Сосед-некромант

Равид Она представлялась как мадам Кэррингтон, с пугающей неожиданностью вспомнил Равид, глядя в исполненное холодной ярости, брезгливое лицо женщины. Стало очевидно, почему он не узнал ее сразу: прежде она заходила в лавку, излучая покровительственную благосклонность, свойственную некоторым зрелым дамам в присутствии юношей — и тех, кто юношами казался. Она почитала себя благодетельницей, заказывая у него украшения, и в какой-то момент, когда ему особенно недоставало живительной подпитки эмоциями, так оно и было. Теперь же от мадам не исходило ни капли прежней теплоты. — Вы бесстыдник и безбожник, — цедила она сквозь зубы, с каждым словом приближаясь на четверть шага. — Как вы посмели посягать на моего супруга? В моем же доме! Как вы посмели даже думать о том, чтобы вовлечь этого уважаемого, благонравного человека в сети богопротивной, греховной связи? И вы, господин Саари, способны вот так просто смотреть мне в глаза без капли стыда и раскаяния? Нужно дать ей высказаться, лихорадочно подумал Равид, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое лицо. Дюжину раз за последние несколько столетий его выставляли виновником чьих-либо адюльтеров, и по большей части несправедливо. Опыт говорил: если женщина, что поймала мужа на месте преступления, сразу вскипает и жаждет крови и справедливости, это добрый знак. Такие жены, высказав разом наболевшее, быстро теряли запал, и тогда с ними можно было разговаривать. Было бы много хуже, задумай она холодную и расчетливую месть. — Ваше подлое поведение невозможно ни простить, ни оправдать! — теперь мадам Кэррингтон говорила громче, все еще не переходя, впрочем, на неблагородный крик. — Этой фальшивой кротостью вы вынуждаете людей открыться вам, затем бессердечно наносите удар! Порочите имя благородного человека!.. На шум в холл, к неудовольствию Равида, стекались зеваки. Брауни, служащие в доходном доме, столпились в темных углах, с лестницы свешивалась рыжеволосая девица Фрэнсис из гадательного салона. Казалось, еще немного — и на скандальное зрелище начнут спускаться жильцы. Злость и обида от осознания, что произошло с господином Кэррингтоном на самом деле, от несправедливых обвинений, от мыслей, что он все же виноват сам, что недосмотрел за братом, не научил, как вести себя в новую для того эпоху, тяжелыми каплями каменного масла собирались в груди. Он будто снова очутился в Галилее много веков назад рядом с бездыханными телами иссушенных отроков, жизнь которых по незнанию ли, по прихоти ли отнял его брат. Пусть ни один человек, как надеялся Равид, не пострадал теперь, но на этой земле и в это время можно было прослыть злодеем и за гораздо меньшее. Он стиснул зубы, веля себе держаться как можно холоднее, невзирая на разгорающийся под ребрами огонь. Нужно было выслушать мадам со всем возможным смирением, а затем все отрицать; жены, подобные этой, боготворящие своих супругов, в глубине души до последнего не верили в измены, и Равид мог, воспользовавшись этим, разубедить ее. Лишь бы гнев, клокочущий внутри, не затуманил его рассудок. Лишь бы Эяли, обеспокоенный его состоянием, не явился узнать, что случилось. — Я сожалею о том, что вам пришлось пережить неприятный инцидент, — медленно сказал он, тщательно подбирая каждое слово, как только мадам Кэррингтон замолчала, переводя дыхание. — Однако уверяю вас, что не имею ни малейшего понятия о том, в чем вы меня обвиняете. — Не ожидала, что вы еще и станете лгать мне в лицо! — от возмущения краска сбежала с лица мадам. — Или вы позабыли, как всего несколько часов назад в одеянии бесстыжей гаремной одалиски вились вокруг моего несчастного Пола? А я эту грязную картину не смогу забыть даже на смертном одре! Даже не думайте отпираться! — Я готов поклясться, что не имею никакого отношения к грязной картине, которую вы увидели, — чуть повысив голос, все так же спокойно прервал ее Равид, глубоко и ровно дыша ради успокоения. — Весь сегодняшний день я провел в своей мастерской, не покидая ее. — Я приношу глубочайшие извинения за то, что вмешиваюсь, но господин Саари говорит правду, — неожиданно раздалось от дверей. Чарли, который все это время, похоже, не сходил с места, теперь глядел на мадам Кэррингтон, нацепив на лицо самую пугающую из своих вежливых улыбок. — И тому есть два свидетеля. Кратковременная радость от того, что Чарли вступился за него, в тот же миг сменилась обжигающим болезненным разочарованием, и Равид едва удержался, чтобы не сжать кулаки. Это должно было рано или поздно случиться; любой смертный человек, встреченный им за годы жизни, даже обладающий таким ясным умом, как Чарли, рано или поздно совершал такие глупые, порой смертельные ошибки. Он ведь знал, понимал прекрасно, что это Эяля мадам застала у себя дома — и теперь готов был, умышленно или нет, выдать его. Равид ощутил, как огонь с новой силой прокатился волной по коже до самых кончиков пальцев. Сдерживать гнев, вызванный обидой, практически предательством, было уже невыносимо трудно. — Во-первых, в пользу господина Саари готов свидетельствовать некто Чарльз Галламор, анатом Бирмингемского коронерского бюро, по совместительству штатный некромант при городском мортуарии, ваш покорный слуга. — Чарли изобразил короткий, какой-то издевательский поклон и сделал шаг в сторону Равида; тот, пораженный, даже не успел отшатнуться. — Но если вам нужен еще свидетель того, что господин Саари не лжет и действительно провел сегодняшний день в своей лавке и никоим образом не мог появиться у вас дома, чтобы творить грех с вашим супругом… — Чарли замолк, чтобы перевести дух, и едва заметным коротким жестом коснулся локтя Равида, и в то же мгновение по руке разлился волной колючий холодок, успокаивающий разбушевавшееся пламя. — Доктор Генрих Мольденгауэр, человек безмерного таланта и столь же безмерного благочестия, был сегодня в лавке, чтобы забрать из починки цепочку для своих часов. Если желаете, вы можете взять экипаж и отправиться к нему хоть тотчас же, он держит врачебный кабинет в крайнем доме по Эдмунд-стрит. Такое высокое здание с зелеными дверями, вы не перепутаете. Он наверняка еще ведет прием и с удовольствием подтвердит, что был сегодня у господина Саари. И я прошу отметить, что любой пациент или просто знакомый с готовностью подтвердит, что доктор Мольденгауэр отличается исключительной честностью и не станет вас обманывать. Только когда он замолк и