Сосед-некромант

Чарли Дорога от мортуария до дома заняла привычные полчаса быстрым шагом. Ноги несли Чарли по неизменному маршруту пока еще пустыми улицами. Не успевший растаять предрассветный туман оседал на пальто, сырой стылый воздух пощипывал лицо и уши. Рукам в перчатках было тепло, но он все равно прятал их в карманах — это каким-то непостижимым образом унимало, пусть и не полностью, встревоженные чувства. В голове меж тем царил туман такой же густой, как и на улицах, и ни одна связная мысль не могла через него пробиться. Немногим более часа назад, едва они с доктором Уильямсом успели отправить записку Сэмюэлсу, на пороге возник самолично глава бюро, офицер-коронер Мортон, человек, известный на весь город своей флегматичностью и бесстрастным подходом к расследованиям. На сей раз, однако, от его спокойствия не осталось и следа; покрасневшее лицо, лихорадочно блестящие глаза и суетливые движения выдавали сильнейшее нервическое возбуждение. Весь внешний облик, от всклокоченных волос, по которым забыли пройтись расческой, до нечищеных ботинок, вопиял, что Мортон собирался в спешке, а побудил его к этому, очевидно, столь не вовремя отправленный донос. Офицер-коронер не говорил — нет, он кричал, впервые за несколько лет. Срывал голос, частил, размахивал руками и не давал вставить ни слова в свое оправдание. Пускай от него не исходило такой опасности, как от разгневанного марида парой дней ранее, но с каждой минутой его тирада вселяла в Чарли глухое раздражение, тревогу и стыд за себя. Слишком ясно теперь, после обличительных слов Мортона, он видел собственную пугающую некомпетентность. Ничто не мешало ему еще в первый раз вызвать коронера, чтобы при нем умертвить беспокойника и провести аутопсию. Ничто не мешало наведаться к Сэмюэлсу лично и проследить, чтобы вторая копия отчета не потерялась; в конце концов, он мог бы отправить записку хотя бы накануне вечером — такое из ряда вон выходящее дело, как ожившие мертвецы, оправдывало вызов в неурочный час. — Молите бога, Галламор, чтобы ваши отчеты нашлись в бюро, — под конец офицер-коронер уже не кричал, а сипел, как закипающий чайник. — Иначе обвинение в сокрытии улик вам обеспечено. От расследования вы отстранены, вскрытие проведет Грин — как положено, слышите меня, Галламор, в присутствии коронера и свидетелей! Сегодня можете не появляться в мортуарии, у вас выходной без сохранения жалованья. И запомните, еще одна малейшая провинность — и вы вылетите отсюда, как ваши предки из Сент-Эндрюсского замка! Чарли хотел было возразить, что его предки отбили Сент-Эндрюс уже через год, а еще через три вернули себе все захваченные земли, пусть и не без помощи, но решил последовать примеру доктора Уильямса и промолчал. Горечь и чувство вины за собственную гордыню, повлекшую мысли о том, что он лучше знает, как быть, и за праздность ума, не пожелавшего осмыслить последствия, продолжали терзать Чарли и после того, как он покинул мортуарий и отправился домой. Досада, что лишь по собственной вине он мог потерять должность и попасть под суд, что лишь он сам, как и всегда, повинен в собственных бедах, отравляла и жгла изнутри. Ядовитая смесь эмоций мешала думать здраво и рационально, и по мере приближения к дому он все сильнее ощущал, как оставляет его самообладание. В отчаянном стремлении вернуть себе ясность ума Чарли осмотрелся по сторонам. В окне квартиры Равида и Эяля на пятом этаже не горел свет — как и во всех остальных окнах; и только из-за тяжелых занавесей в витринах «Гадательного салона мадам Беатриче» пробивалась узкая, почти незаметная желтая полоска. Улицы Уолфрей и Стюарт были в этот ранний час малолюдны; зато на верхушке фонаря, что стоял на самом углу, обнаружилась фигура, каковой прежде не наблюдалось. Местный фонарщик не имел привычки взбираться на самую макушку, чтобы прикрутить газ или предаться размышлениям. Приглядевшись, Чарли разобрал сложенные крылья, короткий широкий хвост и птичьи лапы и осознал, подойдя ближе, что самец гарпии, оккупировавший фонарь, ему знаком. — Доброго утра, Дэнни! — он придержал рукой кепку и задрал голову, мимолетно подумав, что еще немного — и эта поза в разговорах с существами других видов войдет у него в привычку. — А, это ты, — ответил тот вместо приветствия несколько мгновений спустя. — Галламор. Я тебя запомнил и ту твою голову тоже. Он чиркнул спичкой, запалил сигарету и глубоко затянулся; прямо перед носом Чарли спланировало на землю облако из чешуек пепла. Похоже, Дэнни устроил себе перерыв и не возражал против короткой беседы. — Вы кого-то ждете? — спросил Чарли. Он уставился на крупные мощные лапы, которыми Дэнни зацепился за фигурное кованое навершие фонаря. Когти на пальцах казались такими острыми, что могли бы, наверное, оставить царапины даже на металлической поверхности. — Вам не холодно там сидеть? — А тебе какая печаль? — сварливо ответил тот и снова стряхнул пепел. — Что, на твое место сел? Я, может, наоборот, греюсь. Разнес всю почту, вот и сижу, кому какое дело. — Прошу прощения за беспокойство, — Чарли опустил голову и снова поднял, вглядываясь в недовольное лицо пернатого почтальона. — Никогда не видел ваших соплеменников на фонарях. Не проще ли сесть на какой-нибудь подоконник? — Чтоб жильцы начали орать на меня и гонять? — невесело усмехнулся Дэнни. — Ну нет, и без них… — Он замолк, погасил окурок о фонарь и обнял себя за плечи, плотнее запахнувшись в крылья. Его живые, по-птичьи блестящие глаза потускнели, а у рта залегли горькие складки. Он сидел теперь нахохлившись и совершенно неподвижно — лишь самые кончики перьев шевелились на ветерке. — Вас что-то гложет, — вырвалось у Чарли, и Дэнни, уже потянувшийся за очередной сигаретой, хмуро уставился на него сверху вниз: — А тебе какое дело, Галламор? Чарли удрученно опустил голову. Только что он обещал самому себе, что станет строже следить за тем, что говорит и делает, чтобы не осложнять жизнь себе и не портить настроение окружающим — и тут же нарушил собственное обещание. — Беда дома, — неожиданно и как будто нехотя раздалось с фонаря пару секунд спустя. — Жена болеет. Вновь подняв глаза, Чарли увидел на лице Дэнни мучительные сомнения. Похоже, тот желал с кем-то поделиться своей печалью, но опасался говорить о личном; да и незнакомец, пересылающий почтой засушенные головы, вряд ли годился на роль конфиданта, хотя других кандидатов рядом не было. — Сочувствую от всей души, — отозвался Чарли, раздумывая, будет ли уместно спросить о болезни. Всю жизнь ему твердили, что это неприличная тема для беседы — и всю жизнь находились люди, норовившие побеседовать о своих недугах; как действовать теперь, он не представлял. Наконец в голову пришла наиболее нейтральная формулировка: — Что-то серьезное? — Старая травма крыла, — Дэнни дернул подбородком и все же зажег очередную сигарету. — Всю осень и зиму держалось, а как на весну повернуло… — Он замолк. — А что говорят доктора? — спросил Чарли, ощущая, как в груди просыпается слабый интерес исследователя, никогда не изучавшего на практике анатомию крыльев, тем более таких необычных, как у Дэнни. — Вы обращались в общину гарпий? Там, наверное, можно найти помощь. Дэнни покосился на него, невесело усмехнувшись. — Совет тебе на будущее: в следующий раз, как увидишь сирина, назови его гарпией, и больше ты в своей жизни не увидишь ничего, — сказал он и взъерошил перья. — Для них это все равно что тебя обозвать безволосой обезьяной. Только ты разве что камень кинешь, а они сразу пустят в ход когти. — Ох… Я прошу прощения, что нечаянно оскорбил вас. Я даже в мыслях не имел подобного намерения, — торопливо повинился Чарли, чувствуя, что краснеет уже не от холода, а от смущения, и благодаря высшие силы, что ни разу прежде не успел оскорбить никого из… сиринов. Оставалось загадкой, почему дедушка Родерик называл их гарпиями и продолжал водить дружбу. Вероятно, причиной тому было все то же наглое обаяние. — Меня? — Дэнни приподнял брови, и Чарли запоздало осознал, что тот говорил о сиринах «они». — Ты что, слепой? Не видишь, что я не из этих тупых птах? Он медленно, будто нехотя выпрямился в полный рост, аккуратно переступив по фонарю, вытянул одно крыло, и Чарли с удивлением отметил, что мощные когтистые лапы переходят в очень даже человеческие, пусть и оперенные, длинные бедра, сочлененные с человеческим же торсом, облаченным в почтовый китель. Фигура Дэнни одновременно и роднилась с птичьими телами сиринов, и разительно от них отличалась. — Я еще раз прошу прощения, — неловко улыбнулся Чарли, когда тот снова уселся. — Надеюсь, мое невежество вас не рассердило. Дело в том, что я судил по себе. У нас в Шотландии любых разумных существ, которые живут в озерах, называют одним словом, фо-а, даже если мы разных видов. Я бессознательно применил это к вам. — Я алкион, — все еще ворчливым тоном, но уже более мирно ответил Дэнни. — С сиринами у нас только и общего, что пучок перьев из зада торчит в одном и том же месте. К удивлению Чарли, это слово неожиданно отозвалось в его памяти, пусть не сразу и очень слабо. Он слышал его — давно, когда еще только начал обучение в Медицинской школе, — от своего приятеля Генри, который