Сосед-некромант

Равид Чарли проснулся раньше всех — когда Равид открыл глаза, они с Эяли были в постели вдвоем. Несколько долгих приятных минут они потратили на привычную ежеутреннюю возню — целовать заспанного разомлевшего брата было одним из самых прекрасных занятий и много столетий назад, и сейчас, и даже легкий стыд от того, что они ласкались в чужой постели, этому не мешал. Чарли прервал их деликатным громким кашлем, вернувшись из ванной; он уже был облачен в брюки и свежую рубашку, потемневшие мокрые волосы на висках и затылке липли к коже, а щеки натурально пунцовели. В тот же момент, оторвавшись от губ Эяли, Равид ощутил, как и накануне ночью, знакомую жажду и предвкушение — в его голове даже мелькнула мысль, что Чарли готов был вернуться в постель, теперь уже третьим, и невозможно было сказать, кто это подумал, Эяли или он сам. На долгое мгновение они застыли в зыбком равновесии, ожидая, кто первый сделает шаг — и Чарли, вновь кашлянув, отвел глаза и сбившимся голосом пригласил их пройти в гостиную. Как оказалось, там уже ждал завтрак. Пусть еда из них троих нужна была только Чарли, на знакомом подносе рядом с чайником обнаружились три чашки, да и тостов с джемом оказалось в изобилии. Равид из вежливости взял один, дабы отвлечься от расцветшего в груди любовного томления; Эяль же предпочел пище задушевные — на его лад — беседы. — Это грех, — наставительно сообщил он. — То, что ты делал там, некромант. Вас, людей, за такое наказывают. Равид попытался было возмущенно одернуть его, но брат едва не лучился чувством собственной правоты и плохо скрываемого ехидства. Впрочем, Чарли после утреннего столкновения в спальне оказалось не так легко смутить, пусть и нетрудно было догадаться, чем именно он был занят в ванной комнате, кроме умывания. Равид постарался не думать об этом — слишком живо вставала перед глазами картина, слишком волновало знание о чужом вожделении. — Мой прекрасный Эяль, подглядывать считается невежливым, и не только у людей, но и у всех остальных разумных существ, — ответил меж тем Чарли, кромсая на небольшие кусочки глазунью. Румянец с его лица сошел почти полностью, а взгляд сделался совершенно невинным. — Снова хочешь выставить виноватым меня, чернокнижник, — недовольно ответил тот и, поднявшись с кресла, танцующим шагом отправился вкруг комнаты, словно подмечая, что изменилось в обстановке с его прошлого визита. — Нет нужды подглядывать, когда ты пропах грехом так, что за десять шагов слышно. — Неправда ваша, — улыбнулся Чарли. — Я тщательно вымыл руки. Оба они, несмотря на обмен любезными колкостями, были теперь спокойны, и ничьи ревность или гнев не тревожили атмосферу в комнате. Потому сердце Равида билось ровно и практически пело; восторг от того, что Эяли не сердился на Чарли целую ночь и все утро, а тот не отвечал возмущенными отповедями, был новым и ошеломляющим. Ненадолго задержавшись у окна и проводив взглядом пролетевшего мимо почтового сирина, Эяль приблизился к столу и наклонился будто бы за тостом; пальцы его легко, словно невзначай, пробежали по плечу Чарли. — Этот чернокнижник слишком беспечен для колдуна, — загадочно произнес он, нагнувшись еще ближе. — Я мог бы увлечь его лаской, усыпить его осторожность и навредить... может быть, даже убить. — Вы желаете свернуть мне шею? — все тем же бесхитростным тоном ответил Чарли. — Право, я, кажется, не сделал вам сегодня еще ничего дурного, чтобы это заслужить. Или хотите подсыпать яду в бобы? О нет, вы, должно быть, откусите мне нос и распустите слух, что я страдаю от дурной болезни!.. Чарли развернулся полубоком и говорил теперь практически в губы Эяля, улыбаясь и совершенно не смущаясь — и Равид нашел эту картину исключительно привлекательной. Это было странно до крайности — окажись на месте Чарли любой другой мужчина, он уже сходил бы с ума от ревности, но не любовался бы ими и не смеялся бы над перебранками. — Не подавайте Эяли идеи, — улыбнулся он, — поверьте, у него полно своих. Горделиво фыркнув, брат продолжил обходить гостиную. У кресла, в котором сидел Равид, он ненадолго замер, наклонившись за поцелуем, и хотел, наверное, устроиться рядом, но внимание его вдруг привлекла коробка на каминной полке, накрытая невесомым куполом охранных чар. В один широкий шаг Эяль оказался рядом, и чары развеялись от его прикосновения. Равид мгновенно догадался, что пряталось внутри — кроме безупречного чутья на вожделеющих мужчин, у его брата имелся безупречный нюх на некоторые виды человеческой пищи. — Коварное порождение зловонной трясины!.. — в голосе Эяли послышались одновременно возмущение и восхищение. — Ты должен был укреплять охранные чары, когда нашел, что я потревожил твое жилище, колдун! А не покупать новую... — не договорив, он выудил из коробки кусок пахлавы, на вид свежий, будто только что приготовленный, и обнюхал. — Или это еще одна ловушка? Ты начинил ее ядом? Приворотным зельем? — Хотите, чтобы я попробовал ее первым? — усмехнулся Чарли и протянул к нему руку, но тот, прижав добычу к себе, отступил на шаг. — Возьмите хотя бы чаю. Еще раз обнюхав кусочек пахлавы, Эяль уселся к Равиду на колени. — Здесь нет зелий, — сообщил он, пожевав. — Но это не свидетельствует, что колдунам можно доверять, ах шели. Будь осторожен с ним. Он безобиден только потому, что еще юн. Перед тобой некромантское дитя, что с годами станет таким же, как и прочие. — Мне такое