вопросительно уставился на мадам Кэррингтон, Равид осознал, что всю его речь не сделал ни вдоха. Эмоции, затопившие его минутой ранее, теперь сменились жгучим стыдом за собственную поспешность в выводах, за то, что посмел сомневаться в Чарли, посчитав его глупцом или даже злодеем, и за подлую забывчивость — сам он даже не осознал поначалу, что кровопийца Генри также может свидетельствовать в его пользу. — Господин Галламор говорит правду, — добавил он, справившись с собой, и также воззрился на мадам. — Если свидетельство доктора вас не устроит, то мы можем вернуться в лавку, и я с радостью продемонстрирую вам чек за его росписью, полученный сегодня. Мадам Кэррингтон не сразу нашлась с ответом. Она переводила все еще рассерженный, но теперь все более растерянный взгляд с Чарли на Равида и обратно, не то ища подвох в их словах и фальшь в интонациях, не то размышляя, не последовать ли совету и не отправиться ли за дополнительным свидетелем. Равид забеспокоился: Мольденгауэр с его пространными комплиментами и навязчивым обожанием мог скорее навредить и лишь сильнее убедить мадам в ее правоте. Чарли наверняка также понимал это — и все равно блефовал, говоря о нем как о втором свидетеле. — Я прошу объяснить, что за собрание здесь происходит? — раздалось вдруг из бокового прохода, и в холл из темноты, трепеща прозрачными стрекозиными крыльями, выпорхнула госпожа Юстина Либби, хозяйка дома, собственной персоной. Она спешила: среди фэйри ее вида считалось дурным тоном, насколько знал Равид, перелетать через головы других, но разгонять толпящихся брауни, видимо, заняло бы больше времени. Она приземлилась в нескольких футах от мадам Кэррингтон и требовательно воззрилась на нее, сложив руки на груди, а крылья спрятав под накинутую на плечи пелерину. Невысокая, едва пяти футов ростом, госпожа Либби казалась совсем крохотной против рослой крупнотелой мадам, но статью не уступала ей, а от строгого взгляда даже Равиду становилось не по себе. — Кто… кто вы и почему я должна перед вами объясняться? — отмерла наконец мадам Кэррингтон. В ее голосе снова слышались недоумение и неприязнь — похоже, она относилась к той когорте людей, которые не жаловали маленький народец. — Меня зовут Юстина Либби, и я владею этим доходным домом, куда вы, мадам, ворвались и где теперь нарушаете покой жильцов, — тонким голосом, но удивительно непререкаемым тоном ответила госпожа Либби. — И я прошу вас пояснить, по какому праву вы обвиняете одного из самых порядочных моих жильцов в столь возмутительных поступках. Мадам Кэррингтон задохнулась от возмущения, но не стала ругаться в ответ. Теперь она не могла изливать свой гнев, как и прежде: хозяйка дома имела право выпроводить ее — сама или с помощью констебля. Это, похоже, отрезвило ее, как любая угроза потери достоинства. — Ваш жилец, господин Саари… или человек с его лицом, — процедила она, вновь принявшись нервно вертеть в руках трость, — сегодня днем проник в рабочий кабинет моего драгоценного супруга и пытался соблазнить его и ввергнуть в содомский грех. — Успешно? — невозмутимо уточнила госпожа Либби. — Что? — Мадам Кэррингтон несколько раз открыла и закрыла рот. — О нет, слава Богу, я вовремя вошла узнать, что мой дорогой Пол хотел бы съесть за обедом. Это бесстыжее создание увидело меня и сбежало! — Разрешите поинтересоваться, как именно сбежало это, как вы сказали, бесстыжее существо? — неожиданно вновь ожил Чарли. Равид покосился на него с беспокойством, но встретил ответный взгляд, уверенный и странно обнадеживающий, будто Чарли либо снова блефовал, либо реализовывал какую-то задумку. — Оно выпрыгнуло в окно? Или, оттолкнув вас, выбежало из дверей кабинета? Мадам Кэррингтон не торопилась с ответом. Негодование на ее лице сменилось растерянностью; Равид понимал, что именно она видела, и оттого догадывался о природе ее сомнений. Возможно, именно теперь мадам впервые задала себе вопрос, не привиделось ли ей. — Он… Вы можете мне не поверить, но он растворился в воздухе, — наконец сказала она. — На том же месте, где стоял. Как… как призрак! — Мадам, я должен сообщить, что не умею растворяться в воздухе, — обратился к ней Равид, ощущая себя увереннее с поддержкой не только Чарли, но и госпожи Либби. — Тело, в котором я живу, материально и не обладает таким свойством. Эти слова были чистой правдой, и это, похоже, отразилось в его тоне: мадам окинула его подозрительным взглядом, но осторожно кивнула. — Полагаю, если бы господин Саари умел это делать, я бы наверняка об этом знала, — добавила госпожа Либби. — Возможно, мадам, вам действительно стоит обратиться к доктору, но не ради дополнительного свидетельства, а для проверки вашего нервического состояния. Вы могли испытать переутомление, нехватку воздуха, или же горничная слишком туго затянула ваш корсет утром… — Но мой супруг также видел его… это существо! — возмутилась та. — Тогда, возможно, это был некий злокозненный дух, — каким-то странным воодушевленным тоном заявил Чарли. — Поверьте, любезная мадам, в старых домах таковых водится бесчисленное количество. Один такой мог принять обличье уважаемого господина Саари… я ведь не ошибусь, если скажу, что вы заказывали какие-либо украшения для себя или мужа? — Все верно, — кивнула мадам, напряженно вслушиваясь в его речь. — Золотые запонки. — Тогда я ничему не удивляюсь! — обрадовался Чарли. — Дело в том, моя дорогая мадам, что золото, как и любой другой металл, вбирает в себя информацию о людях, которые держали его в руках, и особенно о мастерах, которые творили из него изделия. Не зря ведь говорят, что творец вкладывает в свое творение частичку души? Я готов смело предположить, что дух, поселившийся в вашем доме, прицепился именно к вашему супругу и считал образ господина Саари, отпечатавшийся на запонках его работы. Приукрасил на свой лад и начал одолевать этого не знакомого мне благочестивого человека. — Допустим, что вы правы, — бросила мадам Кэррингтон. — Должен напомнить, как некромант, я регулярно читаю научную литературу, чтобы поддерживать кругозор, и именно на усвоенной информации строю свои гипотезы, — Чарли улыбнулся так, что мадам невольно отступила на шаг. Он снова блефовал, но так уверенно, что сам Равид невольно верил его словам. — В последнее время я тщательно изучал память благородных металлов и их возможность впитывать чары. Однако злокозненные духи — это сфера, от которой я далек, и здесь могу только