прежде успел пожить в Македонии, где водил знакомство с местными общинами нелюдей. Правда, тогда Чарли в силу юношеской глупости не придал значения его рассказам, а слово забыл за ненадобностью, решив, что местные зовут алкионами, «зимородками», всех гарпий, кои, как было ему известно, в изобилии населяли Балканы. — Чего ты так уставился? — подозрительным тоном спросил вдруг Дэнни, вырвав его из воспоминаний. — Прошу меня извинить, — повторил Чарли, отводя взгляд. — Я слышал о вашем племени, но впервые вижу… — он едва не добавил «живого алкиона», но прикусил язык, понимая, что не видел и мертвых. — Впервые вижу своими глазами. — Значит, понимаешь, почему врачи сиринов бесполезны. Их умишка хватает только на своих сородичей, а таким как я или тем более как Шахри там делать нечего. Слишком по-разному устроены. — Позвольте, а другие доктора? Вы обращались к ним? — Чарли вновь взглянул на него, задрав голову. — Не может же такого быть, чтоб ни один не разобрался, как лечить крыло вашей супруги. — Как же, — звучно скрипнул зубами Дэнни. — У кого мы только не были. Да вот только попадаются почему-то одни коновалы и шарлатаны. Хорошо, если после их примочек Шахри не становится хуже... Последний, у кого были, велел прикладывать к крылу сырые потроха и почаще летать. Я сказал ему, что буду прикладывать его собственные потроха, если лечение не поможет. — Боюсь, если вас отправят в тюрьму, это не прибавит шансов выздороветь, — осторожно заметил Чарли, снова косясь на внушительные когти. Он слышал мельком о поверье, что раны от лап гарпий не зарастают, и теперь был абсолютно уверен, что тому имелось научное обоснование: вероятно, все жертвы умирали до того, как появлялся шанс на заживление — или от самих ран, или от заражения крови. — Поверьте, мой дорогой, я читал достаточно научных статей своих коллег и могу сказать, что половина из них, если не больше, и есть шарлатаны. — Так ты тоже доктор? — Дэнни резко наклонился вниз, для баланса распахнув крылья, и уставился ему в глаза. — Настоящий, не из этого сброда? Ты сможешь помочь? — Боюсь, что и я здесь бессилен, — с неожиданной для себя печалью ответил Чарли. — Сфера моей практики лежит, так скажем… Далеко отсюда. — Чего? — Дэнни недоуменно тряхнул головой. — Слушай, если нужны деньги, я достану. Ты скажи, сколько. Понимаешь, Шахри даже не может выпрямить крыло, не то что летать, да я готов на что угодно! — И вы меня поймите, я не лечу живых, а только вскрываю трупы! — с пробивающимся в голос отчаянием воскликнул он в ответ. — Не в деньгах дело, я со всей искренностью могу сказать, что хотел бы помочь, но боюсь, что по незнанию могу навредить. Дэнни сник. Он вновь устроился на самой верхушке фонаря, распушил перья на крыльях и стал еще сильнее напоминать большого серого воробья с мрачным, насупленным лицом. Чарли отвернулся, чувствуя, как снова тлеет в душе стыд. Рациональная его часть понимала, что его вины здесь нет; эмоциональная же содрогалась от сострадания к незнакомому, в общем-то, существу, которому не мог помочь ни он сам, ни какой-либо другой врач… От промелькнувшей в голове мысли он резко вскинулся и мысленно дал самому себе подзатыльник. Все это время выход был рядом, Чарли держал его в голове, хотя сам об этом не подозревал. Далеко не все его однокашники по Школе бросили медицину, как Йен, или застряли в подвале с мертвецами, как он сам; некоторые вели врачебную практику, и довольно успешно. И Генри, водивший когда-то знакомство с алкионами, самый старший и опытный из их потока, был из таковых. — Дэнни, послушайте, — начал Чарли, и тот недовольно уставился на него сверху вниз. — Я не в силах помочь сам, но могу написать своему приятелю, он также доктор, но, в отличие от меня, имеет практику. Я готов поручиться, что он не станет лечить вашу супругу потрохами. Хотите, я узнаю у него, сможет ли он ее принять? — Пиши ему! — от видимого волнения, накрывшего его, Дэнни резко снялся со своего места, завис в воздухе, шумно хлопая крыльями, и приземлялся обратно, взъерошенный, с горящим взглядом. — Напиши прямо сейчас, я отнесу сам. — Прямо сейчас при мне нет ни бумаги, ни пера, — напомнил Чарли и для верности похлопал себя по карманам пальто. — С вашего позволения я поднимусь к себе и составлю письмо. Дэнни взглянул на него так отчаянно, будто Чарли предстояло добираться до квартиры по меньшей мере несколько дней, но затем все же кивнул. Неожиданно дверь салона мадам Беатриче с негромким протяжным скрипом приоткрылась, и они оба резко повернулись на звук. Чарли напрягся, ожидая увидеть мадам, которая, в очередной раз упившись, вновь станет делать ему непристойные намеки, лишь отчасти шутливые; в дверях, однако, появилась не она, а — что неожиданно — Джордж Мур, адвокат, квартирующий на втором этаже. — Вы не могли бы беседовать тише? — протянул он слегка недовольным тоном. — Я уже подумал, что здесь драка. Хотел вызвать констебля. Здравствуйте, Чарльз, вы уже на службу в такой ранний час? — И вам доброго утра, Джордж, — понизив голос, ответил Чарли. — Что вы, я как раз возвращаюсь оттуда. Прошу прощения за нашу громкую беседу, надеюсь, мы не доставили вам неудобств... Хотя, признаться, не ожидал вас здесь увидеть. Неужто мадам завлекла вас в свои сети, мой несчастный друг? Мур усмехнулся, приподняв уголки бровей: — Что вы, мы всего лишь пьем скотч и беседуем. Видеть его здесь, возле салона, даже выходящие плотно зашторенные окна которого кричали о царящей внутри атмосфере псевдо-восточной таинственности и декаданса, было непривычно. Весь его облик от аккуратно причесанных вороных кудрей и маленьких витых рожек до кончиков начищенных копыт, от отглаженной белой рубашки со стоячим воротничком и бархатной жилетки, прикрывающей бедра, до новеньких перламутровых поножей, никак не вязался с обществом хмельной и несколько развязной мадам Беатриче. Чарли, бывало, выпивал с Муром — тот предпочитал делать это в собственном кабинете или в небольшом и относительно тихом пабе в паре кварталов от доходного дома. Вероятно, сегодня ему слишком остро нужно было выговориться, раз он променял тишину и спокойствие, которые так любил, на компанию столь специфического человека, выносить эскапады которого порой могли лишь госпожа Либби, хозяйка дома, Фрэнсис, подросток на побегушках при мадам, и, пожалуй, сам Чарли. Однако при более внимательном рассмотрении можно было заметить, что Мур не слишком тяготится ее обществом: он явно выпил более стакана, успел избавиться от пенсне и шелковой ленты на шее, которую носил вместо галстука, и даже расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке — для него это казалось верхом распутства. Кудри его были растрепаны, словно он то и дело запускал в них руку, лицо раскраснелось, а в серых глазах, которые он пытался сохранять серьезными, то и дело мелькали хмельные искорки. — Если хотите, — добавил вдруг он, — можете присоединиться к нам. Убедитесь, что мы не заняты ничем... предосудительным. — Я бы не стал на вашем месте так уверенно говорить, во хмелю в мадам просыпается настойчивый интерес к молодым людям, и я бы не хотел попасть под ее обаяние, — опасливо ответил Чарли. Краем глаза он покосился на Дэнни, все еще сидящего на фонаре — тот поглядывал в ответ с явным нетерпением, недовольный, что драгоценное время тратится не на письмо, а на разговоры с каким-то незнакомым ему фавном. — Хотя погодите. Как думаете, у мадам найдется лишний листок бумаги и перо? — А также еще одна бутылка скотча и два стакана для вас и вашего приятеля, — кивнул Мур и приоткрыл дверь шире. — В такую погоду не стоит вести беседы на улице. К тому же у вас, Чарльз, такой вид, что вам точно надо поправить душевное здоровье. Идем, мадам вас любит и не станет возражать против компании. Дэнни вытянул шею, безуспешно пытаясь заглянуть в приоткрытую дверь, и помотал головой. — Ну нет, — бросил он, вновь нахохлившись и поглубже надвинул на лоб фуражку. — Я лучше подожду здесь, пока он пишет. Мало ли что у вас там внутри. — Там тепло, — Мур поднял на него любопытствующий взгляд и приглашающе кивнул на дверь, — есть скотч и фрукты. Ничего неприятного и все прилично. — Один умник уже отправлял по почте сушеную человечью голову, а тоже прилично выглядел! — Дэнни покосился на Чарли, дернув подбородком. — И я не пью на службе. — Мой дорогой, зайдите со мной, — обратился к нему тот. — Так я точно смогу написать письмо и отдать вам, и меня ничем не отвлекут. — Только ради этого, — недовольно буркнул Дэнни, немного потоптался на фонаре, но все же спорхнул вниз и приземлился рядом с ними, вытянувшись в полный рост. Так ему явно было неуютно: даже стоя буквально на цыпочках, он едва доставал до плеча и Чарли, и Муру, непривычно высокому для фавна из-за его длинных и тонких оленьих ног. Казалось, Дэнни готов был вот-вот взлететь обратно, но обещание письма к доктору его останавливало. — Мне все же несколько неудобно, что мы не спросили мадам… — начал было Чарли, но замолк, поймав решительный взгляд Мура. Тот уже пребывал в том состоянии, когда затуманенный алкоголем разум толкал его на поиски компании или слушателей; по некотором размышлении Чарли согласился на эту роль. Скотч