уже говорили, — кивнул Чарли, и в его взгляде промелькнула едва заметная тень, тут же пропавшая. — Но пока он молод и не угрожает нам, можно остаться близ него, — не слушая, продолжил Эяль. Он старался держать строгий тон, но Равид с восторгом ощущал исходящее от него удовольствие. — Если он не станет портить мои одежды своим боевым орудием, как минувшей ночью. И на рассвете. Интересно знать, кто же стал причиной беспокойного утра? Я или брат моего сердца? Чарли, задумавшись, отодвинулся от стола. Теперь его глаза затуманились, а на губах появилась мечтательная улыбка. — Я не могу ответить, — сказал он. — Я сам не знаю. Мне нравитесь вы оба. Эяль замер, затем повернулся к Равиду, весь недоумение. Несколько секунд он молчал, обдумывая, что делать с этим знанием; в вихре его эмоций мелькнула торжествующая радость, сменившаяся вспыхнувшим на миг острым беспокойством. Равид погладил его по обнаженной спине, прижался губами к плечу, успокаивая и отвлекая; слишком ясно он вспомнил, кто прежде говорил им то же самое, пусть и более грубыми словами — бывший хозяин. Эяль, впрочем, уже вернулся к пахлаве, и в его душе воцарилось прежнее спокойствие. Эту сторону его переменчивого настроения Равид безумно любил и ценил — негативные эмоции брат переживал быстро и ярко, но так же быстро избавлялся от них; его безмятежность оказалась заразна, и Равид, глубоко вдохнув, подхватил ее, изгоняя уже собственное беспокойство. Гроза миновала, не начавшись — и вместо гнева Эяли вдруг засветился игривым предвкушением, точно кот, охотящийся за солнечным пятном. — Наивный некромант, сам того не ведая, дал нам оружие против себя, — заявил он, развернувшись так резко, что волосы взлетели шелковой волной, и на губах его появилась лукавая усмешка. — Если он возжелал меня, я могу пить его до тех пор, пока он не упадет в долгий сон, обессиленный. Не умрет, слишком велик дар этого глупца, но восполнять силы будет медленно и предстанет пред нами слабым, как ягненок одного дня от роду. — Я уже противился вашим чарам, — напомнил в ответ Чарли, но из голоса его пропала доля прежней уверенности. Эяли это лишь раззадорило, и Равид ощутил его азарт живо, словно собственный. Поднявшись из кресла, Эяль мягко и плавно повел плечом, шагнул вперед, качнув бедром, будто танцуя. Равид затаил дыхание: впервые за многие годы брат соблазнял другого мужчину у него на глазах, и зрелище это приковало к себе и захватило дух. Он взглянул на Чарли, который неотрывно следил глазами за Эялем, позабыв о завтраке; по его лицу невозможно было прочесть, действуют ли на него чары или он просто любуется. Но это было и неважно сейчас — одно то, что на смену прежним ссорам пришли игривые, почти любовные поддразнивания, волновало и радовало. Перед внутренним взором вставали картины одна прекраснее другой. Он мог остаться на месте и смотреть, как Эяль подбирается к Чарли, очаровывая, как гладит по волосам и запрокидывает его голову, чтобы поцеловать, а другой рукой расстегивает пуговицы на рубашке — и отчего-то он понимал, что именно сейчас Чарли позволит проделать все это. Равид мог, напротив, первым подойти к нему, поднять на ноги и свести за спиной его руки, пленяя; он целовал бы нежную шею на границе с чешуей, лишая остатков воли и отдавая Чарли в ласковые руки брата. Или Равид мог бы шагнуть к Эяли, обнять за талию сзади, целовать и прикусывать шелковистую кожу на плече, добиваясь стонов и вздохов — так, что его танец стал бы более диким, неуправляемым, и Чарли сам шагнул бы навстречу… Громкий, требовательный стук в дверь вырвал его из глубин фантазий, и Равид вздрогнул, сминая в руке корочку недоеденного тоста. В тот же миг Чарли сорвался с места, будто ужаленный, и поспешил открывать. Эяли же развернулся с победным видом, и в его глазах читалось обещание, что это не конец его игр. — Мадам Беатриче готова проводить экзорцизм злокозненного духа, — раздался меж тем звонкий голос Фрэнсис. — Она ждет вас у себя в покоях для финальных приготовлений.

***

Внушительный крытый экипаж ехал удивительно мягко, будто не по дороге, а по каналу. Несколько раз Равид выглядывал в зашторенное окошко, но снаружи видел лишь новые незнакомые улочки. Высокие дома с маленькими оконцами, предназначенные для рабочих людей и бедноты, сменились особняками в три-четыре этажа — они выезжали в район, где жили состоятельные горожане. — Не трогай лицо, дорогуша, — сварливо одернула его мадам Беатриче, когда Равид, забывшись, поднес руку к зачесавшейся переносице. — Я не смогу поправить тебе грим, а если размажешь — подведешь всех нас. Терпи. А сердитое лицо оставь, оно подойдет. Равид выдохнул и послушно вернул руку на колено. Беспокойство и недовольство, вновь зародившиеся внутри, стоило ему выйти из апартаментов Чарли, расцветали все сильнее, и неприятный, будто стягивающий кожу грим, которым мадам щедро раскрасила ему лицо, чтоб сымитировать усталость, недосып и болезненный вид, лишь добавлял неприятных ощущений. — Нам нужно, чтобы ты был как можно меньше похож на своего братца, — сказала ему мадам, усадив на табурет возле будуарного столика. — Ваша Кэррингтон желает провести очную ставку и показать тебя своему мужу, и чем сильнее он засомневается, когда увидит тебя, тем лучше. И если твой брат красуется и кокетничает, из тебя мы сделаем сухую жердь. Умом Равид понимал, что подчиниться необходимо, но тревоги это не унимало. Еще и