предполагать, основываясь на том, что рассказали вы. Пожалуй, вам стоит обратиться в гадательный салон к мадам Беатриче, здесь же, в этом доме. Мадам Кэррингтон всерьез задумалась над его словами — так надолго, что даже любопытные брауни начали понемногу расходиться. — Поверьте, это действительно важно, — проникновенно добавил Чарли. — Если вы дорожите благополучием своего мужа, важно как можно скорее избавить его от присутствия духа, пока тот не навредил. Беспокойство отразилось на лице мадам, и она торопливо кивнула, растеряв надменность. Похоже, Равид с самого начала был прав: любовь к мужу оказалась тем козырем, которым удалось ее переиграть. — Я сделаю все возможное, чтобы избавиться от нечисти, положившей глаз на моего Пола, — сказала она, сжав трость в руках. — И молите Бога, господин Саари, чтобы это оказался дух. Если я выясню, что вы обманули меня и всех присутствующих, поверьте, я обеспечу вам справедливое наказание. — Сейчас важнее беречь силы для спасения супруга, а не тратить их на гнев и планы мести, — ответил Равид, стараясь сохранять спокойствие в ответ на новые угрозы. — Здесь вы правы, — резко кивнула мадам Кэррингтон. — Госпожа Либби, прошу вас, как хозяйку дома, проводить меня в этот… салон. — А он сейчас закрыт, — раздался звонкий юный голос с лестницы, откуда выглядывала юная Фрэнсис. — Мадам Беатриче отдыхает в своих комнатах после утреннего спиритического сеанса, — на этих словах Чарли неожиданно дернул плечами, словно сдерживая желание рассмеяться, но тут же успокоился. — Мы откроемся в восемь. Записать вас на прием? — Всенепременно, — мадам Кэррингтон поморщилась, явно негодуя на вынужденное ожидание, и кивнула. — Мое имя Честити Кэррингтон, постарайтесь не забыть. Передайте вашей гадалке, что мое дело слишком важное и срочное, и я не потерплю задержек. Не дожидаясь ответа, она стремительно прошагала к выходу, не прощаясь ни с кем, не глядя ни на Равида, ни на Чарли. Едва за незваной гостьей закрылась входная дверь, госпожа Либби взмахом руки отправила восвояси оставшихся подслушивать брауни, а сама обернулась к Равиду. Он встретился глазами с ее взглядом, внимательным и острым, буквально пронизывающим насквозь, и оторопел; по его спине побежали мурашки. Еще минуту назад Равид физически ощущал ее поддержку, но теперь от нее, маленькой большеглазой женщины с собранными в простой пучок пурпурными волосами и в простом платье с фартуком, был готов сбежать. — Я надеюсь, господин Саари, что в остальном, за исключением этой неприятной встречи, у вас все благополучно? — негромко спросила она, не моргая. — Да, мадам, — так же медленно ответил Равид и кивнул в подтверждение. Вежливое, холодное участие в ее голосе пробирало до костей. Она знала, конечно, знала о том, что он прячет у себя в апартаментах брата; ожидание момента, когда она как-то распорядится этим знанием, нервировало. — Чудесно, — госпожа Либби тонко и холодно улыбнулась. — Я вступилась за вас перед этой леди, поскольку вы действительно живете в моем доме много лет и не вызываете нареканий. Вы не водите к себе гостей, не вступаете в конфликты с другими жильцами, не наносите дому урон, исправно платите за жилье… — Она сделала паузу. — Не оставляете в комнате сквозняков. Надеюсь, так будет и дальше. Ступайте. На сей раз ей не было нужды раскрывать крылья, и она удалилась в боковой коридор медленно и размеренно, как подобает хозяйке. Равид несколько долгих мгновений смотрел ей вслед, но после был грубо прерван: Чарли, не говоря ни слова, бесцеремонно подхватил его под локоть и потянул за собой к лестнице. — Простите меня за спешку, мой прекрасный друг, но у нас мало времени, — объяснился он, поднявшись на один пролет. — Через несколько часов эта рассерженная леди вернется, и до того момента нам нужно увидеться с мадам Беатриче и объяснить ей случившееся. — Чарли, я вам очень благодарен, — сказал ему Равид мгновением спустя, силой подавив в себе беспокойство, поднявшееся вновь после слов госпожи Либби о сквозняках. — Спасибо, что вы вступились за меня. Я думал, что выкручусь сам, но от злости едва не вспыхнул, как тогда, у вас на службе. — Это было бы некстати, — серьезно кивнул Чарли. — Я уже говорил, что готов помочь вам, если только возникнет необходимость, и буду это делать. Идемте. Надеюсь, мадам уже в состоянии нас принять после, м-м, сеанса. Я должен вам признаться, — он понизил голос и усмехнулся, — что я был в салоне сегодня утром, и из всего спиритического там был только «спиритус вини», то есть винный спирт, да и тот в составе виски. — Я знаю латынь, благодарю, — рассеянно ответил Равид. К его беспокойству примешивалось смущение, как и всегда, когда Чарли принимался бескорыстно и бесхитростно ему помогать. Даже теперь, когда на него так часто и беспочвенно нападал Эяли, он не изменил поведения, и это выбивало из колеи. — Спасибо вам, что вспомнили о Генри. Но вдруг мадам Кэррингтон в самом деле отправится к нему? Наверное, стоит предупредить и его? Если он проговорится ей о влюбленности, это может только усугубить ситуацию. — Я очень хорошо его знаю, — ответил Чарли, поднявшись еще на ступеньку и обнадеживающе взглянув на Равида сверху вниз. — Ему, как и вам, точно не нужно портить себе репутацию слухами о случайной связи с неким прекрасным ювелиром, и перед чужими людьми он не станет выдавать ни себя, ни вас. — Спасибо, — повторил Равид. — Мне неудобно в этом признаваться, но в какой-то момент, когда вы заговорили о двух свидетелях, я подумал, что вы выдадите Эяли. — По глупости или в отместку? — Чарли остановился, развернулся к нему всем корпусом и приподнял брови. — Мой дорогой, неудобно признаваться, например, в том, что я все еще безумно влюблен в вас, но и ваш брат мне тоже нравится. А подозревать меня в злобных намерениях — это, можно сказать, ваша семейная черта, и я могу к этому привыкнуть. — Он криво усмехнулся, отвел глаза, а затем и вовсе отвернулся, завидев юную помощницу мадам Беатриче. — Фрэнсис! Подскажите, мадам уже бодрствует? Девочка взглянула на него, склонив стриженую голову набок, и с сомнением кивнула. — Да, но она… не одета. — Это неважно, — отмахнулся Чарли. — Я знаю мадам достаточно давно, и ее неглиже не может меня напугать. Нам срочно нужно ее видеть. Равид, вы идете? Равид поднял на него взгляд. Изумление после такого простого, практически между делом совершенного признания сбило его с толку; собственные метания