он пил крайне редко, но многие поколения предков лечили волнения и тревоги именно им — возможно, теперь стоило последовать их примеру. Мадам Беатриче с царственным, несмотря на растрепавшуюся прическу, видом восседала на пухлом бархатном диванчике в самом центре салона. Перед ней на низком столе, где обычно стоял хрустальный шар в окружении тлеющих в курильнице ароматических палочек и расписанных вручную карт, теперь красовалась ополовиненная бутылка виски, а рядом с ней — блюдо с нарезанными яблоками, сушеной вишней и лимонными дольками и еще одно с маленькими шоколадными пирожными-птифурами. На спинке одного из кресел для посетителей лежало серое пальто, принадлежавшее, очевидно, Муру. Внушительная люстра, слишком большая для салона, светила на полную мощь, безжалостно демонстрируя усталый вид мадам и ее немного потекший грим. — Ба, какие неожиданные и приятные гости! — хрипло протянула она, отсалютовала Чарли стаканом и игриво, пусть и слегка неуклюже, закинула ногу на ногу, продемонстрировав внушительного размера туфельку, расшитую бисером. — Ты выглядишь нездорово, дорогуша. Неужто душка Джордж затащил тебя сюда силой? — Именно так, мадам, — Чарли снял кепку и коротко кивнул. Этикет требовал во всем соглашаться и сказать какой-либо комплимент, но в голову, как назло, ничего не приходило. — Вы, м-м, выглядите сегодня просто замечательно… — Он бросил взгляд по сторонам, размышляя, чем окончить фразу. — Это платье прекрасно сочетается с вашими портьерами. Мадам Беатриче коротко хихикнула и протянула ему руку в перчатке. — Нет-нет, прошу прощения, но я только со смены, — он торопливо помотал головой. — Если я подойду к вам ближе, боюсь, дух тления, который исходит от меня, испортит вам настроение. Охлаждающие чары, как говорит мне опыт, не всегда эффективны. — Шутник, — фыркнула мадам. — Всегда найдешь оправдание, лишь бы быть подальше. Опять завел нового приятеля, как я погляжу? А говорят, что это я меняю мальчиков как перчатки… Не стой столбом, познакомь нас! Такого интересного юноши я еще не видела в наших краях. — Разрешите отрекомендовать вам… — Поняв, что так и не знает полного имени Дэнни, он развернулся и увидел, что тот с опаской попятился, плотно закутавшись в крылья и во все глаза разглядывая мадам. — Нейман, — отрывисто бросил он, по-птичьи наклонив голову. — Дэнни. Рад знакомству. — Дэнни доставляет к нам почту, — пояснил Чарли. — Разве вы не получаете писем, мадам? — Всю мою корреспонденцию забирает Фрэнсис, — беспечно отмахнулась мадам. — Проходите, робкий юноша, не стесняйтесь. Фрэнсис! Принеси еще два стакана и табурет! — Не-не-не, мне не надо, — торопливо перебил Дэнни и, сделав опасливый шаг назад, повернулся к Чарли: — Просто напиши свое письмо, и я полечу. Чарли прошел к свободному креслу, скинул пальто и извлек из кармана жилетки часы. — У вас не получится, — сообщил он, взглянув на время, и Дэнни почти воинственно распушил перья на крыльях: — Думаешь, дорогу не найду? Или летать разучился? — Не в столь ранний час, — терпеливо пояснил Чарли и добавил: — Генри еще спит, и даже если вы его разбудите, он не сможет вам помочь. Вам нужно потерпеть час и затем лететь, а я тем временем составлю для него записку. Мадам, у вас не найдется бумаги и пера? Или мне стоит спросить у Фрэнсис? — Можешь взять сам, — мадам кивнула в сторону бюро, пристроенного между двумя внушительными шкафами с «колдовскими» принадлежностями. — Нечего гонять девочку по пустякам. — Девочку? — Дэнни недоуменно уставился на долговязую нескладную Фрэнсис, коротко остриженную и одетую в бесформенные брюки и пиджак поверх мешковатого свитера. — А что вы ее в парня нарядили? Хотя… — Он еще раз покосился на мадам Беатриче. — У вас тут так принято, видимо. Я лучше снаружи подожду. — Дэниел, это слишком грубо, — укоризненно ответил ему Мур и разлил виски по подставленным стаканам. — А на улице не та погода, на которой можно провести еще час. Присоединяйтесь, это хороший виски, вам стоит попробовать. — Не пью, — коротко бросил тот, но, помедлив и еще раз окинув салон опасливым взглядом, все же шагнул обратно к столу, высоко поднимая ноги, будто шел по опасному болоту, стянул с головы форменную фуражку, явив на свет взлохмаченные темные вихры, и взгромоздился на подставленный табурет. — Галламор, ты пишешь? — Секунду! — Чарли бросил извиняющийся взгляд в его сторону и опять повернулся к бюро. На откинутом столике лежала внушительная стопка чистых листков, но все как один оказались сиреневыми, украшенными затейливым вензелем. Отчаявшись найти чистый, не подписанный золотыми инициалами мадам, он взялся за перо, составляя в уме извинения для Генри за неподобающую бумагу. Однако по левую руку от него неожиданно возникла Фрэнсис и, выдвинув один из ящичков бюро, достала еще один листок — все такой же сиреневый и плотный, но чистый с обеих сторон. — Вы спасли меня, юная леди, я безмерно вам благодарен, — обрадованно воскликнул Чарли и принялся за письмо. «Любезный мой друг Генри!» — Эй, эй, мадам де Бомон или как вас там! — раздался вдруг за его спиной возмущенный вопль, за которым последовал шумный хлопот крыльев. — Уберите руки! — За такие слова я бы отхлестала тебя веером по щекам, баловник, — проворковала та, и в ее голосе послышались польщенные нотки. — Ну чего ты порхаешь, разве так сложно порадовать мадам? Я живу на свете семьдесят лет, но ни разу не пощупала такую птичку! — Купите себе курицу у мясника и щупайте! — от возмущения Дэнни, казалось, вот-вот готов был перейти на крик. Фраза, которую Чарли уже успел составить в голове, улетучилась из нее, и он раздосадовано развернулся на шум. — Вы не могли бы… — начал он, но на него не обращали внимания. Дэнни, держась лапами за табурет, быстро хлопал крыльями, пытаясь как можно дальше отодвинуться от мадам Беатриче, которая теперь уже не пыталась ухватить его за перья, а попросту веселилась. Мур же, с отстраненным видом медитирующий над стаканом, не обращал на них внимания. Вероятно, именно такую картину лицезрел третьего дня Равид, когда Чарли вступил в перепалку с его братом. Действительно, подобные сцены у стороннего наблюдателя не вызывали радости, и неудивительно, что Равид вспыхнул — в том числе буквально. Чарли остро ощутил себя на его месте; к счастью, даже теперь, после бессонной ночи и переживаний, у него были силы поступить подобным образом. — Прошу вас перестать! — крикнул он, изо всех сил подражая командирскому тону прадедушки Чарльза, который когда-то мог одним голосом вызвать дрожь по всей поверхности озера Лох-Ал-а-Халла. Для полной схожести ему не хватило мощи и тембра — однако, к его удивлению, и Дэнни, и мадам Беатриче замерли как вкопанные, глядя на него. — Большое спасибо. Мадам, я прошу вас не третировать Дэнни. Он не привык к вашим выходкам и может нечаянно навредить вам, и никому это не будет приятно. Дэнни, прошу, простите мадам ее эскападу, она пьяна и не контролирует себя. — Лучше бы правда подождал снаружи, — пробурчал тот, складывая крылья. — Что у вас тут за вертеп… — Мадам Беатриче и ее гарем из несчастных юношей, — меланхолично ответил Мур, не поднимая головы. — Один из которых то и дело норовит сбежать, и она, скажем так, подыскивает новых жертв. — Я женат, — торопливо предупредил Дэнни, опасливо поглядев на мадам, которая хоть и отступила, но все еще приглядывалась к его крылу. — С такими крыльями, душечка, это просто грешно! — притворно возмутилась она. — Ты разбил мне сердце. Я в отчаянии и буду топить свое горе в скотче и случайных амурах… — Ладно, — перебил ее драматический монолог Дэнни и осторожно расправил крыло. К удивлению Чарли, под серыми, как у воробья, маховыми перьями обнаружились более короткие лазурные, которых он не видел в прошлые встречи. — Только недолго и аккуратно. Мадам с энтузиазмом подступила к нему, и Чарли вновь развернулся к бюро. «Любезный мой друг Генри! Прошу извинить меня за то, что так долго не писал тебе, ибо февраль в этом году выдался особенно суматошным. Надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии и благополучии». Заготовленные фразы, коими Чарли старался для вежливости начинать любое письмо, закончились, и он несколько сник. Перейти непосредственно к просьбе он не мог: подобная резкость была, как ему говорили, попросту неприличной. Он мог бы спросить совета у Мура, но и это в очередной раз выставило бы его как человека чудаковатого, невежественного и невоспитанного. Безуспешно попытавшись вспомнить, какими еще учтивыми формулировками можно было бы разбавить письмо, он решил все же действовать прямо. В конце концов, они с Генри приятельствовали уже около десятка лет, и тот знал о его чудачествах. «Я надеюсь, мое обращение не будет выглядеть навязчивым и неприличным. Прошу тебя выслушать почтальона, который принес тебе это письмо, и решить, сможешь ли ты помочь с его бедой. Он сперва обратился ко мне и поведал, что его супруга страдает от давнего повреждения крыла. Я не в состоянии помочь, так как не имею столь обширной практики и никогда прежде не встречал таких существ, но ты, надеюсь, сможешь. С наилучшими пожеланиями, Чарли Галламор». Он потряс листком в воздухе в ожидании, пока высохнут