Эяли исчез первым, пообещав, что будет незримо ждать их дома у Кэррингтонов; радовало лишь соседство с Чарли, который всю дорогу держал его за руку. Второй рукой он придерживал на коленях небольшой саквояж — также из запасов реквизита мадам. — Когда мы зайдем, постарайся не липнуть к своему дружку. Не забывай, ты присутствуешь как мой знакомый доктор, — толковала ему мадам, поправляя завитки парика на висках. — Будешь приводить меня в чувство, когда я упаду в обморок после сеанса. Нюхательная соль в углу, розовая в маленьком флаконе, и не забудь открыть ее, чтобы все почуяли запах! — А Фрэнсис? — простодушно уточнил Чарли и на недоуменный взгляд мадам объяснил: — Вы не дали ей указаний. — Потому что девочка и так знает свою роль, — фыркнула та. — И не вздумай улыбаться, как умалишенный! У нас серьезный сеанс. На Чарли, впрочем, приказ не возымел мгновенного действия, и оставшиеся несколько минут, проведенные в дороге, Равид украдкой поглядывал на исполненное спокойной радости лицо, пытаясь зарядиться его уверенностью. Помогало едва-едва; но как только экипаж остановился, Чарли напоследок крепко и обнадеживающе сжал руку Равида и торопливо поднес костяшками к губам. Лишь затем он выбрался на улицу, и, лишь коснувшись обеими ногами мощеной дороги, разом посерьезнел, нахмурился и сжал губы чуть ли не в нитку. На высоком крыльце особняка Кэррингтонов, к которому подъехал их экипаж, у входной двери ждала их невысокая сухощавая женщина в темно-синем шерстяном платье и накинутом поверх него пальто — экономка, судя по дорогому, но поношенному наряду и манере держать себя с гордостью и статью, по-хозяйски. Лицо ее было исполнено недовольства и несло на себе следы недосыпа — очевидно, предыдущие сутки были для домочадцев исключительно суетливыми. Равида она окинула подозрительным и брезгливым взглядом, Чарли — настороженным; негативные эмоции, волнами исходящие от нее, казались почти физически ощутимыми. Лишь когда на улицу в сопровождении Фрэнсис выбралась во всем великолепии мадам Беатриче, лицо экономки немного просветлело. Мадам, в свою очередь, решительным шагом поспешила к крыльцу. — Ах, вы, должно быть, миссис Пакстон! — участия в голосе мадам было разлито столько, что даже младенец поставил бы ее искренность под сомнение. — Доброго вам утра, дорогая моя. Мадам Кэррингтон предупредила, что вы встретите нас. Она в курсе, что со мной господин Саари, доктор Галламор и мой помощник Фрэнсис, верно? — Все верно, мадам, вас уже ждут, — чопорно ответила миссис Пакстон и, церемонно подобрав юбки, прошла внутрь дома. — Следуйте за мной. Господа не держат лакеев в зимнем жилье, но Милли примет пальто у вас и… — Она еще раз окинула неприязненным взглядом Равида и Чарли. — Ваших спутников. В ярко освещенном просторном холле к ним подбежала юная, лишь немногим старше Фрэнсис, служанка. На ее лице не было ни капли беспокойства, и на Равида она уставилась с плохо скрываемым любопытством. Вручив ей за неимением пальто свой шарф, Равид отвернулся. Осознание того, что его кости в этом доме уже успели перемыть все, от хозяйки до кухонных девиц, едко обожгло изнутри. Он взглянул на пол, прослеживая древесные узоры на паркетных досках, и мгновением позже его лица невесомо коснулся едва уловимый ветерок. Эяли был рядом; теперь, вынырнув из нахлынувших переживаний, Равид ощущал его уверенность, поддержку и легкий азарт. Это обнадеживало, и спокойствие брата по каплям передавалось ему. — Еще унылее лицо, — не разжимая губ, процедила мадам Беатриче, проходя мимо него, и, шевельнув кистью, указала на лестницу, где на площадке уже появилась мадам Кэррингтон. Ее серое домашнее платье гармонично сочеталось с серым от недосыпа лицом, но глаза боевито сверкали. — Доброе утро, мадам Беатриче… и вам, господа, — церемонно произнесла она, спускаясь по лестнице. — Я надеюсь, вы все в добром здравии. — Милостью Божьей, все в порядке, — прокуренным голосом проворковала мадам и растянула подкрашенные губы в улыбке. — Доктор Галламор присмотрит за мной, если что-то пойдет не так. Пришлось пойти на некоторые жертвы… я не стала беспокоить своего доктора, чтоб не посвящать его в ваши семейные беды, сами понимаете. Надеюсь, все готово к обряду, как мы уговорились вчера? — Конечно, все подготовлено, как вы велели, — серьезно кивнула мадам Кэррингтон, нарочито не глядя ни на Равида, ни на Чарли. — Мой дорогой Пол также ждет нас. Пройдемте к нему в кабинет. По массивной деревянной лестнице, украшенной искусно резными перилами, они взошли на второй этаж. Пока Равид, замыкая шествие шаг в шаг с Фрэнсис, еще поднимался, мадам уже остановилась у тяжелых сдвоенных дверей и деликатно, но несколько нервно постучала; двери ей открыл, очевидно, ее супруг. Господин Кэррингтон, вероятно, был очень привлекателен в юности. Все в его внешности говорило об этом: и тонкие черты, и большие серые глаза, и похожие на пух светлые волосы. Но его красота, подобная крыльям бабочки-однодневки, к сегодняшнему дню давно увяла: высокий лоб теперь украшали внушительные залысины, изящное лицо было отмечено первыми морщинами, отчего черты его чуть оплыли, под глазами залегли болезненные тени. Рядом с супругой, высокой, статной, полногрудой, чья красота, похоже, вызревала и раскрывалась с возрастом, он смотрелся не слишком выгодно. Мелкая нервическая дрожь его также не красила. — Мой дорогой супруг, — мадам Кэррингтон