между Эяли и Чарли захватили его с новой силой, и теперь сложная смесь эмоций, испытанных менее чем за полчаса, казалась практически невыносимой. Огонек в груди заполошно метался, будто подхваченный ветром, и, хоть он и не стремился вырваться наружу, как было совсем недавно, Равид не решался пошевелиться. — Мой хороший, сейчас не время замирать, прошу вас, идемте со мной, — Чарли, вернувшийся к нему, вновь подхватил под локоть, аккуратно, но крепко, и потянул. — Прошу, оставьте размышления на вечер, я обещаю вам чай и тишину, в которой вы сможете вновь замереть и подумать. А сейчас нужно решить более важную проблему. Идемте к мадам… и я попрошу вас не удивляться слишком громко. Все еще ошеломленный, Равид шагнул следом за ним. Он осознал, что не в состоянии понять этого поразительного человека и его образ мыслей; такого с ним не случалось уже давно. Люди не признавались в любви так буднично, особенно теперь, в эпоху, когда должны были отчаянно стыдиться чувств к существам того же пола и чувств сразу к двоим. Он машинально коснулся крыла собственного носа, провел кончиками пальцев по тонкому, не ощутимому уже колечку. На мгновение он задумался, отчего амулет защищает от его чар всех, кроме Чарли. Оттого ли, что именно Чарли его зачаровывал? Поняв, что снова замедлился, погрузившись в собственные мысли, Равид подобрал юбки и поспешил за ним. — Вам лучше не заходить! — крикнула вслед Фрэнсис и заторопилась следом. — Она… это… Чарли, не слушая, уже открыл входную дверь и шагнул внутрь. — Мадам, добрый вечер! — раздался изнутри его голос. — Я прошу простить меня за вторжение, но меня привело очень важное дело… Я искренне прошу меня простить! — …она не одна, — досадливо закончила Фрэнсис, и Равид, отмерев, поспешил также войти, закономерно опасаясь, что теперь уже ему придется выручать Чарли. Он устремился в просторный темный холл и, миновав узкий коридорчик, вбежал в одну из комнат по следу прекрасно знакомой темной ауры. Внутри обнаружилось нечто среднее между рабочим кабинетом и будуаром; рассмотреть обстановку Равид не успел — в первую очередь ему бросилось в глаза распахнутое окно с трепещущими на ветру шторами и мелькнувшие в нем козлиные ноги, покрытые пушистой рыжевато-коричневой шерстью. — Не стоит извинений, душенька, — мрачным басом, принадлежавшим мадам Беатриче, ответил сидевший у самого окна мужчина, пожилой, поджарый, седовласый... с лицом мадам Беатриче. — Он и так засиделся, баловник, — он хрипло хихикнул, — прилип, как булавка к магниту. В его руках появились портсигар и спички — как по волшебству, ибо ни на рубашке, ни на домашних брюках, в которые он был одет, не имелось карманов. Пару секунд спустя он закурил, довольно жмурясь. Морщинистое лицо, седые волосы, зачесанные вбок, и сухие руки выдавали его значительный возраст, но движения были удивительно плавными и живыми, а поза расслабленной. — Мадам, я еще раз прошу меня извинить за прерванный тет-а-тет, — вежливо обратился к нему Чарли, но мужчина остановил его взмахом руки: — Твоя мадам висит в углу на вешалке, — действительно, рядом с туалетным столиком, уставленным многочисленными косметическими коробочками и флаконами, Равид разглядел уже знакомое темное платье с широкими рукавами и бахромой по подолу. — Можешь пока обращаться по имени. — Хорошо, — покладисто кивнул Чарли и, спохватившись, повернулся к Равиду: — Мой дорогой, позвольте еще раз отрекомендовать вам своего друга Майкла… — Без фамилий, — перебил тот. — …актера и иллюзиониста, который в настоящее время выступает в образе гадалки мадам Беатриче, — невозмутимо закончил Чарли. — Майкл, я уже знакомил вас с Равидом, но вы тогда были пьяны и могли не запомнить. — Я прекрасно помню его, это унылое лицо сложно забыть, — Майкл выдохнул дым в окно и стряхнул пепел за подоконник. — Надеюсь, Хавьер не стоит там внизу в ожидании, пока я освобожусь? Фрэнсис, с виноватым видом топчущаяся в дверях, подбежала к окну и по пояс высунулась наружу. — Нет, сэр, он ушел, — сообщила она. — Прекрасно, — усмехнулся Майкл и, заметив вопросительный взгляд Чарли, развернулся к нему. — Хавьер — это прекрасный юноша, которого вы спугнули. Моя личная жизнь, если хочешь знать, так что можешь больше не водить ко мне своих дружков на смотрины. — Он снова усмехнулся, на сей раз с неуловимым кокетством. — Хорош, красавец, и влюблен, кажется… а может, просто альфонс. Но пока он угадывает все мои желания, будто мысли читает, и остальное мне неважно. — Искренне рад за вас, — ответил ему Чарли. Он все еще стоял на том же месте, в шаге от туалетного столика, но едва заметно переминался с ноги на ногу, что выдавало его нетерпение. — Однако я не вбежал бы к вам так внезапно, если бы не одно важное дело. Нам очень нужна ваша помощь. — Это очевидно, — пожал плечами Майкл. — Ты никогда не врываешься без дела, дорогуша, слишком скромен для этого. Излагай. Чарли повернулся к Равиду и взглянул на него вопросительно, будто передавая слово. — Сегодня одна из моих покупательниц явилась сюда и обвинила меня в том, что я проник в ее дом и пытался склонить ее супруга к мужеложству, — коротко сообщил он. — Чарли сумел убедить ее, что в это время я находился в своей ювелирной лавке, а в доме завелся злокозненный дух, который и покусился на ее супруга. А затем сослался на вас как на специалиста по духам. И сегодня в восемь эта женщина явится к вам. — А я должен вас прикрыть, значит, — кивнул мужчина. — Я очень вас прошу, — ответил Чарли. — Я буду у вас в долгу, и к тому же у вас появится еще одна клиентка. В ней нет ни капли магического дара, и она верит в злокозненных духов, подходящий вариант для вас. Майкл докурил сигарету и сложил руки на груди, задумчиво глядя то на Чарли, то на Равида. — Допустим, вы меня уговорили, и я приму ее, — сказал он. — Но перед этим вы расскажете мне правду. Что случилось с ее мужем на самом деле и замешан ли твой угрюмый дружок в этом. Иначе никак. — Мне кажется, проще показать, — предположил Равид и прислушался к себе. Все это время он практически не ощущал брата — тот затих, вероятно, испуганный бурей пережитых эмоций. В прошлый раз после такой встряски Равид заключил его в кольцо; от одной этой мысли в груди обожгло знакомым стыдом. