — Он помолчал и добавил: — Если, конечно, тебя не угораздило влюбиться в труп кентавра.

***

Стук в окно вывел Чарли из охватившей его дремоты. Вздрогнув, он закрыл недочитанную книгу и повернулся. На внешнем подоконнике обнаружился мальчишка-гарпия, совсем еще молодой, будто только прошлым летом вставший на крыло — из тех юнцов, которых еще не брали на почтовую службу, и они зарабатывали, разнося записки и мелкие посылки. Действительно, он неуклюже балансировал на одной лапе, сжимая между пальцами другой сложенный листок бумаги, а под пушистым рыжевато-серым «воротником» из перьев у него висел мешочек для монет на кожаном пояске. — Господин Галламор? — тонко поприветствовал он, когда Чарли открыл окно. — Письмо от господина Уильямса. Чарли, поблагодарив, взял у него листок. «Чарльз! Я приношу извинения за обращение в столь поздний час и надеюсь, что не нарушил ваших планов. Вы крайне нужны в данный момент в мортуарии, но большего я не могу передать на письме. Надеюсь на ваше скорейшее прибытие. Дж. Уильямс» — Вы будете слать ответ? — спросил мальчик, все еще сидящий на подоконнике снаружи. — Нет, мой дорогой… Ах да, простите! — Опомнившись, Чарли достал два пенни и, когда тот подставил шею, положил монетки в мешочек. — На будущее вам совет: носите его на лапе, не на шее. Будь на моем месте злодей, желающий вас ограбить, свернул бы вам шею в одно мгновение. Мальчишка, неожиданно растерявший всю приветливость, хмуро встрепенулся и снялся с места, не ответив; Чарли мысленно укорил себя за непрошеный совет и порадовался, что гарпии постарше еще не научили этого юнца, что недовольство можно выражать более вредительским путем. Он покрутил в руках письмо. Почерк определенно принадлежал доктору Уильямсу, но буквы «плясали» по строкам, словно написанные второпях, что такому аккуратному и дотошному человеку не было свойственно. Очевидно, проблема была безотлагательной, раз Уильямс впервые за годы совместной службы попросил его помощи, и Чарли без раздумий подхватил сброшенный на кресло пиджак, накинул пальто и кепку и выбежал из квартиры. Доктор Уильямс встретил его в коридоре. Он был еще более бледен, чем обычно, его взгляд нездорово блестел, а напряженная поза и едва заметно дрожащие руки выдавали крайнюю степень беспокойства. — Слава богу, вы пришли, — сказал он вместо приветствия, затем, тяжело опираясь на трость, прошел в кабинет и остановился у дверей в зал мортуария. — Я не вызвал бы вас без крайней необходимости, поверьте, но тут работа для вас как для штатного некроманта. Смутные подозрения, поселившиеся в голове Чарли еще в пути, обрели полноценную форму и плоть, стоило ему шагнуть на лестницу, ведущую вниз. Вдоль стены напротив, медленно перебирая ногами, брела знакомым мелким шагом тщедушная женская фигурка в старом, давно потерявшем цвет платье и фартуке. — Поднялась со смотрового стола где-то через четверть часа после того, как я заступил на смену, — глухим и нервным голосом произнес позади него доктор Уильямс. — Сперва я решил, что смерть констатирована ложно, и она пробудилась от летаргического сна. Однако налицо дегенеративные изменения, свойственные трупам, нет реакции на внешние раздражители… После краткого внешнего осмотра я сделал вывод, что юная леди восстала из мертвых. Все то время, что я ждал вас, она продолжала точно так же бродить по залу. С этим необходимо что-то решать, и я полагаю, это ваши обязанности? — Похоже на то, — Чарли резво сбежал по ступенькам вниз и направился к шкафу, под которым хранил оказавшийся столь полезным топор. — Что вы делаете, Чарльз? — в голосе доктора Уильямса послышались удивление и сомнение. — По инструкции, которую оставил мне предшественник, я должен упокаивать восставших мертвецов, — объяснил он, нагибаясь за топором. — Мой опыт показал, что лучшее средство для это — рубить им головы. Можете не беспокоиться, это быстро. — Вы с ума сошли? — воскликнул