махнула в его сторону рукой, и он трепетно прикоснулся губами к ее пальцам, — разреши представить тебе мадам Беатриче, которая любезно согласилась помочь с нашим несчастьем. И этих господ… — Она поджала губы и нахмурилась. — Кто-нибудь из них тебе знаком? Господин Кэррингтон коротко взглянул на Чарли, затем на Фрэнсис, прикрывшую за собой дверь под дружный разочарованный вздох служанок, и уставился на Равида. Краски окончательно покинули его лицо, а в глазах отразилось недоумение с долей узнавания. — Милая, я… — Он замялся, переводя взгляд на жену и обратно на Равида. — Этот господин имеет черты, немного сходные с сущностью, что пыталась меня искусить. Боже милостивый. Неужто я был проклят и теперь обречен видеть эти черты везде? — Вглядись внимательнее, мой дорогой, — с нажимом попросила мадам Кэррингтон. — Насколько сильно этот господин похож на ту тварь? От мужчины ощутимо повеяло страхом — так ярко, что у Равида на языке тотчас же появился неприятный гнилостный привкус. От неожиданности он скривился — и поймал одобрительный взгляд мадам Беатриче. — Не совсем, — робко покачал головой господин Кэррингтон. — Та сущность имела лицо такое… круглое, девическое. И другие глаза, светлые, и… этот господин холоден, а та… прости меня, Господи… Вся фигура была более округлая, приятная глазу. Бедра такие… Он замялся и умолк, отчаянно краснея, а его супруга подозрительным взглядом окинула Равида. — Попросите меня снять фута и обнажиться, чтобы узнать, округлы ли мои бедра? — делано скривился он. Мадам Кэррингтон задохнулась от возмущения и вскинулась было, чтобы ответить тирадой, но, наткнувшись на нервный и какой-то жалобный взгляд супруга, тут же остыла. — Ты уверен, муж мой, что не господин Саари являлся к тебе? — все еще строгим голосом спросила она. — Богом клянусь, что этого господина я вижу впервые! — воскликнул Кэррингтон, и от новой волны эмоций, плеснувшей от него, Равиду захотелось сплюнуть на дорогой тканый ковер на полу кабинета. Впрочем, если и радость с влюбленностью и вожделением этот мужчина выражал так же ярко, неудивительно, что Эяли избрал его своей пищей. Равид, прикрыв глаза, потянулся к брату и в ответ получил новое успокаивающее прикосновение к щеке. — Я думаю, можно окончить эту беседу, — решительно заявила мадам Беатриче и, бесцеремонно протиснувшись в центр кабинета, с вдохновенным видом воздела руки к потолку. — Я чувствую, что здесь подходящее место для обряда. Прошу, чтобы вы все разошлись по разным углам и освободили мне место. Фрэнсис, шкатулку. Мадам Кэррингтон, вы подготовили простыню? Повинуясь повелительному взгляду, Равид отступил и прижался спиной к стене между дверным косяком и книжным шкафом. По другую сторону от шкафа, все еще с саквояжем в руках, устроился Чарли, непривычно молчаливый и суровый; лишь внимательно всмотревшись в его напряженные, чуть подрагивающие плечи, Равид понял, что тот едва сдерживает смех. Он перевел взгляд на Кэррингтона, который торопливо уселся за свой рабочий стол, и его жену, которая, протянув мадам аккуратно сложенное полотно, устроилась подле стола, прислонившись к нему бедром. Из коридора послышались еле уловимые шорохи и возня, будто несколько человек сосредоточенно толкались, борясь за право прильнуть ухом к двери и послушать, что происходит в кабинете. — Фрэнсис, стели простыню на пол и рисуй разомкнутый малый круг, — велела мадам, приняв из рук девочки внушительную деревянную шкатулку. — Крови не нужно, будет достаточно угля. Моя дорогая мадам Кэррингтон, мне понадобится вещь, к которой привязался злокозненный дух. Содрогнувшись от упоминания крови, та бросила быстрый взгляд на мужа, который уже вынимал из манжет знакомые золотые запонки. — Носил п-при себе все утро, как вы и просили, — сказал он, волнуясь сильнее прежнего. Мадам сжала их между ладонями и закрыла глаза, густым басом бормоча себе под нос что-то неразборчивое. — Плохо носили, — бросила она наконец. — Отпечатка вашей души недостаточно для призыва, нужно нечто, что несет в себе более сильный образ… господин Саари, мне нужен ваш волос! Демонстративно сжав зубы, Равид сунул пальцы под ткань тюрбана, делая вид, что выдергивает волоски, и с нарочито суровым видом протянул в подставленную ладонь несколько ждавших своего часа нитей, пропитанных раствором селитры. — Теперь достаточно… — проскрипела мадам, состроив мученическое лицо. Из шкатулки появились на свет божий шелковый мешочек, пучок трав, собранных, судя по виду, на ближайшей обочине, и пара перьев — их любезно предоставил Чарли, ограбивший дохлого голубя с подоконника своей спальни. Все ингредиенты вместе с запонками отправились в мешочек, и тот мгновение спустя занял свое место в центре начерченного на простыне круга, украшенного по внешней стороне иудейскими буквами. Присмотревшись, Равид с трудом сдержал предательский смешок: буквы складывались в бесхитростное «Я хочу денег». — Теперь наступает самый важный этап. Вы все должны молчать. Как только я начну читать заклинание призыва, очистите ваше сознание. Любая мысль может привлечь к вам злокозненного духа, но наша задача — заманить его в круг, запереть и изгнать. И ни в коем случае не смотрите ему в глаза, чтоб не попасть под чары! — Последние слова она буквально прокричала. Воинственно глянув на супругов Кэррингтон, затем на Равида, мадам отступила к двери и, зажмурившись, начала истерически бормотать себе под