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на связи, протянувшейся между ними, и позвал. Брат появился рядом в то же мгновение — в самом деле притихший и серьезный, облаченный в голубое берберское платье вместо любимого золотого, с убранными под белый тюрбан волосами. В родных глазах не было ни капли привычного игривого кокетства, а побледневшее лицо лишилось девической гладкости и теперь имело совершенно мужские черты. Под ребрами снова кольнуло: похоже, Равид всерьез его испугал. — Ах шели, — начал он, стараясь звучать строго и в то же время не пугающе, но безуспешно — голос предательски дрогнул. Эяль услышал это, почувствовал его колебания, и в ту же секунду шагнул к нему, не глядя ни на Чарли, ни на оторопевшего Майкла. Голубые одежды брата сменились золотыми шальварами и белой рубашкой с золотым же шитьем по горловине и рукавам — Равид узнал в ней свою, что хранил в комоде и никогда не надевал; любимые шелковые волосы, освободившиеся от тюрбана, рассыпались по плечам, и на округлившихся нежных щеках расцвел румянец смущения. — Ах шель либи, ласковый ручей среди пустыни, прелестное сокровище, — нежно позвал он и потянулся, чтобы обнять. — Что за тень опечалила драгоценные рубины этих глаз моего возлюбленного брата? Равид дрогнул, сдаваясь, и обнял его в ответ. Эяли, похоже, догадывался, что совершил нечто серьезное, и ластился по-кошачьи, успокаивая и отвлекая. Умом Равид понимал это — а сердцем уже оттаивал. Сейчас сердиться он не мог совершенно. — Ах шели, ты натворил дел, — пробормотал он, уткнувшись в волосы за ухом Эяля. — Из-за тебя мне грозят неприятности. — Еще не было никого в этом городе, кому я причинил вред, — торопливо шепнул тот. — Ни один еще не принадлежал твоему брату и не пал от его руки, но если хоть один грозит тебе опасностью, жизнь его окончится до восхода месяца. Хватит лишь твоего слова, ах шели. Вздохнув, Равид лишь крепче прижал его к себе. — Вот так фокусы, — озадаченно крякнул у окна Майкл. — Мне приходилось, конечно, эффектно появляться на публике. Приходилось менять внешность с бородатого старца с посохом на хозяйку борделя и наоборот. Но таким трюкам не обучен. Это, значит, и есть ваш повинный в растлении благородных мужей дух? В его глазах загорелся огонек интереса, как и у всех прочих мужчин в присутствии Эяли. Равид сжал зубы, пытаясь силой успокоить пробудившуюся тихую ревность и остро понимая, почему брат выходил в город без него. Впрочем, Майкл не двигался с места и не делал попыток приблизиться, а его восхищение лишь служило Эяли подпиткой. — Это мой брат Эяль, — сказал он негромко. — Он суккуб, для пропитания ему требуется любовный интерес мужчин. Обычно он ведет себя аккуратно, но иногда бывает опасно небрежен. — Еще ни один в этом городе не пострадал от меня, — чуть громче повторил тот, не разнимая объятий, и воинственно глянул в сторону Майкла и Чарли. — Нет того, кто станет мне дороже брата, только ради него я осторожен в каждом шаге. Только раз я встретил глупца, потерявшего ум от любовной тоски, но покинул его прежде, чем мог быть схвачен. Более всего в этот момент Равид боялся, что Эяли скажет о нескольких огрехах; справиться с одной мадам Кэррингтон они могли, но каждое следующее происшествие могло поставить его — их обоих — под угрозу. — Одного раза оказалось достаточно, чтобы опасность грозила мне, хаим шели, — шепнул он в ответ. — Та женщина, что застала тебя со своим мужем, знает меня в лицо. Она решила, что это я пытался возлечь с ним. Если люди начнут говорить об этом, меня могут счесть преступником и взять под стражу. — Пусть протянет руку тот, кто желает заключить тебя, и он лишится обеих прежде, чем сумеет тебя коснуться! — возмущенно воскликнул Эяль. — Та женщина слепа или глупа, если посмела мыслить, что ты прельстишься этим ничтожным сыном ослицы, что обезумел от похоти! Или слепа и глупа разом, если поверила, что он достоин моей благосклонности!.. — Мои хорошие, я не желаю вас перебивать, но вы можете побеседовать позже, — прервал его настойчивый, еще более нетерпеливый голос Чарли. — Мы не можем изменить свершившегося. Нужно убедить мадам Кэррингтон в невиновности Равида. Она должна поверить, что в ее доме обитает зловредный дух и что его можно изгнать. — Только неразумный чернокнижник мог сочинить столь вздорную отговорку, — проворчал в ответ Эяль. — И ругаться на меня вы тоже можете позже, — чуть громче продолжил Чарли. — Мне, конечно, намного меньше лет, чем вам, нет даже и тридцати, но я уже знаю, что люди никогда не перестанут верить в выдуманных существ, на которых можно так удобно переложить ответственность за какие-то грехи. — Люди упорны и жалки в своей глупости, как колесница, запряженная ослами, — вздохнул Эяль и уткнулся Равиду в плечо. — Столько лет живут бок о бок с нами, но верят в сказки и доверяют жизни самозванцам. — Дело сейчас не в людях, а во мне, ах шели, — Равид мягко сжал его руку. — Если она верит в выдумки, нам нужно убедить ее. Так мы отведем подозрение от меня, и она не сможет нам навредить. Так надо. — Прекрасно. — Майкл хлопнул рукой по подоконнику. — Обычно духов хорошо заменяют иллюзии. Потряси при впечатлительном человеке стол — и он поверит, что это его бабушка пришла с того света, чтоб еще раз высечь его. Но у нас, как я вижу, есть настоящий дух, который сможет сыграть сам себя. — Я джинн, а не дух, неразумный старик, — буркнул Эяль и бросил на него недовольный взгляд. — Неважно, — отмахнулся тот и достал еще одну сигарету. — Для дела сгодишься. А теперь, сладкие, вы расскажете мне в подробностях, что видела та женщина и что вы уже успели ей наплести. А дальше я придумаю, что делать.