тот, спускаясь следом. — Если покойная восстала, это значит, в городе происходит незаконная некромантия либо неестественные природные процессы, которые привели к этому! Этот труп — улика, вы не можете просто так его обезглавить! — Это уже третий беспокойник за месяц, и несмотря на мои отчеты коронеру Сэмюэлсу, бюро даже не организовало расследование, — сказал Чарли, примериваясь. — А я просто исполняю свои обязанности. — Третий? — в голосе Уильямса послышался неприкрытый ужас. — Помилуйте, нам просто необходимо убедить бюро в необходимости расследования! Если мы предъявим Сэмюэлсу действительного восставшего мертвеца, это будет убедительнее, чем отчеты. Разве вы не можете не махать топором, а обездвижить барышню магически? — Если бы я мог, я бы уже это сделал, — вздохнул Чарли, опуская топор. В словах доктора был резон, и он на секунду даже устыдился, что сам не подумал так же. — Тогда, возможно, нам стоит привязать ее к столу, а утром сообщить коронеру, — предложил тот. — Я не думаю, что покойная обладает такой силой, что за ночь разорвет путы. — Если бы у нас еще была веревка… — Чарли задумчиво почесал в затылке, наблюдая за безучастным восковым лицом приближающейся мертвой девицы. — Как думаете, она может найтись в анатомическом театре наверху? Доктор Деллинджер еще там? — Я не заглядывал, но подозреваю, что он уже отбыл домой, — Уильямс задумчиво взглянул наверх. — Нужно что-то придумать. Он смотрел на девицу с откровенным беспокойством, и на его еще более побледневшем лбу выступила испарина, несмотря на холод. В таком нервном состоянии он, вероятно, был не в состоянии придумать что-либо; Чарли наморщил лоб и огляделся, пытаясь найти в таком знакомом зале мортуария что-нибудь наподобие веревки. Он скользнул взглядом по шкафам, раковинам и смотровым столам и остановился на стопке простыней, присланных из прачечной. — Если мы разорвем их на веревки, у нас вычтут из жалованья, — доктор Уильямс проследил за его взглядом и покачал головой. — Нам не придется! — Отложив топор, Чарли взял одну из простыней и развернул. — Два ярда в диагонали, а может, и больше. Как раз хватит, чтоб спеленать барышню. Он протянул доктору Уильямсу один из углов простыни, а сам, взявшись за противоположный, встал у стены на пути движения беспокойницы. — По моим наблюдениям они поворачивают, если наткнутся на препятствие, — пояснил он, делая шаг ей навстречу. Та тяжело врезалась ему в грудь, потопталась на месте и действительно повернула; Чарли обошел ее сбоку и накинул угол простыни ей на плечо. — Давайте запакуем ее, доктор. В четыре руки они торопливо завернули мертвую девицу в тряпичный кокон, и Чарли, подхватив ее на руки, уложил на ближайший свободный стол. Затем взял еще одну простыню, перекинул ее через тело и наскоро привязал углы к ножкам. — Надеюсь, это поможет. — Доктор Уильямс выдохнул с некоторым облегчением. — Спасибо вам, Чарльз. Чарли немного рассеянно кивнул, глядя на вяло трепыхающуюся фигуру под простыней. В секунду его накрыло облегчение: покойница, восставшая в его отсутствие, снимала подозрение разом с него и близнецов. Однако это же означало, что мертвецы оживали по какой-то другой причине — но это дело можно было оставить коронерскому бюро и полиции. Доктор Уильямс был прав: утром они сообщат Сэмюэлсу, и тот, увидев своими глазами доказательство отчетов, уже не сможет отмахнуться от расследования. Уильямс же все еще выглядел нездорово: к его впалым щекам никак не возвращался цвет, а рука, которой он сжимал навершие трости, дрожала. Чарли никогда не видел его в таком взволнованном состоянии, и это беспокоило. — Можно ли узнать о вашем самочувствии, доктор? — спросил он, вернув на место топор и ополоснув руки. — Вы неважно выглядите. — Бывало и лучше, — ответил тот неожиданно приязненным и человеческим тоном, без обычной замкнутости и холодности. — Но я справлюсь, не переживайте. — Вам не