нос. Слова, произносимые ею, показались знакомыми — Равид, вслушавшись, разобрал произнесенные с сильным акцентом арамейские слова «беспечные дураки», «высокая плата» и «как сложно быть лицедеем». Он вновь с трудом сдержал смех и потянулся к Эяли — более никто не мог придумать такое заклинание. Брат ответил сильным, едва выносимым нетерпением; повинуясь безмолвной просьбе, Равид настроился на нитки, пропитанные селитрой и все еще помнившие его прикосновение, и усилием воли придал им немного тепла. Мешочек задымился — сперва слабо, затем густо, белыми клубами. Запахло паленым пером; дымные клубы под сдавленное оханье мадам Кэррингтон стали крупнее и гуще, поднялись в человеческий рост. Равид старательно выдавил из себя пораженный вздох, его примеру последовал Чарли. Несколько секунд спустя дым развеялся, и на месте, где лежал мешочек, появился во всем блеске и великолепии Эяль. На этот раз его излюбленные юбки золотого шелка казались особенно тонкими, и ткань перетекала и играла, повинуясь легчайшим движениям бедер, то и дело приоткрывая ладные гладкие ноги. Золотые пояса один поверх другого маняще переливались, позвякивали золотые браслеты на руках; золотые цепочки, тонкие и потолще, обнимали его шею, спускались по груди, вплетались в длинные, до ягодиц, блестящие волосы. Не глядя ни на кого, кроме Кэррингтона, он трепетно взмахнул длинными ресницами, изогнул пухлые карминовые губы и дразняще поманил к себе рукой. Равид встряхнулся, истово надеясь, что грим прячет его вспыхнувшие щеки, и постарался изобразить праведное возмущение — сегодняшнее представление было не для него. — О могучий пленитель моего сердца, приди в мои объятия, вкуси сладчайший нектар моих ласк... — мелодично пропел брат, изящно огибая бедром угол стола. Кэррингтон, казалось, готов был лишиться чувств. Лицо его побагровело, в глазах поселился лихорадочный влюбленный блеск, а костяшки пальцев, которыми он сжимал край столешницы, побелели. Он дышал мелко и рвано, и его вожделение почти ощутимо заполнило комнату — даже Равид в своем углу, поморщившись, сделал несколько глотков густой кисло-сладкой эмоции. Братик же буквально упивался ею, откровенно красуясь и пленяя собой. Первой отмерла мадам Кэррингтон. На нее чары не действовали совершенно, и как только изначальный шок оставил ее, она обрушилась на «зловредного духа» со всей яростью женщины, на глазах которой творят зло с ее мужем. — Не тронь его, тварь! — отчаянно вскричала она и, подскочив к Эялю с другой стороны, попыталась схватить его за плечо и оттащить от стола, но пальцы ее прошли сквозь него, будто сквозь воду. — Ах ты дьявольское отродье! Эяль с нарочитым удивлением повернулся к ней, и женщина отпрянула, задыхаясь от возмущения. Брат же, оттолкнувшись бедром от стола, сделал шаг к ней, неуловимо меняясь. Золотые юбки, затуманившись на секунду, стали белыми шальварами, подпоясанными голубым кушаком, а на левом боку блеснул клинком ятаган. Длинные волосы растаяли, словно туман, открывая вмиг ставшие широкими и мощными плечи, на которых едва не лопалась по швам синяя бархатная жилетка. Крупные кольца кудрей доходили до мужественного подбородка с короткой черной бородкой, а над губами лихо завились усы. — О белые небеса и раскаленные пески! — густым баритоном пропел Эяль, протягивая руку к мадам Кэррингтон. — Какой райский оазис породил этот диковинный цветок? Прекрасная царица, повелительница моих дум, как ты красива, как великолепна! Позволь явить тебе всю силу моей любви!.. Мадам замерла. Глаза ее, еще недавно полыхающие гневом, подернулись томной поволокой. Полные губы приоткрылись с потрясенным коротким стоном; она раскраснелась и задышала чаще и мельче. Эяль, продолжая сыпать комплиментами, приблизился к ней на шаг, изображая, что хочет вжать ее в стену. — Господин Кэррингтон, дух заколдовал вашу жену! — стараясь звучать испуганно, воскликнул Равид, и мужчина наконец отмер. Он опять побагровел, теперь уже от гнева, и, оттолкнув в сторону кресло, спешно выбежал из-за стола. — Не тронь ее, чудовище! — срывающимся голосом крикнул он и, схватив жену за руку, дернул в сторону. Едва глаза мадам Кэррингтон прояснились, супруг закрыл ее собой, воинственно вскинув подбородок. — Только попробуй навредить моей жене! Но Эяль уже следовал сценарию дальше. Он повернулся к Равиду, будто бы на голос, и снова начал меняться: рост его уменьшился, плечи стали узкими и покатыми, а лицо округлилось, обрело девичьи черты. Тело, теперь крутобедрое и полногрудое, окутало дымкой, которая в мгновение ока превратилась в белое с золотом платье, трогательно закрывающее руки до запястий и шею под горло; длинные волосы и лицо укрыла полупрозрачная вуаль. — Ахув шели!.. — пропел женским голосом Эяль и поманил к себе. Равид, повинуясь заготовленному плану, шагнул следом, изобразил стеклянный взгляд и, взяв брата за руку, развернул, дабы Кэррингтон и его супруга тоже увидели его облик, женский и до крайности целомудренный — именно то, что пристало видеть в любовных фантазиях скромному ювелиру с Востока. — Господин Саари, берегитесь! — не своим голосом выкрикнул Чарли и, шагнув вперед, оттолкнул Равида обратно к стене. — Мадам, скорее завершайте заклятье, оно… — Он театрально оборвал фразу и замер как вкопанный, когда Эяль вновь начал менять внешность. — Я… не… В секунду чадра и платье превратились в ночную сорочку, длинную, до пят, но мокрую, будто