***

С самого момента, как они поднялись из покоев «мадам Беатриче» в апартаменты к Чарли, Равид сидел в кресле, баюкая в руках чашку с чаем и глядя на огонь в камине. Его собственное внутреннее пламя понемногу успокоилось и лишь равномерно колебалось в такт. Тело, однако, после испытанных и сдерживаемых эмоций ощущалось усталым и вялым, а в голове было пусто и гулко. Говорить не хотелось; не хотелось даже думать о чем-либо. Чарли, как и обещал, дал ему возможность побыть в тишине — устроился с журналом в соседнем кресле и лишь изредка поднимался, чтобы долить чаю. Время от времени Равид краем глаза ловил на себе его внимательные взгляды. От этого в душе теплело, и даже от таких едва заметных знаков внимания становилось невыразимо приятно. Эяль незримо пребывал поблизости: сперва проводил их с Чарли, вновь тревожась, не задумал ли тот чего дурного, а теперь, вероятно, витал в гадательном салоне — Равид ощущал отголоски то скуки, то раздражения, то ленивого интереса. Прежнее беспокойство за брата улеглось, уснуло на время, и Равид время от времени тянулся к нему, чтобы показать, что беспокоиться не о чем. — Мой прекрасный друг, — Чарли закрыл лежащий на коленях журнал, в котором за вечер перелистнул едва ли пару страниц, и поднялся из кресла. — Мне кажется, я задолжал вам объяснение. Прошу простить, что вновь мучаю вас разговорами, но я должен. Несмотря на то, что за окном уже давно сгустилась ночная темнота, он был необычно бодр; ни в его лице, ни в движениях не читалось прежней сонливости. Он отложил журнал на столик между креслами, приблизился к камину, вглядываясь в узорчатую пластину над топкой, затем резко развернулся и отошел к окну. Медленно моргая, Равид повернул голову к Чарли. Сейчас он казался чуть выше и тоньше обычного и на фоне темноты за окном напоминал фигурную вырезку из бумаги для театра теней. Он заметно нервничал: то складывал руки на груди, то сжимал ими подоконник, а то запускал пальцы в и без того растрепанные волосы на макушке. На щеках его цвел немного лихорадочный румянец, который, однако, удивительно шел ему, оживляя светлую, топленого молока кожу. — Я знаю, я признался вам в своих чувствах слишком поспешно и невпопад, — медленно начал Чарли, отведя взгляд. — Тогда я решил, что смогу поговорить с вами позднее, но теперь понимаю, что с моей стороны уже само признание именно в этот момент, когда на вас и так навалилось бремя, было поступком в высшей степени эгоистическим. Я хочу попросить у вас прощения. Немного помолчав, он отошел от окна; теперь Равид не мог его видеть и потому вновь повернулся к огню. Он хотел сказать, что не винит, наоборот — признание, ошеломившее его вначале, теперь вызывало лишь приятное волнение. Чарли уже говорил о своей влюбленности ранее, но это впервые случилось еще до его знакомства с Эялем; теперь же Равид понял, как сильно боялся, что резкими поступками и словами брат вызовет гнев и неприязнь, отвратит Чарли от себя — от них обоих. Знание, что это не так, сняло с плеч огромную ношу, о которой он едва догадывался ранее. Но усталость брала свое, и Равид промолчал, лишь улыбаясь в ответ и думая, что еще поведает об этом чуть позже. — Это не станет оправданием, но для меня самого эти слова стали такими же неожиданными, как и для вас, — раздался откуда-то сзади голос Чарли, все еще сбивчивый и волнующийся. — Я вовсе не думал, что приду к этому. Я шел к вам в лавку с вполне ясной целью. Йен Рихтер сообщил мне, что возьмется за похороны юного кентавра, а также что желал бы видеть вас, Эяля и меня у себя в гостях, лишь не сообщил даты. Но затем я позорнейшим образом заснул у вас в мастерской, да и после забыл передать эти вести. Ступая почти неслышно, Чарли подошел совсем близко к креслу; его аура, уже такая знакомая, мягко коснулась Равида, словно желая обнять. — С другой стороны, я сказал вам чистую правду и не откажусь от своих слов, — продолжил он чуть тише и размереннее. — Честный человек не должен бояться правды, а я всегда почитал себя таковым. Но, с другой стороны, эта правда принесла неудобство вам, я невольно смутил вас и озадачил, не считаясь ни с местом, ни со временем. А если правда причиняет кому-то неприятные чувства, несет ли она пользу? Или в таком случае она лишь оправдание себялюбию? Он продолжал говорить, не требуя и не ожидая ответов — похоже, ему более нужен был слушатель, а не собеседник. Оттого Равид вновь промолчал; мерно горящий огонь в камине и теплая, ненавязчивая близость Чарли убаюкивали и дарили успокоение. Тот говорил теперь более вдумчиво, и его речь можно было слушать еще много часов. — Знаете, — в его голосе явственно послышалось, как он неуверенно улыбнулся, — в Медицинской школе я слышал, что иногда милосерднее утаить правду от пациента… Но здесь и сейчас, как мне показалось, не тот случай. Возможно, я неправ. Скорее всего. Вы знаете, я не всегда ясно разбираюсь в человеческих взаимоотношениях, а уж в любовных делах, к стыду своему, вовсе не сведущ. Поверьте, еще месяц назад я полагал целибат единственно возможным образом жизни. Держал его несколько лет. Но и до этого меня крайне редко терзали юношеские влюбленности, и набраться опыта подобных отношений мне было неоткуда. Он снова переместился в кресло и ссутулился, опершись локтями о колени и опустив голову. Равид развернулся к нему, всмотрелся в разлохмаченные пряди волос на его макушке и неожиданно ощутил странное, не объяснимое разумом желание запустить в эти волосы пальцы, чтобы пригладить, а затем взъерошить вновь. Он помнил их на ощупь, шелковые, легкие и мягкие; стремление прикоснуться стало таким невыносимым, что заныли кончики пальцев. Однако прерывать Чарли даже таким способом было неуместно. — Это самая сложная часть человеческих отношений, которую я когда-либо пытался постичь, — продолжил тот. Равид невольно улыбнулся в ответ на его странную, растерянную улыбку. — Я наблюдал за знакомыми, друзьями, родными, но не смог вычленить логических закономерностей. Одни люди любят единожды и на всю жизнь, другие, как Генри, находят нескольких супруг, каждую из которых любят. Кто-то, как дедушка Родерик, влюбляется чуть ли не еженедельно, а кто-то не испытывает романтических чувств вовсе, как Йен. Если подумать, то, возможно, в таком многообразии уместны любые варианты, и тогда влюбиться разом в двоих не зазорно. Ведь на Востоке же люди ничем не отличаются от нас, кроме цвета волос и вероисповедания, и при этом у них существуют гаремы и многоженство? Но, к сожалению, мне не у кого спросить, дозволительны ли чувства, которые я испытываю к вам и вашему брату. В нашем обществе не принято говорить даже о супружеской любви, которую одобряет церковь, что уж говорить об ином… — Он вздохнул. Равид приязненно дернул уголками рта. Милый, милый Чарли, который, как и многие люди до него, пытался осмыслить нечто, что осмыслению не поддавалось. Даже многовековой опыт общения с людьми не мог помочь — и Равид, как и они, влюблялся, ошибался и влюблялся снова. Он боялся признаться самому себе, испытывает ли такие же чувства теперь, к этому прекрасному и непонятному человеку, от одной близости которого разгоралось пламя в груди и сердце билось неровно. Он помнил других, мужчин и женщин, помнил свои чувства к ним — похожие, но в то же время иные. Помнил по сей день прекрасного темноглазого кочевника, которого встретил в