помешала бы порция скотча, — сказал Чарли. — Для расширения сосудов и успокоения нервов. Уильямс взглянул на него странным взглядом человека, который услышал от шотландца что-то очень шотландское, но не стал отмечать это вслух. — К сожалению, у нас нет ни капли, — ответил он и также направился мыть руки. — Но, я надеюсь, есть чай. Вы не откажетесь выпить чаю? Чарли изо всех сил постарался изобразить лицо человека, услышавшего что-то очень английское из уст англичанина, но вышло у него, очевидно, скверно, потому что Уильямс непонимающе нахмурился. Впрочем, Чарли не собирался отказываться от предложения. Местные брауни привыкли к чаепитиям в ночную смену, и поэтому на столе в кабинете уже ждал сервированный поднос с чайником, молочником сливок и сахарницей. — Возможно, нам не стоит тянуть до утра, — сказал Уильямс, залпом отпив чуть ли не треть чашки. — Будет лучше, если мы отправим за Сэмюэлсом сейчас. — Не думаю, что он еще на службе, — возразил Чарли. Он достал из кармана жилетки часы — те показывали двенадцатый час. — Он либо уже спит, либо еще отдает должное скотчу в каком-нибудь пабе. Вряд ли от него будет прок. И потом… — Он дернул подбородком. — Когда я в первый раз отослал ему отчет об ожившем покойнике, он напрочь о нем забыл, будто бы вовсе не получал такого. И после второго отчета от него не было никаких вестей. Либо у него проблемы с памятью, либо бюро не желает расследовать это дело и кладет отчеты под сукно. — Спрятать целый оживший труп не получится, — заметил доктор Уильямс. — Они будут вынуждены расследовать. Но если Сэмюэлс опять обо всем забудет, можно обратиться к людям рангом повыше. — Прямиком к руководству бюро? — Прямиком к господину Траоре. Я знаком с ним лично и думаю, он не откажет в помощи. Чарли, задумавшись, оперся локтем о стол и прикрыл глаза. Глава коронерских бюро Западного Мидленда и верховный некромант Англии и Уэльса, господин Траоре был личностью загадочной. Знания о нем, которыми располагал Чарли, были обрывочны. Тот родился в африканском племени на землях одной из французских колоний, но теперь по какой-то причине жил в Соединенном Королевстве; Траоре занимал один из высших магических постов государства, но отчего-то предпочитал жить не в Лондоне, а здесь, в Бирмингеме с его гораздо более пестрым населением. Возможно, будь Чарли общительнее, посещай больше присутственных мест и вечеров, куда время от времени звал его дедушка, он знал бы о господине Траоре больше или даже познакомился бы с ним лично — тот, по слухам, был человеком светским и общительным. Однако Чарли эту возможность раз за разом упускал. — Его так или иначе должны привлечь к расследованию. В городе нет более опытного некроманта, чем он. Разве что Деллинджер может с ним сравниться, но он не имеет никакого отношения к бюро… Ответом ему послужили шорох юбок и мягкий девичий голос: — Здравствуй, папа! Ты не говорил, что работаешь сегодня не один. Чарли резко открыл глаза и увидел перед собой юную девушку в темном платье с расшитым корсажем и жакете в тон. Темные волосы, старомодно подвитые, были убраны в высокую прическу под маленькой шляпкой, а круглое простодушное лицо со вздернутым носом и ясными глазами показалось смутно знакомым. Чарли думалось, что он уже видел эту барышню, правда, очень давно, до инициации, когда еще не умел различать ауры. Впрочем, ауры у нее попросту не было. Как у мертвеца или… — Жаклин! — сорвалось с языка раньше, чем Чарли успел это осознать. С момента их прошлой встречи пятнадцать лет назад, когда она приходила забирать его покойного прадеда, Чарльза-старшего, она ни капли не изменилась внешне. Впрочем, для жницы, существа, обитающего на грани между земным и эфирным мирами, это было неудивительно. В тот раз она, вероятнее всего, неумело пряталась от глаз живых, а Чарли увидел ее лишь благодаря способности видеть бестелесных духов, ей подобных; теперь же она вышла в земной