владелица ее только вышла из озера. Полупрозрачная ткань обняла высокую грудь и крепкие бедра; волосы Эяля мелко завились и засияли медью, а на побледневшем лице рассыпались веснушки. — Любовь моя, — вздохнул он, глядя на Чарли, — идем со мной, стань королем моего озера… Чарли, казалось, даже не нужно было играть: при взгляде на девичьи груди, едва спрятанные под мокрой сорочкой, он покраснел самым натуральным образом и потерял дар речи. Но секунду спустя в глаза его вернулась ясность, и он, как было уговорено, попятился от победно наступающего Эяля. — Ведите тварь в круг! — пророкотала мадам, вновь воздев руки, но Чарли сделал вид, что не слышит ее. Зато повернулся к ней Эяль — и шагнул в ее сторону. Мадам Кэррингтон и ее муж ахнули. Неудивительно — через пару мгновений перед мадам стоял высокий, пожилой, абсолютно лысый мужчина в расстегнутом военном мундире. Длинный нос, черные глаза и тонкие губы делали его лицо совершенно непривлекательным по всем канонам человеческой красоты, но мадам так натурально изобразила изумление, недоверие и восторг, что даже Равид ей поверил. — Триче, — проскрипел Эяль, шагнув к ней и загадочно улыбаясь, — моя Тричина, моя ласточка! — Хавьер… — мадам выдавила из себя страстный полустон и старательно сползла по стене. Эяль сделал еще шаг и встал аккурат внутрь нарисованного круга. — Нет! Дух сейчас завладеет ею! — вскричал «отмерший» Чарли. — Фрэнсис, скорее закрывайте круг! Та метнулась Эялю под ноги и черкнула по простыне угольком, замыкая рисунок; в следующую же секунду внутри круга заклубился белый пар, а мадам Беатриче «ожила», часто дыша. — Ты не мой Хавьер, — тяжело дыша, процедила она, делая пассы в сторону Эяля, и тот, понемногу скрываясь в белой пелене, исказил лицо и зашипел на нее в ответ. — Убирайся из этого мира! Дым окрасился в голубой, затем в красный, и Эяль красиво, мелодично закричал, так громко, что задрожало витражное окно — а затем с громким свистом ветра исчез, и внутри круга не осталось даже следа дыма. — Все… Кончено… — драматично прошептала мадам и, закрыв глаза, окончательно съехала по стене вниз. Несколько мучительно долгих секунд никто не смел двигаться. Кэррингтоны, крепко обнявшись, неловко замерли, все еще глядя в опустевший круг; Чарли стоял у стола, закрыв лицо локтем; Фрэнсис сидела на полу, у границы круга, кроша между пальцами остаток уголька, а мадам Беатриче у стены старательно имитировала обморок. Равид, не сходя с места, потянулся к брату и в ответ ощутил взрыв неподдельного, чистого восторга от сыгранного представления. Эяли искрился силой, почерпнутой у несчастного Кэррингтона, и особого труда стоило не разулыбаться, поймав его настроение. На сей раз первым отмер Чарли. Он, подхватив саквояж, ранее брошенный к ногам, устремился к мадам. В руках его появился флакон с розовой солью; остро пахнуло аммониаком, и мадам с горестным стоном открыла глаза. Мадам Кэррингтон и ее супруг, ошеломленные, все никак не могли прийти в себя; Фрэнсис тем временем деловито скатывала простыню. — Быстрее, дитя, — коротко скомандовал Чарли. — Мадам пришла в чувства, нам надо усадить ее. Опомнившийся господин Кэррингтон выпустил жену из объятий и отошел за притаившимся в углу стулом для посетителей — немного пыльным, словно его не трогали не только посетители, но и прислуга. Вдвоем они с Чарли взгромоздили мадам на стул; та, на несколько мгновений уставившись в никуда, трагически прошептала: — Мой Хави… Хавьер. Кажется, только вчера он пел мне серенады под балконом и лазал в окно, как мальчишка. Но он ушел… И с тех пор я одна, в тоске по нему… Коварный и бесчестный дух нашел мое слабое место и едва не погубил меня. — Как вы, мадам? — Чарли деловито взял ее за запястье, будто считал пульс. — Ослабить ваш корсет? Нужно ли вам прилечь? — О нет, милый доктор Галламор, я в порядке, это всего лишь слабость и давние сердечные раны, — вздохнула та, искоса поглядывая на мадам Кэррингтон, чьи глаза подозрительно блеснули. — Прошу вас, сопроводите меня домой, я лягу в постель и предамся тоске. — Разумеется, моя дорогая, — участливо кивнул Чарли. — Господин Саари поможет мне доставить вас до экипажа. А вы, мадам Кэррингтон, — он поднял голову, и в голосе его пробежал холодок, — вам не кажется, что вы задолжали господину Саари извинения? — Ч… что? — та, растеряв к этому моменту уже всю надменность и злость. — Вы обвинили господина Саари, скромного благонравного человека и моего друга, в богопротивном преступлении, — отчеканил Чарли, заложив руки за спину и выпрямившись. — В котором он, как мы выяснили, абсолютно неповинен. Как добропорядочной женщине, вам стоит принести извинения, не находите? Мадам осмысляла его слова довольно долго; наконец господин Кэррингтон, трогательно обняв ее со спины, что-то шепнул ей на ухо, и она отмерла. — Вы правы, — несколько смущенно произнесла мадам. — Господин Саари, я приношу вам свои искренние извинения. Я надеюсь, вы сумеете понять первопричины моих поступков. Моя семья оказалась под угрозой, и ради ее спасения я была готова на все. — Я принимаю ваши извинения, — с нарочитой чопорностью ответил Равид и добавил, «оттаяв»: — Я понимаю вас. Семья свята. Окажись я на вашем месте — возможно, поступил бы так же. — Господь послал вам испытания, — неожиданно участливым голосом, все еще изображая слабость, сказала мадам. — А он не дает испытаний, кои мы не можем преодолеть. Вы