деревне у колодца — и собственное смятение, когда осознал, что впервые в жизни любил кого-то, кроме Эяли, когда ощутил, что не может выбрать, какие чувства сильнее — безусловные и непреходящие к брату или вспыхнувшие пожаром к незнакомцу. Было ли то чувство, что он испытывал к Чарли, таким же сильным? — Люди так странно отзываются на отношения, которые им непривычны, как будто разом испытывают отвращение и интерес. О Йене судачат в свете, что он взял в любовницы морскую русалку, хотя такая связь и затруднительна… Я не могу представить, что движет этими сплетниками — желание унизить объект сплетен, любопытство, нечто еще? Может, они, наоборот, считают нечеловеческих женщин экзотическими трофеями? Вроде всего несколько лет назад в свете было модно заводить любовниц среди фэйри. Но, с другой стороны, некоторые подобные связи были искренними. Господин Либби, упокой Господь его душу, любил госпожу Либби до самой смерти, женился на ней… Леди Рихтер вышла замуж за упыря и продолжает блистать в свете. Иными словами, в любовных делах я не могу обратиться к кому-либо, не могу положиться на чужой опыт, и приходится до всего доходить своим умом, — полушепотом закончил тот. — Я надеюсь, что смогу разобраться и не причинить неприятностей ни вам, ни Эялю, ни себе самому. Равид сонно улыбнулся ему, стараясь обнадежить. Наверное, стоило поделиться, что он выяснил сам — что можно любить разом двоих, что бывают сердца, способные вместить два чувства разом; но разум холодно и бессердечно напомнил, что ничего хорошего те чувства не принесли — лишь ревность, недоговорки и… — Мой хороший, да вы снова вот-вот уснете прямо в кресле! — неожиданно громче прежнего воскликнул Чарли. — Я совсем усыпил вас своими россказнями? Или же на вас висит какое-то не заметное глазу старое проклятие, которое неизменно усыпляет вас рядом со мной? Он вдруг оказался рядом, забрал у Равида все еще почти полную чашку с чаем, а затем осторожно сжал его плечи. Даже через свитер и плотную исподнюю рубашку его руки показались приятно прохладными, и по коже пробежала волна мурашек. — Я… простите, — Равид тряхнул головой и потер закрывающиеся глаза. Нужно было подняться и идти к себе, но кресло вдруг показалось слишком уютным, и непослушное тело никак не желало его покидать. — Это в самом деле странно. Я не чувствую на себе никаких проклятий, но подозреваю… Колдунья, которая убила бывшего хозяина, когда-то усыпила меня черной магией. Может, остатки ее заклятия до сих пор действуют на меня, и если я долго нахожусь рядом с вами, меня клонит в сон. — А возможно, вы просто устали, — мягко улыбнулся ему Чарли, и от этой улыбки его лицо, как и всегда, буквально засияло, отчего сердце Равида забилось чаще. — Я и сам не уверен, в проклятии ли дело, — признался он и нахмурился, пытаясь оформить собственные ощущения в слова. — Возможно, я засыпаю у вас потому, что чувствую себя в безопасности. Это странно. Обычно чутье подсказывает мне, от кого исходит угроза, но от вас я не чувствую ее совершенно, несмотря на вашу магию. — Мой славный, подозревать во мне угрозу — это дело вашего брата, — мягко усмехнулся Чарли. — Но в чем-то он прав. Прямо сейчас я желаю воспользоваться вашей слабостью и уложить вас спать в свою постель, а не провожать наверх. Считайте это претензией на ваше внимание. Обещаю, что не стану творить ничего предосудительного. Обзавестись мечом я не успел, но, если желаете, мое предложение положить меж нами кочергу еще в силе. Одну руку он все еще держал на плече Равида, а второй бережно накрыл его левую ладонь, едва касаясь кончиками пальцев самого ближнего шрама, охватывающего запястье. Это было так странно: даже когда Чарли не творил магию, его прикосновения казались наполненными колдовской силой, которая завораживала, подчиняла себе, и Равид не мог противиться им — и не желал. Ему подумалось вдруг, что они поменялись местами, и теперь он не был инкубом и не пленял приворотными чарами, а, напротив, сам попал под них. Близость Чарли была такой приятной, а предложение таким заманчивым, что он готов был согласиться сразу, не раздумывая; кровать была слишком близко, а Чарли во сне обнимал крепко и бережно. Равид открыл уже было рот, но устыдился самого себя. Поддавшись порыву, он забыл о брате, который, возможно, уже ждал наверху, дремал в груде подушек — от него ощущалось лишь спокойствие. Он будет расстроен и зол, если Равид не придет ночевать — и этого совсем не хотелось. — Вы не боитесь гнева Эяли? — спросил он у Чарли, с беспокойством выпрямившись в кресле. — Я буду очень стараться не приставать к вам с непристойностями, — сказал Чарли и, поднявшись, протянул ему руку. — Мне будет очень сложно, потому что даже сейчас я очень сильно хочу целовать вас. Но я постараюсь. Равид выдохнул громче, чем хотел бы, и, поднявшись, шагнул непозволительно близко к Чарли, едва не толкнувшись грудью в его грудь. Слишком близко теперь были удивительные опаловые глаза, бледные веснушки россыпью по носу и щекам, и губы, которые Равид все еще помнил на вкус и на ощупь. Поддаться соблазну и коснуться их своими было бы так просто. — Вы меня обезоруживаете, — шепнул он, вызвав в ответ удивленный вдох. — Я не могу вам противиться. Я надеюсь, что сумею объясниться с Эяли. Брат был бы расстроен и зол, не приди он ночевать; брат ревновал его к Чарли, пусть и старался спрятать это за беспокойством. Но в то же самое время он уходил надолго и иногда задерживался допоздна, а Равид никогда не спрашивал его об этом, никогда не сдерживал. Разве это не было честно — хотя бы раз поменяться местами? — Я обещаю, что верну вас ему в целости и сохранности, — с улыбкой приподнял брови Чарли. Ступая вперед спиной, он потянул Равида за собой в спальню. Казалось, он уже был готов помогать развязывать тюрбан и юбки, и от этой мысли чуть ослабели колени. Позволить себя раздевать было слишком заманчиво, но… — Я сам, благодарю вас, — он мягко отстранился, непослушными руками снимая с тюрбана брошь. — Иначе, боюсь, мы нарушим обещание, которое вы дали мне только что. В глазах Чарли мелькнуло едва уловимое разочарование — или Равиду показалось; он поспешно избавился от свитера и юбок и, оставшись в одном нательном белье, торопливо, чтоб не поддаться соблазну самому, забрался под одеяло. Сонливость охватила его с новой силой, стоило лишь коснуться головой подушки. Чарли еще какое-то время шуршал одеждой, затем устроился