чернила, и вновь оглянулся. Пока он составлял письмо, за столиком воцарился мир: похоже, алкион, согласившийся, чтобы его крыло ощупали, быстро наскучил мадам Беатриче, и она вернулась на свой диванчик. Сам Дэнни, все еще хмурый, удобнее устроился на табуретке и время от времени, удивительным образом вывернув шею, поглядывал на часы, что висели позади него; а птифуры на тарелке с его стороны изрядно поредели. Лишь Мур, казалось, не изменил своей позы, и даже уровень виски в его стакане остался прежним. — Джордж, вы в порядке? — спросил Чарли, возвращаясь к обществу и на ходу складывая письмо вдвое. Дэнни, не дожидаясь просьбы, вдруг резко выпрямился, протянул крыло, схватил листок и сунул его в отощавшую почтальонскую сумку, висящую у него на боку. Его слитное резкое движение было таким стремительным, что весьма ошарашило Чарли; он замер, осознавая увиденное. — Я чувствую себя прекрасно, — вывел его из оцепенения траурный голос Мура. — Просто старые душевные раны тревожат. — Он поднял глаза и добавил: — Вчера днем я нанес визит семейству Ландер по поводу их земельной тяжбы. Он замолчал, но Чарли и не требовалось слышать продолжение. Историю, что терзала Мура, он слышал с завидной регулярностью уже полгода — с тех самых пор, как это почтенное семейство наняло его для долгого, грязного и не слишком честного судебного разбирательства. Виною всему была старшая дочь Ландеров, мисс Эдит — Дита, как звали ее в семье. Чарли не довелось увидеть даже ее фотографической карточки, но, как ему самому казалось, по одним только рассказам Мура знал о ней все. По словам несчастного влюбленного, это была прекрасная девушка двадцати двух лет от роду, унаследовавшая от германских предков неженственно высокий рост, белокурые локоны и пронзительный взгляд, которым ввергала мужчин и юношей в священный трепет. Модным платьям мисс Дита предпочитала рединготы и амазонки с жакетами, пародирующими военные мундиры, а садоводство, вышивку и музицирование, к ужасу родни, забросила в угоду столь неслыханных и вредных для барышень времяпрепровождений, как собрания кружка суфражисток и езда на велосипеде. Уже за прошедшие полгода она отвергла брачные предложения двух обстоятельных джентльменов, одному из которых сообщила, что предпочтет остаться старой девой и вязать для сирот, а второму сердечно пожелала инфлюэнцы. Эти истории, к недоумению Чарли, Мур пересказывал с особенным благоговением, хотя мисс Дита и ему не оказывала никаких знаков внимания. Возможно, так проявлялась надежда Мура на то, что когда-нибудь это изменится, а может, это всего-навсего влюбленность заставляла его видеть любой жест объекта страсти в возвышенном свете. В таких глубинах сердечных дел — в отличие от строения самого сердца — Чарли не разбирался. — Негодный мальчишка снова хочет променять меня на эту свою девицу, — жеманно, с притворным сожалением подтвердила мадам, когда Чарли сел в кресло и взял стакан и липкий от сиропной пропитки птифур с блюда. — А потом ко мне же приходит плакаться о том, что она не замечает, как он вертит перед ней хвостом, вы посмотрите на него, каков наглец! — У тебя есть хвост? — несколько более живо для существа, еще недавно нервного и дерганого, заинтересовался Дэнни. Язык его немного заплетался, а глаза блестели сильнее обычного, хотя к стакану он явно не притрагивался. Впрочем, объяснение обнаружилось, как только Чарли надкусил пирожное; пропитка, которую на вид он принял за сироп, оказалась каким-то приторным ликером. — Надеюсь, мне не нужно его показывать? — уточнил Мур. — Да, есть, природа наградила не только вас. — Странно, — задумчиво протянул тот. — У козлов обычно хвосты длиннее… У тебя же нижняя половина от козла? Или от барана? — Моя нижняя половина от матери и отца, — кротко отчеканил Мур, — равно как и верхняя. Помилуйте, я ведь не спрашиваю, от кого вам достались лапы и крылья? — Он антилопа, — бесхитростно выдала мадам. — В наших краях такие тонконогие красавцы не водятся. Эти копытца родом из Африки, правда ведь? — Какая разница, — Мур меланхолично отпил из стакана и взял яблочную дольку, — мисс Дита все равно не удостоит меня даже разговора, не говоря уже о большем. Мне остается лишь смотреть на ее издалека и насыщать душу ее неземной красотой. Поверьте, я готов проклинать и в то же время благодарить богов, которые наградили наше племя греховным влечением к прекрасным нимфам… — У твоей Диты есть младшие сестры? — перебила его излияния мадам Беатриче. — Да, но зачем… — Как только придет пора выдавать их замуж, отец твоей мисс будет готов спровадить ее кому угодно, даже если у этого кого-то копыта вместо бальных туфель. Она к тому времени откажет всем порядочным джентльменам города, и ты останешься единственным годным кандидатом. — Или она сбежит в Лондон и вступит в женское движение, — печально вздохнул Мур. — Но видят боги, я больше не встречу в этой жизни другой такой девушки. Во всей империи не найдется такого необузданного и прекрасного создания, такого дикого цветка с колдовским взглядом и воплощения божественной красоты. — Возражаю, — неловко взмахнув крылом, перебил его Дэнни. Вид у него был теперь порядком захмелевший, и Чарли, подумав, отодвинул тарелку с пирожными подальше от него. — Я не видел эту твою... Мисс, но скажу, что красивее мое… — он икнул. — Красивее Шахри нет никого. — Это его жена, — пояснил Чарли, заметив недоуменный взгляд Мура, явственно опечаленного тем, что кто-то посмел усомниться в его идеале. — Да-а, — довольно курлыкнул Дэнни, вновь поглядел на часы и поудобнее перехватил лапами сиденье табурета. — Самая прекрасная птица отсюда и до Дальнего Востока, а потом оттуда через всю Америку и обратно сюда. Вы бы видели, какие там крылья — блестящие, гладкие, чистый шелк! А в размахе от той стены и до этой. — Он повертел головой, взглянул на блюдо с птифурами, но, видимо, хвалиться супругой оказалось интереснее; затем наклонился к тоскующему Муру и сообщил ему: — Если такая птица сядет на крышу экипажа и накроет его крыльями, экипажа не будет видно. А может, и лошади тоже. Чарли мысленно усмехнулся: похоже, Мур и Дэнни сходились в одном — им обоим нравились рослые дамы. Он повертел в руках опустевший стакан из-под виски и поставил его на стол. Во рту поселился знакомый алкогольный привкус, все еще не приносящий радости, который пришлось зажевать пирожным, а затем долькой лимона. На языке вертелся вопрос, отчего Дэнни называет свою супругу птицей — не было ли это оскорблением? Тот же Мур, вероятно, обижался, если его называли козлом или бараном, да и кентавры осерчали бы, назови их кто-нибудь клячами… он уже хотел озвучить сомнение, но перебить разговорившегося алкиона не представлялось возможным. — А какое у Шахри лицо, — хрипло, но томно проворковал он, слегка пошатываясь. — Как у юной девы. Глаза как ваш скотч, посмотришь — и весь день ходишь пьяный. А какие ресницы!.. Чарли невольно задумался, уместно ли будет сказать, что ни одна барышня из тех, кого он встречал, по миловидности не сравнится с Равидом?.. И Эялем. Неожиданно хмельные разглагольствования Дэнни отозвались в его собственном разуме, помутившемся от бессонной ночи, тревог и алкоголя, и как наяву вызвали перед глазами образы близнецов. Он очень хорошо понимал, как можно опьянеть от чужого взгляда, когда теперь вспоминал брусничные глаза Равида и медовые — его брата. Мысли его отчего-то не могли задержаться на одном из них и путались, метались; он вспоминал Равида, раскинувшегося на его постели, и манящего Эяля, устроившегося на столе, а затем их образы неожиданно накладывались и плавились, и Чарли больше не мог разобрать, кто из братьев пытался совратить его в мортуарии, а кого он исступленно целовал и ласкал под покровом ночи, пробравшись тайком в дом дедушки… Это все алкоголь и усталость, решил он, неохотно выплывая из наваждения. Пьяному человеку позволительно иметь непристойные мысли — особенно если ни с кем ими не делиться. — Позвольте с вами не согласиться, — ввинтился в его размышления, разгоняя туман, голос Мура. — Если бы вы увидели мисс Диту своими глазами, вы не стали бы со мной спорить. Ее стремительный шаг подобен полету, а когда она жестикулирует в разговоре, ее безупречные руки способны ввести в транс… — Зато моя жена не ходит, а плывет, — вновь перебил его Дэнни. — Грациозная, как лебедь. И шея как у лебедя, такая длинная, гладкая! — Мисс Дита, прошу заметить, столь же прекрасна, сколь и умна! — воскликнул Мур. — Она желает поступить вольнослушательницей в университет и изучать право, а также свободно говорит на трех языках! — Шахри на четырех, — отмахнулся Дэнни. — А ты бы слышал, как играет на арфе! И на ситаре или на сантуре, а может и на нескольких разом! А как поет! Ни один сирин не сравнится! Никто не сравнится с моей женой!.. — Нет, ну вы посмотрите на них, спелись, — фыркнула мадам Беатриче, наблюдая за спорщиками. — И как только язык поворачивается хвалить каких-то других вертихвосток в моем присутствии! Вы слышите меня, наглецы? — Они не услышат, — ответил ей Чарли. — Они хвалятся, у кого достойнее предмет воздыханий. Я думал, что подобные споры ведут только у нас в Шотландии, но, кажется, это