с честью справились, и теперь вам стоит держаться друг за друга, как плющ держится за ствол древа… — Она закашлялась, явственно пряча смех. — Держитесь друг за друга, укрепляйте ваш союз, некогда засвидетельствованный перед Богом. А если пожелаете, я могу отдельно провести обряд по защите вашего дома от злых духов. — Дождавшись, пока Кэррингтоны, переглянувшись, разом закивают, она добавила: — А теперь давайте уладим оставшиеся формальности, и я отправлюсь к себе домой. Сегодня мое присутствие вам уже не требуется. Повинуясь кивку супруги, господин Кэррингтон извлек из ящика стола портмоне, и в изящный ридикюль мадам Беатриче перекочевала стофунтовая банкнота. Это денежное вливание придало жизненных сил, и с помощью Равида и Чарли мадам, старательно припадая на обе ноги, спустилась обратно в холл. — Желаю вам здравствовать, — она изобразила корявый книксен, протянула господину Кэррингтону руку для поцелуя, поправила манто, что поскучневшая Милли накинула ей на плечи, и с видом раненой утки из королевского пруда поковыляла на улицу. Равид и Чарли, наскоро попрощавшись со все еще ошеломленными и тихими Кэррингтонами, направились за ней. Следом из дома выскочила Фрэнсис с «магической» шкатулкой в охапке. — Дорогуша, открой-ка свой саквояж и дай мне оттуда серебряную фляжку, — деловито скомандовала мадам, едва экипаж, чей извозчик терпеливо ждал их все это время, тронулся и покатил обратно на Уолфрей. Чарли, также непривычно тихий, подал ей искомое, и она залихватски опрокинула в себя добрых полпинты алкоголя за раз. — Я уже могу выражать эмоции? — уточнил Чарли, когда мадам вернула ему фляжку, и, получив в ответ кивок… расхохотался. Он смеялся долго, пока не начал подхрипывать, и радость, исходящая от него, согревала Равида и перекликалась с восторгом, который он ощущал от Эяли немногим ранее. Мадам и Фрэнсис глядели на Чарли с недоумением и подозрением — похоже, не только Равид никогда не слышал, как Чарли смеется в голос. Неожиданно в салоне экипажа заиграл легкий ветерок, и на сиденье между Равидом и Чарли материализовался Эяль, все еще довольный, но с нахмуренным лицом. — Что так смешит тебя, некромант? Не мои ли наряды? — ворчливо спросил он. Вместо ответа Чарли, все еще улыбаясь, повернулся к нему, обхватил за плечи и коротко, но крепко поцеловал. — Простите меня, мой хороший, вы свернете мне шею и откусите нос позднее, — выпалил он в губы возмущенного и в то же время довольного Эяля, чуть задохнувшись. — Я хочу сказать вам спасибо. Никогда в жизни я не испытывал такого восторга, как там, в кабинете. Это было самое потрясающее приключение, в котором я участвовал. И это я вам говорю как человек, который участвовал в Эдинбургских гонках на горящих повозках с дерьмом, — торопливо добавил он, чем вверг обоих братьев в бессловесный шок. — Шотландцы, — фыркнула ничуть не впечатленная мадам. — Давай-ка мне фляжку еще раз, нечего добру пропадать. И да, сладкий, ты мой должник, помнишь? А ты, душечка, — она повернулась к Эялю, — иди ко мне работать? Будешь изображать зловредного духа. Клиенты повалят… Станешь питаться от них эмоциями, ну, и деньгами тоже буду платить. Ну? — Я веками пытался низвергнуть старого хозяина не для того, чтобы своей волей обрести нового, — возмущенно вскинулся тот. — Ну, как знаешь, я буду рада, — и мадам кокетливо подмигнула ему, вызвав еще одну бурю возмущений — впрочем, с облегчением ощутил Равид, прижав ворчащего брата к себе, большей частью деланых. У доходного дома их уже ждали. — Господин Саари! Мистер Чарльз! — Нейт, зубастый названный брат Йена Рихтера, едва не приплясывая, помахал им зажатым в руке листком бумаги. — Я вас уже заждался! Йен просил вам передать… — Здравствуй, Нейтан, — вежливо улыбнулся ему Чарли, подавая руку мадам Беатриче, выбирающейся из экипажа. — Йен наконец уладил все вопросы с похоронами? — Все готово, господин Чарльз! — радостно оскалился Нейт. — Похороны состоятся… а когда у вас ближайший выходной? — Сегодня, — не раздумывая ответил Чарли. — Следующий на третий день. — Значит, состоятся на третий день, — тем же радостным голосом продолжил Нейт. — Йен нашел для господина Саари описание, какие украшения нужны для покойного. Вот, держите, — он так резко сунул бумагу в руку Равида, что тот едва не отпрянул, ошеломленный энтузиазмом юноши. Он развернул листок и вчитался. Почерк у автора записки оказался мелкий и убористый, разбирать его прямо на улице не было никакого желания. Одно было ясно: кто бы ни составлял описание, сделано оно было на совесть, во всех подробностях. Эмоции, пережитые во время «обряда», утихли, оставив после себя некоторую опустошенность. Равид потянулся к вновь бестелесно витавшему рядом брату, чтоб зарядиться его умиротворением, а затем взглянул на Чарли, и тот понимающе коснулся его локтя. Оставалось лишь занять чем-то ум и руки — и для этого у него имелся длинный и обстоятельный заказ. — Пожалуй, я отправлюсь в лавку, — сказал он и, подражая Нейту, махнул листком. — У меня не так много времени, но я прошу передать Йену, что закончу все к сроку. — Если вам понадобится помощь, вы можете в любой момент позвать меня, — улыбнулся ему Чарли, и Равид вернул улыбку: — У меня есть пара дополнительных рук, чтобы помочь с украшениями, благодарю вас. И надеюсь, что вам больше не придется защищать мою честь от всяческих притязаний. Эяль обнадеживающе погладил его по щеке.