рядом. — Мой прекрасный друг, — вдруг шепнул он, щелчком пальцев гася свет, — если я пожелаю украсть у вас поцелуй на сон грядущий, это нарушит мое обещание? Равид развернулся к нему и, приподнявшись на локтях, открыл глаза, боясь дышать. Слишком тонкой была грань, на которую они ступали сейчас, слишком живыми и яркими оставались воспоминания о прошлой их близости. Одного этого оказалось достаточно, чтобы тело буквально заныло от желания испытать ее еще раз — торопливую, неловкую, с отчетливым привкусом измены близость. — Всего один, — добавил Чарли, заметив его колебания. — Платонический невинный поцелуй. — В его голосе послышалось сомнение; что же, Равид и сам не был уверен в этих словах. — Всего один, — эхом повторил он и сомкнул ресницы, соглашаясь. Ответом ему стал негромкий восторженный вдох, а мгновением позже Чарли коснулся его губ своими. Равид так ясно помнил их — шершавые, чуть обветренные, но такие нежные и осторожные; теперь Чарли держал их целомудренно сомкнутыми, прижимался едва-едва и тоже замер, не шевелясь, не требуя большего и даже ответа. Но даже от этого нежного, почти неуловимого поцелуя сердце сбилось с ровного ритма, в легких выжгло весь воздух, а тело задрожало, требуя большего. Темная сладкая волна силы, идущей от Чарли, накрыла Равида с головой, и он с восторгом погрузился в нее, вбирая всей кожей. Он забыл, что нужно дышать, забыл об обещании не идти дальше одного поцелуя; Чарли, будто прочитав его мысли, отстранился на миг и прижался крепче, затем коснулся его губ кончиком языка, будто бы прося приоткрыть их и отдаться поцелую. И вновь Равид с готовностью соглашался, обезоруженный и плененный. Легкое, тщательно сдерживаемое недовольство Эяли он ощутил, когда уже готов был запустить наконец руку в волосы Чарли, чтобы притянуть к себе. Вслед за недовольством расцвели разом беспокойство и ревность, гася самый жаркий огонь в груди и возвращая трезвость рассудку, и Равид нехотя отстранился. — Прошу, давайте спать, — шепнул он и виновато улыбнулся. — Мы ведь оба знаем, что иначе не остановимся, верно? — Доброй ночи, мой невозможно прекрасный друг, — вместо ответа пробормотал Чарли долгую секунду спустя и, шумно выдохнув, улегся на другой половине кровати. На сей раз, однако, сон подступал медленно и будто нехотя; растревоженное тело желало не отдыха, и сердцебиение все не унималось. Равид вслушался в глубокое и нарочито ровное дыхание Чарли, мельком подумав, что тот явно сейчас переживает то же, что и он сам; желание повернуться и вновь целовать его и виноватое смущение перед Эяли, чье недовольство и беспокойство ощущалось все ближе и ярче, буквально разрывали пополам. Равид зажмурился, тщетно пытаясь расслабиться. Отчаянно хотелось протянуть руку за спину, чтобы найти ладонь Чарли и сжать ее — и хоть так продлить еще немного близость; сумеет ли он ограничиться пожатием руки, Равид не знал. Несколько долгих минут спустя, наконец погружаясь в дремоту, он неожиданно услышал рядом с кроватью такой знакомый шелест одежд и родной голос. — Я разгадал твой злой замысел, проклятый некромант, — тихим, недовольным тоном сообщил Эяль. — Ты хочешь отнять у меня брата. Заманить его сладкими речами, соблазнить хитрыми ласками, привязать этими медовыми черными путами... — Вы ошибаетесь, мой дорогой, — сонным голосом ответил Чарли — глухо, будто даже не потрудился поднять голову с подушки. — Равид просто ночует у меня, а назавтра утром вернется к вам. Поверьте, мы не занимались ничем предосудительным. — Даже младенец не поверил бы в твою честность, чернокнижник, — полушепотом возразил Эяль, и Равид практически наяву увидел, как брат возвышается над кроватью, сложив руки на груди и обиженно хмурясь. — Я чую, как брат страдает от телесных желаний, как беспокойно его сердце под твоими путами, коварный колдун. Ты соблазнил его и хочешь снова пленить... — Я практически уверен, что ваше обоняние многократно сильнее моего, — сонно пробормотал Чарли, — и вы знаете, что следы всяческой близости оставляют после себя запах телесных жидкостей. Здесь его нет, поскольку мы, к моему глубокому сожалению, не были близки. Эяль промолчал, будто и вправду принюхивался. — Ничто не мешало тебе избавиться от свидетельств твоих злых затей, — предположил он, все еще сердитый. — Ты мог отпустить его после, но посмел удерживать на своем ложе и мучить... — И теперь в отместку вы явились сюда, чтобы мешать спать ему и мне заодно? — с пробуждающимся ответным недовольством переспросил Чарли. — Это невежливо с вашей стороны, и в первую очередь — к вашему брату. Он не мог уснуть один, с неожиданной ясностью осознал Равид. С самого освобождения из кольца Эяль каждую ночь возвращался к нему — даже глубоко за полночь — и засыпал, лишь устроившись рядом. Не ревность терзала его сейчас, а неожиданное одиночество. Равид уже хотел подняться и, объяснившись с Чарли, вернуться наверх, к себе; брат, впрочем, решил все быстрее. Снова зашуршали его юбки, а секундой спустя матрац прогнулся под весом третьего тела, и Эяль по-змеиному внедрился между Равидом и Чарли. Он немного поерзал, сосредоточенно сопя, и расслабленно затих. Отголоски его недовольства все еще плескались где-то в глубине сознания, но и они понемногу пропадали. — Я не оставлю брата одного в твоих путах, — пробормотал он, прижавшись грудью к спине Равида и уткнувшись носом в затылок. Улыбаясь про себя, Равид положил руку поверх его и коротко погладил. Позади раздался шорох и скрип матраца, и Чарли вдруг обнял их обоих, а ладонью накрыл ладонь Равида. Сперва неожиданный и странный, этот жест показался очень правильным и успокаивающим; волнение, разделенное на двоих с братом, унялось быстрее, и глаза закрылись сами собой. — Проклятый чернокнижник! — в воцарившейся тишине возмущенный шепот Эяля прозвучал особенно громко. — Уйми свою плоть и не толкай меня своим орудием! — Я прошу прощения, но тут я бессилен, — сонно, но с явной улыбкой в голосе ответил тот. — Я молодой здоровый мужчина, а в моей постели лежат суккуб и инкуб, эта реакция естественна. Но если вы не будете раз за разом будить меня, то она пройдет сама, как только я засну. Эяль еще какое-то время бурчал, щекотно дыша в шею Равида, но голос его становился все тише, и наконец он, вздохнув, затих, дыша мелко и ровно; следом задремал Чарли, и его рука, сжавшись напоследок, расслабилась. Уже засыпая, Равид осознал, что давно не улыбался так долго.