повсеместно. — Ну хоть ты, негодник, можешь защитить мою честь? — фальшиво возмутилась мадам. — Чем я не хороша? Чарли взглянул на нее с сомнением. Соврать о красоте он был не в силах: лицо мадам Беатриче, подходящее более просоленному пожилому моряку, не мог сделать красивым даже искусно наложенный грим. — Не можешь, — с деланым презрением поджала губы та. — Так я и знала. Вы пьете мой скотч, но не способны отплатить даже парой добрых слов. Мое сердце снова разбито… — Она налила себе еще треть стакана и залихватски выпила залпом. — Я практически не пил, — уточнил Чарли, и мадам бросила на него хитрый взгляд искоса: — Я начинаю сомневаться, что ты шотландец, душечка. Уже почти восемь, а ты отказываешься выпить? Как сомнительно… — Восемь? — Дэнни встрепенулся так резко, что едва не рухнул с опасно накренившегося табурета. — Я, э-э, очень вам признателен за это все, но мне пора. Бывайте. Пошатываясь, он неровным шагом прошел к дверям, не очень успешно пытаясь на ходу нацепить фуражку. Чарли тоже поднялся и проследовал за ним, желая предложить помощь, но Дэнни встряхнулся, вновь вскочил на фонарь, а оттуда, тяжело хлопая крыльями, взлетел в направлении Уолфрей-стрит. Холодный уличный воздух несколько отрезвил Чарли, но накопившаяся усталость никуда не делась. Тело желало отдыха — и он ощущал, что если не поторопится, то упадет спать прямо в салоне. — Мадам Беатриче, Джордж, я вынужден покинуть вашу любезную компанию, — сообщил он, вернувшись за пальто. В ответ его удостоили двух осоловелых взглядов, которые громче слов говорили, что не только ему пора отдыхать. — Фрэнсис! Пожалуйста, помоги мадам добраться до ее комнат. Кажется, она снова перебрала. Не дожидаясь ответа, он вышел из салона и отправился к главному входу. И крыльцо, и холл пустовали, не шныряли даже расторопные брауни, едва уловимые человеческим глазом. Похоже, часть жителей уже разошлась по делам, а часть еще не проснулась. Чарли невольно задумался о том, что Равид и Эяль, возможно, еще наверху, спят вдвоем на одной узкой кровати или даже на ковре в окружении подушек, пряно пахнущих чарами, наложенными Равидом. Не до конца протрезвевший разум подкинул безумную идею подняться на пятый этаж с ранним визитом, чтобы убедиться в этом, но Чарли, чувствуя, как кровь прилила к щекам от одной этой мысли, с негодованием одернул себя. Он мог сколько угодно переходить границы морали в собственном воображении, но выпускать фантазии в жизнь было за гранью всяческих приличий. Ему хватило сил добраться до квартиры и снять верхнюю одежду; после он без раздумий миновал ванную и забрался в холодную постель, едва переменив костюм на ночной. Несмотря на тяжелую голову и наклевывающуюся болезненную пульсацию в висках, сон одолел его практически сразу.

***

Ненавязчивая, но не желающая утихать головная боль осталась с Чарли и днем. Несколько часов сна, купание и чрезвычайно поздний ланч сняли усталость, но не принесли облегчения; он к собственной досаде ощущал себя расклеившимся и разбитым, а свое существование — жалким и бессмысленным. Неожиданный вынужденный выходной вразрез с заведенными сменами выбил из колеи даже сильнее, чем изломанный режим сна. Прежде Чарли и не задумывался о том, как сильно его душевное равновесие зависит от собственных заведенных алгоритмов; теперь же, когда они нарушились без его желания, это приносило лишь волнение, граничащее чуть ли не с тревогой, недоумение и досаду. Лишившись привычного распорядка даже на один день, он ощутил себя неприкаянным призраком, бродящим по собственной квартире, не в силах найти дело, чтобы занять голову и руки. Он повертел в руках свежий экземпляр «Ланцета», оставленный на рабочем столе для чтения по вечерам, пробежал взглядом по корешкам книг в шкафу — ни одна из них не привлекала сейчас интерес. Поход в прачечную был намечен на послезавтра, в правильный и запланированный выходной, равно как прогулка к мяснику и в бакалею, и перенести их на сегодня значило получить еще один беспокойный, ничем не занятый день. Он заглянул в свой рабочий журнал, где иногда записывал на полях менее важные, не требующие запоминания дела, которыми можно было бы заполнить остаток дня. Первые несколько незаполненных страниц, к вящему его неудовольствию, были первозданно чисты, но на одной из последующих вдоль отреза обнаружилась совсем свежая, торопливым почерком сделанная заметка: «Йен, приглашение на ужин». Чарли мысленно выругался на начавшую подводить память: этой записи не было и суток — он сделал ее накануне вечером, вернувшись от Рихтеров. Мгновением позже он осознал, что так и не сообщил Равиду и Эялю, что Йен согласился организовать похороны юного кентавра, который ныне был перемещен с прозекторского стола в холодильную камеру. Более того, Чарли даже не запланировал, когда это сделает, отвлекшись сперва на книгу, затем на письмо от доктора Уильямса. Возможно, это было и к лучшему — прогулка до ювелирной лавки показалась ему приемлемым способом провести время, а перспектива встречи с Равидом — или, возможно, с обоими близнецами — немного улучшила настроение. Отложив журнал, он поспешил одеваться. Холодный воздух помог слегка освежить голову, и уже на подходе к лавке Чарли начал с интересом оглядываться по сторонам и размышлять на отвлеченные темы. Он подумал даже, не сделать ли небольшой круг до ближайшей лавки с восточными сладостями, чтобы порадовать братьев — особенно, очевидно, Эяля, поскольку Равид пробовал пахлаву и кнафе больше из вежливости. Впрочем, можно было бы в качестве ответной любезности добыть какой-нибудь десерт из своей родной кухни, но при одной мысли о печеньях и трайфлах, половина из которых была традиционно пропитана алкоголем, а вторая зажарена в обильном количестве жира, решил, что не стоит торопиться с такими жестами. Задумавшись об угощениях, которые некогда подавали к чаю дома, Чарли едва не упустил из вида знакомую фигуру на противоположной стороне улицы, принадлежавшую человеку, которого он никак не ожидал увидеть именно здесь и в такой час. Очевидно, мироздание решило подбодрить его доброй шуткой и ниспослало встречу именно с тем, кому не далее чем утром он отправил то далекое от стандартов этикета письмо. — Генри! — воскликнул он, взмахнув рукой. Тот заметил его и, просияв, поспешил навстречу, на ходу приподнимая котелок в ответном приветствии. Его круглое, цветущее морозным румянцем лицо буквально лучилось радостью, и Чарли невольно улыбнулся в ответ. Жизненный путь Генриха Мольденгауэра в некотором роде пролег перпендикулярно пути Йена Рихтера. Фармацевт и сын фармацевта, этот добродушный мужчина германских кровей обратился к докторской стезе после скоропостижной кончины первой жены и по завершении путешествия на Балканы для излечения нервного сплина передал семейную аптеку младшему брату, а сам поступил слушателем в Медицинскую школу на тот же курс, что и Чарли. Это решение стало поворотным в его жизни: до этого дремавший, как оказалось, врачебный талант его проснулся и с годами лишь расцветал. За семь лет, прошедших с окончания курса, он открыл свой кабинет с обширной практикой и, как иногда слышал Чарли, пользовался уважением как у горожан среднего класса, так и у аристократии. Он даже повторно женился на миловидной молодой вдове, однако, к великому несчастью, не смог улучшить ее слабое здоровье, и она покинула мир чуть менее чем через год после свадьбы. Горе Генри, без памяти любившего вторую супругу, было безмерно; больнее делали и злые языки, шептавшие, что над ним висит проклятье, так рано сводящее в могилу жен, или, того хуже, он сам сживал их со света, стоило только заскучать в браке. С тех пор Генри решил целиком посвятить себя служению людям, и жил одиноко в том же доме, где держал врачебный кабинет. Друзей и приятелей помимо нескольких однокашников он так и не завел; некоторые списывали это на тяжелую, давящую ауру, будто бы его окружающую, но Чарли считал такие предположениями теми же пересудами сплетников, что попортили безвинному человеку репутацию. Сам он никогда не ощущал от Генри никаких нездоровых эманаций. Чистая, неприкрытая радость, которую нельзя было объяснить только встречей со старым приятелем, красила Генри, придавала живости мягким чертам добродушного лица и наполняла сиянием глаза, некогда печально потускневшие от горя и одиночества. Он расцвел, будто первый предвестник подступающей весны, с удивлением и приязнью подумал Чарли; видеть это было чрезвычайно радостно. В остальном, впрочем, Генри был все тот же: он все так же щеголял в любимом видавшем виды котелке и добротном шерстяном пальто, которое купил когда-то после окончания Медицинской школы, благо полноватая фигура его практически не менялась с годами. Умению этого человека находить вещи, которым нет сноса, можно было позавидовать: за долгое время у пальто лишь слегка потерлись рукава — возможно, оно пережило даже портного. Почитая впереди всех добродетелей нестяжательство, он старался даже такие заменяемые аксессуары, как перчатки, носить как можно дольше, пока те сохраняли способность согревать руки; на людях, однако, он стеснялся этой своей привычки. А вот очки на прямом носу казались новенькими, только