предел по своей воле. Оставалось лишь удивляться Божьему промыслу, по которому единственным жнецом, которого Чарли видел в своей жизни, была дочь его — тогда еще будущего — коллеги. Лицо Жаклин на секунду помрачнело, но затем она просияла: — Чарли-младший! Здравствуй! — Дитя мое, — отмер доктор Уильямс, на лице которого мешались страх, волнение и удивление. — Я совсем забыл, что ты придешь. И… вы знакомы с Чарльзом? Я прошу объяснений. Волнение в его голосе сменилось строгостью и легким недовольством, словно Чарли в секунду превратился из коллеги в нежелательного кавалера дочери — вероятно, такой образ мыслей был свойственен всем отцам молодых девушек. — Доктор, смею вас уверить, я вижу вашу прелестную дочь второй раз в жизни, — поспешно объяснил он и, вспомнив о приличиях, поднялся со своего места, чтобы подставить барышне стул. — Можно сказать, мы встречались на ее службе. — Некроманты способны меня увидеть, — добавила Жаклин, изящно присев и буквально из воздуха сотворив себе чайную чашку. — Чарли был тогда совсем юным мальчиком, и дар в нем только пробуждался. А я наивно думала, что достаточно хорошо прячусь от человеческих глаз. Так мы и познакомились. Доктор Уильямс недоверчиво взглянул на дочь, затем на Чарли, но ответ его, похоже, удовлетворил. — Я прошу прощения за то, что стал виновником вашей новой встречи, — сказал он. — Чрезвычайное происшествие вывело меня из равновесия, и я забыл обо всем, даже о том, что ты сегодня обещала меня навестить, дитя мое. — Он заметил, как улыбка исчезла с лица Жаклин, сменившись тревогой, и добавил: — В мортуарии ожил один из покойников, и я вызвал Чарли, как некроманта, чтобы разобраться с ним. — Но и у меня не хватило на это опыта, — сообщил Чарли. — Мертвецы не оживают сами собой, — покачала головой Жаклин. — В нашем ведомстве строго следят за тем, чтобы отлетающие души были встречены и отправлены по дальнейшим инстанциям. После этого тело может подняться только под чарами, — с этими словами она скосила глаза на Чарли, и он резко покачал головой. — Но ведь есть же неупокоенные души? Призраки, к примеру? Может, эти ожившие трупы стремятся воссоединиться со своими душами? — Сложный вопрос, — задумчиво ответила девушка. — Я никогда не встречалась с таким и не могу ответить однозначно. — Но если я опишу нескольких оживших мертвецов, вы сможете разузнать, есть ли среди бирмингемских призраков похожие? — с надеждой спросил Чарли. — К чему вам это знать? — со вздохом спросил доктор Уильямс. — Даже если Джекки это узнает, она не сможет участвовать в расследовании или давать показания на суде. — Почему? — уточнил Чарли. — Она способна материализовываться, а значит… — При всем уважении, Чарльз, это не ваше дело, — отрезал тот и в защитном жесте сложил руки на груди. В глазах его вновь поселился знакомый холодок человека, тщательно оберегающего свою жизнь от любопытствующих зевак. — Папа, прошу, не надо сердиться, — умоляюще протянула Жаклин и повернулась к Чарли. — Опиши мне тела, я попробую поискать. — А духи сохраняют внешность, какую имели в момент смерти? — уточнил Чарли, пытаясь вызвать в голове внешность предыдущих беспокойников. — Первым был мужчина возрастом около сорока лет, ниже меня, крепкого телосложения, предположительно рабочий. Черты лица широкие, трехдневная щетина. Одна нога босая. Затем поднялся молодой парень из работного дома, около двадцати пяти лет, очень худой, волосы прямые, как солома, одет бедно. И еще девушка, совсем молодая, около двадцати, темные волосы в низком пучке, простое платье без украшений, фартук. Можем спуститься вниз и показать ее вам. — Не нужно, — ответила Жаклин. — На первый взгляд я не помню таких, но попробую узнать. Призраков молодых мужчин в городе практически нет, одни старики, привязанные к своим фамильным особнякам. А из девушек… была одна неупокоенная душа, которая все требует освободить ее, но она, судя по