от мастера — вероятно, прошлые пали смертью храбрых в неравной борьбе за благополучие очередного пациента или просто были нечаянно раздавлены локтем. — Чарли, друг мой, доброго дня! — Генри протянул ему руку для пожатия, а затем по старой привычке, ставшей уже чем-то неосознанным, торопливо спрятал ее в карман. — Доброго, — Чарли вновь улыбнулся. — Очень рад встрече, хотя это и неожиданно! Надеюсь, ты не спешишь к пациенту? — Взаимно, взаимно! Нет, что ты, я сейчас свободен… — Неожиданно тот вспыхнул и стремительно отвел глаза. — Я забирал из починки цепь для часов, только и всего. Ах, видит бог, я совершенно не ждал встретить здесь тебя, но это весьма приятно! От тебя не было вестей с самого Рождества. — Прошу прощения за это, — немного виновато улыбнулся Чарли. — Однако это не так. Сегодня утром я отправил тебе записку почтой и надеюсь, что ты ее получил. Почтальон по имени Дэнни очень спешил, но когда он улетал, его состояние было... сомнительным. — Ты очень мягко выразился, — лицо Генри чуть помрачнело от беспокойства. — Да, он до меня долетел, если так можно сказать… Несчастный юноша буквально свалился ко мне на балкон в ужасном состоянии. Какая удача, что мне уже приходилось иметь дело с отравлением у алкионов! Но я поверить не могу, что кто-то имел совесть его намеренно споить. — Пирожные с ликером, — Чарли потупился, чувствуя, как от стыда кровь прилила к щекам, а в висках снова тоненько заныло. — Мы были в гостях, Дэнни сказал, что не пьет, но я в своем безразличии решил, что то количество, что он употребил, организм переработает без ущерба даже с его небольшим весом. — Их желудки не способны переваривать винный спирт, — с легким укором в голосе сообщил ему Генри. — Даже небольшое количество может стать ядом. Но не расстраивайся, я позаботился о твоем друге, он чувствует себя гораздо лучше. Мы побеседовали о несчастье с его драгоценной супругой. Я рад, что ты отправил его ко мне, — его взгляд вновь потеплел. — Думаю, я смогу помочь. — Я сердечно благодарен, — все еще ощущая вину, слабо улыбнулся Чарли. — Перестань думать, что он отравился по твоему недосмотру, — пояснил тот. — Ты не в ответе за взрослых людей, а Дэнни попросту думал так же, как и ты, переоценил способности своего тела. А это свойственно для всех мыслящих существ, поверь. И еще… — неожиданно он улыбнулся исключительно мечтательно, и Чарли опешил — подобного выражения он не видел на лице Генри уже несколько лет. — Прошу, не используй больше для писем сиреневую бумагу с парфюмом. Обычно ее используют не для дружеских писем, а для сообщений более... романтических. — Прошу прощения, — Чарли дернул уголком рта, — этот листок я позаимствовал у одной пожилой леди из гадательного салона, которая всю корреспонденцию оформляет на такой бумаге. — Хорошо, я понимаю, — Генри негромко вздохнул. — Просто в какой-то момент я посмел тешить себя надеждой, что это письмо от… не от тебя. А от некой другой особы. Чарли, отвлекшийся на неожиданно вернувшуюся головную боль, не сразу осознал, что именно тот имел в виду. Однако по некотором размышлении две детали мозаики сложились воедино. — Я смею предположить, что ты снова влюблен, друг мой? Генри зарделся, что уже сложно было списать на холод, и, приподняв котелок, нервно пригладил и без того аккуратно причесанные волосы. — Для меня это очень волнительно, — понизив голос, сказал он вместо прямого ответа. — Ты знаешь, я намеревался больше не впускать в сердце привязанностей, но судьба распорядилась иначе. Меня вновь снедают чувства, это так знакомо и вместе с тем так ново, что я сам еще не в силах разобраться. — Но ты уже ведешь переписку с этой дамой? — уточнил Чарли. — Тогда я снова прошу прощения, что смутил тебя этой бумагой. — Это не… — Генри оборвал себя и вновь отвел взгляд. — Нет, мы едва знакомы и виделись всего несколько раз. Я даже не знаю полного имени этого прекрасного цветка. И тем более не в силах предсказать, возможно ли… что-нибудь. Так странно в ответ на слова и признания получать то холодную скромность, то пылкие отповеди… Все очень запутанно. Верно говорят люди, что от запретной и трагической любви сердце горит вдвое сильнее. — Мой опыт в таких делах невелик, и не мне раздавать советы, — пожал плечами Чарли. — Но, полагаю, есть какие-то способы развить знакомство с твоей дамой сердца? Тебе лучше знать. — Я боюсь, все сложнее, чем кажется со стороны, и даже тебе, мой друг, я не могу раскрыть всей истории, — таинственным и драматическим шепотом ответил тот. — Но я не теряю надежды. Уже за то, что мне ниспосланы эти чувства, я так благодарен высшим силам!.. Он говорил еще и еще, сыпал комплиментами объекту своей страсти, но Чарли слушал вполуха, с огорчением ощущая, как возвращается утихшая было головная боль. Ему казалось, что все слова, сказанные Генри, он уже слышал не далее чем утром, от Мура; воистину, любовь лишала разума даже самые светлые головы. — Ох, Боже, я совсем замучил тебя своими россказнями! — вдруг спохватился друг. — Я так счастлив, что наконец смог с кем-то поделиться, что злоупотребил этим, прошу меня извинить... — Я очень рад за тебя, мой дорогой, — заверил его Чарли. — Приятно видеть, что ты не замкнул себя в четырех стенах и живешь чем-то, кроме работы. Мне остается только пожелать удачи в твоих любовных делах. — Спасибо, друг мой, — вновь просиял Генри, — и не пропадай так надолго. Я буду очень рад увидеться снова. Еще одно торопливое рукопожатие спустя он заспешил по своим делам; Чарли же, оставшись один, неожиданно вспомнил, как когда-то давно матушка с негодованием изымала у младших сестер романы о любви, привезенные Оливером, старшим братом, из Глазго. Она возмущалась, что подобная литература вредит юным девушкам, отвращает их от скромного и благодетельного замужества и прививает стремление к темным греховным страстям. Окажись она рядом сейчас, Чарли смог бы убедительно показать ей, что подобное свойственно не только девушкам, но и мужчинам; впрочем, переубеждать в чем-либо матушку, истинную дочь Шотландии с фамильным упрямством, было бесполезно. Уже взявшись за ручку двери, ведущей в ювелирную лавку Равида, Чарли неожиданно осознал, что и его собственное поведение в последнее время то и дело определялось не рассудком, а любовным влечением. Искренне повинившись перед самим собой за гордыню, толкавшую его судить других людей и не замечать за собой того же, он поправил кепку, глубоко вдохнул и вошел. Внутри было пусто, и Равида за прилавком не оказалось; лишь пару секунд спустя, отозвавшись на перезвон колокольчиков над дверью, в проходе, ведущем назад, в мастерскую, показалась знакомая до последней черточки высокая фигура в темно-сером. Сердце Чарли в то же мгновение забилось чаще, а улыбка на губах сама собой расцвела шире. Он жадно всмотрелся в прекрасное лицо, поймал взгляд красновато-карих глаз, обласкал взглядом дивные губы, изогнутые в вежливой улыбке… и неожиданно едва сдержал смех. — Здравствуйте, Эяли, я очень рад вас видеть, — сказал он, вежливо приподняв кепку и кивнув в знак приветствия. Вежливо-отстраненное выражение на миловидном лице стремительно истаяло, сменившись сложной смесью недоумения, негодования и досады. — Снова ты, чернокнижник? — с привычным уже презрением в голосе воскликнул Эяль. — Тебе не было назначено, но ты в очередной раз посмел явиться без предупреждений и приглашений, чтобы вновь докучать нам!.. — Я от всего сердца прошу прощения за свою вопиющую невежливость, — Чарли снова склонил голову, — надеюсь, достаточным оправданием мне послужит то, что я все еще тот же злокозненный некромант, каким был в нашу прошлую встречу. Наша порода не исправляется так быстро, как хотелось бы... — Посмел узнать меня и звать меня по имени, хоть на этот раз я срисовал образ целиком, даже твое проклятое кольцо... — Если я должен был притвориться, что не узнал вас, также прошу прощения, — поспешил заверить его Чарли. — Вы идеально похожи на вашего брата внешне, но я, как чернокнижник, смотрю не только на облик, но и на ауру, а она у вас совершенно иная. — Он на мгновение прикрыл глаза, чтобы полюбоваться ее голубовато-белыми сполохами, тянущимися к нему, чтобы отпить немного сил. — Будто змея ускользаешь от любого вопроса, — Эяль фыркнул, сложив руки на груди. — Мой дорогой, я обязан вам сказать, что любой другой человек легко принял бы вас за Равида, — уверил его Чарли, примирительно подняв руки. — Хотя я и не ожидал, что вы будете подменять его здесь. Надеюсь, с ним все в порядке? — И ты еще смеешь спрашивать, исчадие зловонных подземелий? — тот побледнел, и скулы его хищно заострились, напоминая, как легко это юношеское лицо может превратиться в устрашающую маску с угрожающим оскалом. — Твой наперсник, бездушный кровопийца, едва покинул лавку, измучив моего брата, и ты дерзнул явиться и вопрошать, в порядке ли он?! — Прошу прощения? — Чарли опешил. — Вы можете сколько угодно звать меня исчадием подземелий, но, к сожалению, я не имею связей со всеми бирмингемскими злодеями. Он старался сохранять спокойное лицо, но в груди расцвела тревога. Он прекрасно помнил потускневший, усталый и болезненный облик Равида после первой встречи с таинственным кровопийцей, и от этого воспоминания сердце болезненно сжалось. Он отстраненно подумал, что Генри тоже определенно забирал цепочку для часов именно отсюда, а значит, мог столкнуться с таинственным негодяем и помочь в его поисках… — Обманщик! — выскользнув из-за стола, двинулся на него разгневанный Эяль. — Подлое отродье! Ты смеешь лгать мне в лицо, когда сам только что любезничал с ним у моего порога?! — Простите?.. — Чарли оторопел еще сильнее и недоуменно моргнул, отступив на шаг. — Там, на улице, я встретил своего приятеля Генри, но я искренне не понимаю, при чем здесь он? — Не притворяйся глупцом! — теперь Эяль практически кричал; вокруг него вновь закручивался вихрь, и золотые цепи и пояса в витринах, укрытые защитными заклятиями, опасно покачивались от порывов ветра. — Твой цепной кровопийца заявился сюда уже во второй раз со сломанной тысячу лет назад цепью, жалким предлогом, сыпал велеречивыми похвалами, а сам в то время тянул из брата все силы! Не будь я здесь, он бы испил из Равида всю жизнь! Я укрыл брата в мастерской и вышел за него, передо мной проклятые чары этого шакала бессильны, как и твои, дитя гнилых болот! Едва я выгнал этого подлеца, явился ты! Решил самолично проверить, достаточно ли страдает мой бедный брат?! Чарли молчал, не в силах вставить ни слова в обличительную тираду, сплошь состоящую из несправедливых обвинений. Какая-то часть его противилась словам о злобном кровопийце, которым отчего-то показался Генри — мягкий, незлобивый и дружелюбный; даже бессознательно Чарли всегда относился к нему с теплотой и доверял настолько, что именно к нему домой явился в ночь после собственной инициации, напуганный до смерти и ничего не соображающий. Генри не любил повышать голос, с пониманием относился к каждому пациенту — и теперь вдруг стал злодеем, высасывающим силы из людей? Чарли первый заявил бы о клевете… правда, он видел своими глазами обессилевшего Равида, помнил о людях, которые твердили о «темной ауре», окружающей Генри, сам ощущал, как вернулась головная боль после короткого общения. И все же не мог уложить это в голове. Другая же часть его, однако, выудила из памяти беседу с Равидом и его слова о том, что таинственный посетитель называл их встречу в лавке не первой, и в том, с кем именно познакомился Генри, не было сомнений — вряд ли во всем Бирмингеме нашелся бы третий близнец. Чарли пару раз сжал кулаки, сосредотачиваясь. — Я посмею заметить, — начал он, стараясь ровно дышать и сохранять спокойствие, — что вы можете клясть меня любыми словами, но признавать вину я не стану, потому что ни в чем не виновен. Равид говорил, что Генри, придя сюда впервые, опознал в нем кого-то, с кем уже виделся раньше и в кого уже тогда был влюблен. Вы вечно пропадаете в городе и ищете себе пропитание среди мужчин, так вспомните же одного из них, который по несчастливой случайности воспылал к вам чувствами, но затем обознался и стал одолевать вашего брата! Последние слова вышли громче, чем хотелось бы, пусть он и старался не кричать на Эяля. Тот на мгновение замер с вопросительным взглядом, но смутить или остановить его оказалось не так просто. — Как смеешь ты, грязное отродье, отводить свой злой умысел на меня?!.. — взвился Эяль, крича. — Пожалуйста, перестаньте, — негромко и чуть умоляюще раздалось от дверей в мастерскую. И Чарли, и Эяль замерли; Равид, держась за стену, вышел в лавку и с укоризной взглянул поочередно на них обоих. Его лицо вновь болезненно побледнело, под глазами залегли круги, а потускневшая аура теплилась слабо, словно свечное пламя в душной комнате; видеть его таким измотанным и обессилевшим было больно, и Чарли от недоумения и смущения на секунду потерял дар речи. В то же мгновение первым его порывом было подойти ближе и дотронуться, чтобы поделиться своей силой; он шагнул вперед, но снова застыл на месте, осознав, что рядом с еще не остывшим от гнева Эялем делать это неразумно и даже опасно. Тот, в свою очередь, не думал медлить и устремился к брату, чтобы обнять его, позволить опереться на себя. Равид склонил голову ему на плечо, и спина его под толстым грубым свитером на вид немного расслабилась. — Пожалуйста, позвольте мне… — начал было Чарли, сделав еще шаг и протянув руку, но Эяль ответил ему сердитым, испепеляющим взглядом, лучше всяких слов запрещающим подходить ближе. — Вы можете брать мою силу и подпитывать ею Равида, но поверьте, напрямую будет быстрее, — все же добавил он и повернул руку ладонью вверх. — Я задушу тебя руками, без чар и проклятий, чернокнижник, если ты причинишь ему малейший вред, — прошипел Эяль, медленно, неохотно кивнув. Чарли, обрадованный этим жестом, осторожно опустил ладонь на предплечье Равида. Тот выдохнул громче, чем прежде; Эяль с беспокойством взглянул на него, торопливо коснулся губами все еще бледной щеки. Чарли чуть сильнее сжал пальцы, вложив в этот жест толику магии, и Равид в ответ на его движение едва уловимо, на какую-то долю дюйма потянулся ближе к нему, увлекая за собой брата. Глаза его были закрыты, и казалось, что он сам не осознавал этого движения. Эяль, впрочем, заметил это за него. — Осторожнее с ним, ах шель либи, — прошептал он в висок оживающего с каждой секундой Равида. — Ты не можешь знать его замысла. — Ах шели, — негромким голосом перебил его тот, приподняв голову. Вид его в самом деле казался теперь более здоровым, ушла дурнотная бледность, темнота под глазами истаивала. — Мне уже лучше. — Я рад помочь, — обрадованно ответил Чарли. — Вот видите, Эяли, я был прав, передавать энергию напрямую гораздо быстрее и… — Не договорив, он неожиданно для себя широко зевнул. Похоже, ночной недосып вновь брал свое. Какая-то его часть все еще беспокоилась за Равида, переживала о Генри и тихо негодовала из-за несправедливых обвинений, но разум понемногу утихал; Чарли было тепло, начарованные запахи медового клевера и пряностей фантомно оседали на языке, и близость обоих близнецов непонятным образом успокаивала. Он был рад, что Равид принял помощь, а Эяль не стал долго противиться ей. Возможно, он отдал чуть больше силы, чем раньше, и теперь мягкая сонная слабость одолевала его самого, заставляя смежить веки. Он торопливо моргнул и открыл глаза. Равид и Эяль все так же стояли неподвижно, обнявшись, так близко, что можно было сосчитать их пушистые изогнутые ресницы. Такие одинаковые сейчас и все же совершенно разные, оба притягивали его взгляд, и он любовался ими, едва дыша. Невольно вспоминались непристойные фантазии, то и дело посещавшие его разум; сейчас самое время было им появиться и захватить власть над телом, но оно, расслабленное и уставшее, к счастью, не отзывалось. Он вновь прикрыл глаза, тихонько радуясь, что ситуация не грозит перерасти в неловкую. Отчего-то подумалось, что весна с ее опьяняющими любовными настроениями пришла в этом году раньше срока. Она захватила и Дэнни с его возлюбленной супругой, и несчастного Мура, и давно уже одинокого Генри — а теперь досталось и ему самому, хоть он и полагал уже долгие годы, что избавлен от этой всеобщей лихорадки. Равид шевельнулся, и Чарли, резко открыв глаза и сонно моргая, проследил за его движением: тот, как оказалось, запирал лавку, по двери которой оранжево-желтым узором расползались охранные чары. Разумно: посетителям точно не стоило видеть этих объятий, со стороны наверняка далеких от всех норм приличия. Братья медленно переместились в мастерскую, и Чарли, словно привязанный, пошел за ними — он не сразу осознал, что все еще держит Равида за предплечье. Тот мягко отстранился и под тихое ворчание брата расстегнул пальто Чарли и помог его снять. Он сонно моргнул, с трудом держа глаза открытыми: в какой-то момент ему почудилось, что его держат за плечи, спереди и сзади, уже две пары рук, и это было слишком похоже на просочившиеся в реальность отголоски фантазий, чтобы быть правдой. Повинуясь их направляющему движению, он шагнул в сторону и опустился на табурет, приставленный ко все еще теплой печи Жанто; голова сама собой склонилась к ее твердой стенке. — Если этот жадный кровопийца уже дважды ступал на твой порог, то может прийти и в третий, — донесся до него как через слой воды обеспокоенный голос Эяля. — Станет приходить и красть твое дыхание... — Может быть, он в самом деле ищет тебя, а не меня? — негромко, осторожным тоном предположил Равид. — Если он не плохой человек, ему тоже хочется с кем-то общаться. Если все вокруг страдают от него, а на тебя его силы не действуют, поэтому он и возвращается. — Ты слишком доверчив, ах шель либи, — усомнился тот. — Как и всегда. Если он смеет мстить мне через тебя, то кости его станут пылью быстрее, чем взойдет месяц. Они говорили о чем-то еще, тише, на грани слышимости, а затем и вовсе перешли на родной язык. Чарли вяло повернул голову в их сторону, наблюдая через полуприкрытые веки, как голубоватая, вьющаяся бестелесной лозой аура Эяля окутывает алые сполохи, окружающие Равида, переплетается с ними и сливается в единый переливающийся золотом узор. — Прикажи своему чернокнижнику, чтобы велел этому Генри забыть путь к тебе, — неожиданно снова разобрал он слова Эяля. — Не просто так он явился сюда сразу вслед за