внешности, из благородной семьи, такое тело точно не попало бы к вам в мортуарий. Да и вообще, — она с сомнением глянула на дверь в зал, — я сомневаюсь, что души тех людей, что лежит у вас внизу, хотели бы остаться в этом мире. Здесь их жизнь безрадостна. — Значит, в дальнейшем их ждет более интересное существование? Лучший мир, как говорят? — от неожиданно загоревшегося любопытства Чарли чуть не подскочил на месте. В голове тут же завертелось множество вопросов. На некоторые из них он точно не мог получить ответов — тревожный и закрытый доктор Уильямс не стал бы рассказывать, откуда у него, человека без магических способностей, появилась совершенно не похожая на него дочь-жница. Но вопросы о смерти и перемещении душ, о неупокоенных призраках и о том, может ли некромант упокоить их окончательно, и о многом другом уже наперебой просились на язык, хотя Жаклин не успела ответить еще даже на первый, уже заданный. — Я с радостью поговорю об этом, но в другой раз, — неожиданно сказала она. — Папочка, я приду к тебе послезавтра, пожалуйста, не забудь. До свидания, Чарли! — С этими словами она стремительно растаяла в воздухе, оставив их с доктором Уильямсом в полнейшем замешательстве. — Она всегда исчезает так неожиданно? — спросил Чарли пару секунд спустя. — Нет, практически никогда, — Уильямс растерянно взглянул на оставшуюся на столе чашку Жаклин с нетронутым чаем. — Возможно, срочный вызов по службе… Дверь в кабинет распахнулась бесшумно и абсолютно неожиданно — Чарли готов был поклясться, что ни за секунду до этого, ни за десять секунд он не слышал в коридоре шагов. Он повернулся и замер, увидев на пороге доктора Деллинджера, как всегда аккуратного, в черном сюртуке с иголочки и неизменных перчатках. Взгляд его был тяжелым и недобрым; он повернулся к Чарли, и у того, совсем как во время учебы в Медицинской школе, по спине пробежали мурашки. — Доброй ночи, уважаемые господа. Позвольте поинтересоваться, что за сборище здесь происходит? — медленно, с расстановкой произнес Деллинджер, роняя каждое слово с ощутимым презрением, будто обращался не к коллегам, а к пьяным ирландским работягам. — Доброй ночи, доктор, — в тон ему ответил Уильямс. — Не извольте беспокоиться, мы с Чарльзом обсуждали рабочий вопрос. Деллинджер не повернул головы ни на полградуса в его сторону; он отчего-то продолжал сверлить взглядом Чарли, и от него веяло холодом, под которым едва удавалось сдержать инстинктивную дрожь. — Очень удобное время для решения рабочих вопросов, — процедил он. — Я штатный некромант этого мортуария, доктор Деллинджер, — сказал Чарли, не без труда сохраняя спокойный голос. — И я прибыл по просьбе доктора Уильямса, чтобы решить проблему с одним из покойных. — И что же за проблему вы должны были решить? Кто-то из ваших постояльцев пожаловался на холодный зал и жесткий стол? — Кто-то из наших постояльцев неожиданно восстал из мертвых, — Чарли старался говорить вежливо и не скрипеть зубами вслух. — По инструкции я должен был заново уложить его, вернее, ее, но поскольку коронер Сэмюэлс не заинтересовался двумя предыдущими упокоенными, мы обездвижили покойную, чтобы предъявить ему. Несколько долгих секунд Деллинджер молчал, не двигаясь и не меняясь в лице. — Я давно наблюдаю за вами, Уильямс, — наконец сказал он, почему-то все так же не сводя глаз с Чарли. — Замечаю ваши регулярные встречи со жнецами и пропажу материалов из анатомического театра. А теперь оказывается, что в мортуарии оживают трупы… — Он скользнул взглядом по трем чашкам на столе и снова взглянул на Чарли; невысказанные слова о том, что два из трех трупов так удачно умерщвлены и похоронены, повисли в воздухе. — А вы ведете какие-то ночные тайные дела с некромантом. Все это наводит меня на мысли, о которых я буду вынужден сообщить вашему непосредственному руководству. И пусть уже они решают, закрывать ли глаза на ваши темные дела. В очередной раз.