злодеем. Этот город слишком велик, чтобы такое случалось без умысла. — Ах шели, это не так, — ответил ему Равид. — После нашей деревни этот город может показаться большим, но многие люди точно так же знают друг друга, как и там. Удивительно, но я даже не знал, что живу в одном доме с Чарли, пока нас не познакомил общий приятель. — Тогда зачем твой некромант явился сюда без приглашения именно в этот час? Чарли хотел ответить, что принес вести про будущие похороны, что Йен пригласил их на ужин, но вместо этого удалось лишь еще раз широко зевнуть. — Он дерзнул заснуть?! — Эяль подскочил к нему и тряхнул, схватив за плечо, но Чарли не нашел в себе сил шевелиться; он лишь чуть шире открыл глаза и слабо дернул уголком рта. — Этот чернокнижник либо до глупости самонадеян, если думает, что в таком состоянии способен совладать с двумя джиннами, либо просто глуп, как козленок, если полагает, что с нами он в безопасности. — Он отдал нам все силы, а до этого разговаривал с тем человеком, — вступился за него Равид. — В нем есть человеческая кровь, значит, на него тоже действуют чары этого Генри. Неудивительно, что он уснул. — Не теряй осторожности, брат мой, я видел, как легко он восстанавливает себя, — усомнился Эяль. — Этот колдун не так прост, каким хочет пред нами предстать, ты недооцениваешь его. — Он делает это неосознанно, — вновь возразил Равид. — Он силен, но не владеет своей силой. В своем мортуарии он легко восполнит ее, здесь — нет. Эяль какое-то время ничего не отвечал, и Чарли уже успел провалиться в дремоту. — Ах шели, я переоценил его, — неожиданно донеслись до него слова, сказанные явно торжествующим тоном. — Любой большой человеческий город построен на костях тысяч мертвецов, некромант здесь может черпать силу в любом месте из самой земли, и если он этого не умеет... Этот чернокнижник не злодей, он всего лишь наивный глупец с даром и не стоит меня как противника. — Я не желаю, чтобы вы ссорились, — неожиданно строго ответил ему Равид. — Я желаю рядом с собой вас обоих, — и на этих словах огонь, окружавший его, полыхнул особенно ярко и вновь угас до свечного пламени. Братья опять перешли на язык, которого Чарли не понимал; они снова стояли близко друг к другу, и он, почти сомкнув веки, не видел их самих — лишь ауры, огненную и воздушную, переплетенные и переливающиеся, похожие на диковинный пестрый цветок. Невесть откуда в его голове появилась шальная мысль, что, не будь он уже влюблен, то влюбился бы сейчас — в это потрясающее создание с единой душой, обитающей в двух телах, таких похожих и таких разных. В конце концов, подумал он, уже проваливаясь в сон, у всех его приятелей, пораженных любовной лихорадкой, были в прошлом или настоящем жены и любовницы, у него же прежде не имелось никого. И не было ничего постыдного в том, что теперь он желал сразу двоих.

***

Равид — Чарли, я хочу попросить у вас прощения, — повторил Равид, полуосознанно сминая в руках и вновь разглаживая конец шарфа. — За всю эту сцену в лавке и разговор с Эяли. Я… — Он запнулся, не зная, как продолжить. Они вдвоем спускались по Уолфрей-стрит, которая в серых предвесенних сумерках казалась похожей на выцветшую фотокарточку; прохожие словно не замечали их, и это казалось благословением. Чарли шел шаг в шаг с Равидом легкой походкой, расправив плечи и сунув руки в карманы, и ничто не напоминало о том, что лишь немногим ранее он безмятежно спал, устроившись в неловкой позе на табурете у остывшей печи. Равид не будил его более часа, то и дело поглядывая на его откинутую голову и выставленную напоказ светлую шею, на совсем юношеское, безмятежное лицо, с которого даже во сне не сходила улыбка. Лишь позже он обеспокоился, что неудобная поза не принесет отдыха, а лишь причинит больше вреда; сон дома, в своей постели, был сейчас для Чарли гораздо полезнее, и оттого Равид, разбудив его, вознамерился проводить, чтобы убедиться лично, что тот не прикорнул где-нибудь по дороге. Эяль же упорхнул раньше, вновь сменив серые одежды на излюбленный золотой наряд; он находился где-то неподалеку, и Равид ясно ощущал его ничем не потревоженное настроение. Это успокаивало и давало надежду, что брат не станет связываться с незнакомцами, которые принесут еще больше хлопот, чем Генри Мольденгауэр. — Вам не за что извиняться, хороший мой, — беспечно улыбнулся Чарли, повернувшись к нему всем корпусом. — Меня вовсе не беспокоит, что ваш брат держит меня своим главным врагом. Хотя, конечно, я негодую и буду негодовать и дальше, если он продолжит винить меня в любом происшествии, связывающем меня и вас. Да, меня не впервые клеймят лишь за то, что во мне проявился неправильный магический дар, но это не делает меня злодеем. Я готов поклясться на какой угодно священной реликвии, что не присылал к вам Генри. Господи, я вообще не знал до сегодняшнего дня о подобной его способности! — Я верю вам, — Равид шагнул ближе к нему и коснулся его локтя своим. — И постараюсь переубедить Эяли. Я не хочу ссор между вами. — Но и просить извинений за него тоже не нужно, — повторил Чарли чуть более серьезно, чем раньше. — Между нашим временем и эпохой, в которой жили вы с братом, разница столь огромна, что я не в силах ее осмыслить. А разные времена определяют разные образы мыслей и действий. Оттого и конфликты. — Вы… несомненно правы, но не во всем, — осторожно ответил Равид, тщательно подбирая слова. Он не мог объяснить, почему испытывал необходимость просить прощения и объясняться; вряд ли даже такой проницательный человек, как Чарли, был способен понять, каково это — ощущать отголоски ярких эмоций брата как собственные и испытывать вину за них как за свои. За годы жизни Равид научился сдерживать чувства и оттого не причинял Эяли ими неудобства. Брат же, напротив, все переживал ярко и бурно, будто за двоих, и щедро делился не только радостью и волнением, но также гневом, досадой, беспокойством… ревностью, что какой-то смертный смеет быть рядом и оказывать знаки внимания. Но рассказать обо всем прямо Равид не мог. — Он бросает в вас обвинения лишь из недоверия. Он видел больше колдунов, чем довелось повстречать нам с вами, и оттого уверился, что любой, кто владеет черной магией, сердце имеет такое же черное. И теперь то же самое ищет в вас. Эяль… — Он вздохнул. — Эяль переживает, что я, едва освободившись от одного хозяина, попал в руки к новому. — Это не так, — непререкаемо ответил Чарли, и по его лицу пробежала легкая тень. — Мы уже говорили об этом. — Но убедить в этом моего брата сложнее, — развел руками Равид. — Я всего лишь был заперт в сокровищнице, а он... Прошу, не держите на него зла. — Что вы, он не причинил мне никакого вреда, — Чарли улыбнулся, и мрачная тень из его глаз бесследно исчезла. — Если вы все же станете с ним беседовать, лучше затроньте тему современной морали. Общество порой закрывает глаза на связи между мужскими особями у нелюдей, но человеческие нормы приличия гораздо строже, и его… связи определенного толка… — Чарли замолк, и щеки его порозовели. — Могут привлечь излишнее внимание. — Эяль не ложится с мужчинами, — решительно возразил Равид. Лишь тот факт, что Чарли ничего не знал о суккубах, помог ему сдержать праведный гнев в ответ на такое оскорбительное предположение. — Это попросту опасно. Забывшись, он может выпить человека досуха, — он прикусил губу, давя непрошеные воспоминания. — Суккубу нужно внимание, восхищение, влюбленность, вожделение, а не плотская близость. Чарли промолчал. Он снова нахмурился, сосредоточенно размышляя о чем-то, пару раз открыл рот, словно собираясь ответить, но не произнес ничего. — Что же, я рад, что честь моего друга вне опасности, — наконец сообщил он, смущенно усмехнувшись, когда они уже поднимались по ступеням крыльца к главному входу в дом. — Вот мы и на месте. Я рад, что вы меня проводили. Как видите, я не заснул в какой-нибудь подворотне, и сейчас намерен подняться к себе и постараться не заснуть еще несколько часов, чтобы не нарушать еще раз распорядок сна. Не желаете ли составить мне компанию за чаем и беседой? Задумавшись над столь заманчивым предложением, Равид прошел в холл и уже в благосклонном намерении принять предложение направился к лестнице, когда заметил уголком глаза знакомую фигуру в углу. Эта женщина, суровая и статная, в дорогом манто, отороченном темным мехом, и искусно украшенной шляпке с перьями, несколько раз покупала у него в лавке украшения для себя и запонки для супруга. Удивительно, что теперь она пришла не в лавку, а прямиком сюда, подумалось ему. В руках она на мужской манер держала трость, нервно поигрывая по древку пальцами; на ее гордом лице держалась маска спокойствия, но глаза смотрели напряженно и недовольно. И смотрели прямо на Равида. — Господин Саари, — отчеканила она, шагнув к нему. — Мадам?.. — Равид напряг память пытаясь вспомнить ее фамилию и титул. — Весьма рад встрече. Чем обязан визиту? — Вы лживый развратный змей, скрывающийся под маской благодетельного святоши, — резко, отрывисто и с непередаваемым отвращением сказала та вместо ответа. — Вы еще имеете наглость спрашивать, чем обязаны визиту?! После того, как пытались склонить моего мужа к содомскому греху?!..