***

Чарли Эйфорическое настроение, охватившее Чарли, стойко держалось весь день, не желая угасать. Казалось, кровь в жилах превратилась в игристое вино, бурлящее от легчайшей встряски. К счастью, восторг уже не стремился вырваться наружу неприлично громким смехом, но улыбка не сходила с его лица еще долго — даже когда пришло время отправляться по запланированным делам. Прохожие на улицах отходили от него даже быстрее обычного или отворачивались, как от умалишенного, но и это не портило настрой. Мясник, господин Менч, был человеком более флегматичным и привыкшим к странностям, а потому лишь спросил, какова причина такой бурной радости — внезапное наследство или, к примеру, решение расстаться с прекрасной холостяцкой порой. Чарли рассеянно ответил, что ни одна женщина на этой бренной земле не заслужила такого несчастья, как муж-некромант, и никто из его родни, ближней и дальней, не глуп настолько, чтоб осчастливить его наследством. Это был безопасный, давно заготовленный и опробованный ответ, после которого люди обычно теряли интерес к его жизни — а большего им знать и не требовалось. Объяснить, отчего так поет сердце и улыбка не сходит с лица, Чарли не сумел бы, даже если бы пожелал. Для осмысления фантастического представления, произошедшего утром в доме Кэррингтонов, нужно было, как Равиду накануне, посидеть в тишине и обдумать. Он знал, конечно же, сценарий, который Эяль и Майкл придумали для обряда, но самые превращения стали для него сюрпризом. Казалось бы, всю жизнь Чарли жил, творя магию или видя, как ее творят другие, и она давно стала чем-то обыденным, однако сегодня, глядя на ошеломляющие, изумительные перевоплощения Эяля, он почувствовал себя обыкновенным подростком, впервые увидевшим колдовство. Умом он понимал, что уже сталкивался с подобным, когда Эяль притворялся Равидом или стремился устрашить его — но три совершенно новых облика повергли его в изумление. Молодой воин и скромная красавица в чадре, словно сошедшие с восточных гравюр, что Чарли видел в книгах у дедушки, были настолько прекрасны, что хотелось увидеть их снова, чтобы полюбоваться подольше. А затем, к стыду своему, он в самом деле купился на иллюзию, которую Эяль заготовил для него — то ли из-за чар, то ли из-за любезно подставленной для любования фигуры, едва прикрытой полупрозрачным мокрым хлопком ночной рубашки. Чарли бессчетное множество раз бесстрастно осматривал обнаженные женские тела в мортуарии и думал, что до конца дней будет смотреть на них лишь как на рабочий материал — и потому, пусть он и знал, что перед ним Эяль обернется девушкой, не ожидал поднявшегося в душе трепета. Мастерство, с которым прекрасный суккуб менялся, подстраиваясь под желания жертвы или под заранее обговоренные образы, поразило его гораздо сильнее, чем ранее все воздушные вихри, порожденные его гневом — в конце концов, в стихийной магии не было ничего необычного и таинственного. Немалый вклад в настроение Чарли вносило и знание, что Эяль более не гневается на него за все мыслимые и немыслимые прегрешения. Пусть высказал он это по-своему, с неизменными подозрениями и ворчливостью, но и это радовало безмерно. Слова, что с ним, юным пока еще некромантом, можно иметь дело, звучали как благословение, как разрешение общаться с обоими братьями — и в голове Чарли уже роились поводы для новых встреч. Похороны кентавра и ужин у Йена казались первостепенными и ближайшими; позже можно было заказать у Равида запонки или инкрустацию крышки часов для дедушки, а то и просто напроситься в гости со сладостями — восточными, которые так любил Эяль, или даже своими родными. При одной мысли о том, как он станет рассказывать братьям, к примеру, про трайфл «Поддатый помещик», Чарли едва не рассмеялся вновь. А еще стоило придумать новые идеи, как оказаться с ними в одной постели; Чарли знал, что воспоминания о прошедшей ночи будут греть его очень долго, пусть тогда и не случилось ничего непристойного. Тонкий колдовской запах медового цветущего клевера, который он вдыхал, прижавшись к волосам Эяля, казалось, окружал его до сих пор — а может, ему только мерещилось; или же сам Эяль незримо появлялся рядом, проверяя, не творит ли Чарли какое-нибудь зло. Домой он вернулся в седьмом часу пополудни, когда на улице окончательно стемнело. Разложил продукты в буфет и ящик-ледник, убрал на место чистые рубашки и уже намеревался заварить себе чаю и наконец приступить к обеду, когда в окно громко и требовательно постучали. — Ну наконец-то, — ворчливо каркнул вместо приветствия переминающийся с ноги на ногу Дэнни, когда Чарли распахнул окно. — Где тебя черти носят, Галламор? Я тут чуть не примерз! — Добрый вечер, — вежливо кивнул Чарли и жестом пригласил его внутрь. — Вы ко мне с корреспонденцией или в гости? — По делу, — буркнут тот, встряхнувшись. — Твой друг-доктор говорит, что ты умеешь замораживать чарами. Не врет? — Если вы о Генри, то он никогда не врет, — покачал головой Чарли. Хорошее настроение медленно истаяло — Дэнни показался ему особенно нервным и тревожным — совсем как накануне утром, когда говорил о болезни жены. — Что случилось? — Нужна твоя помощь, собирайся и беги к этому своему, — казалось, тот уже готов был сорваться с подоконника и улететь. — И быстрее, я и так тут уже час жду тебя, пока они там… — Он умолк, нахмурился и звучно скрипнул зубами. — Конечно, дорогой мой, я сейчас. Летите обратно и сообщите, что я прибуду как можно скорее, — начал он, но не успел договорить — Дэнни резко взлетел, звучно царапнув когтями по железному листу подоконника, и в несколько секунд скрылся между крыш. Чарли забеспокоился еще сильнее. Дэнни при всем беспокойстве был подозрительно немногословен, и оставалось лишь догадываться, что послужило причиной — не то его супруге стало хуже и потребовалось обезболивание, не то Генри, сам того не зная, стал тянуть из нее жизненные силы. Решив разобраться с этим по ходу дела, Чарли вновь накинул пальто и поспешил на улицу. Полчаса спустя он уже стучал в парадную дверь врачебного кабинета. Дверь ему открыл сам Генри; он был немного взволнован, но беспокойства на его лице не наблюдалось. — Здравствуй, друг мой, я так благодарен, что ты пришел, — радостно воскликнул он, пропуская Чарли внутрь. — Проходи в смотровую, пожалуйста. — Что-то случилось? — Чарли поймал его за рукав и заглянул в глаза. — Когда Дэнни вызывал меня, он был весьма встревожен. — Что ты, все в порядке, — безмятежно отозвался тот, пожав плечами. — Дэниел всего лишь чрезмерно эмоционален. Я проводил осмотр крыла его прекрасной пассии, но не мог продолжить из-за сильных болезненных ощущений. Проводить полную анестезию в его случае нет резона, а применить местную я не могу, кокаин хумаюнам противопоказан. Тогда я вспомнил о твоих талантах и понадеялся, что ты найдешь время помочь. — Хумаюнам? — переспросил Чарли, выдыхая с облегчением. — Я думал, супруга Дэнни — алкион, как и он сам. Конечно, он описывал ее как крупную птицу, но я грешил на диморфизм. — Нет, что ты, у алкионов нет диморфизма, — авторитетно объяснил Генри, ступая по неширокому темному коридору в смотровую комнату. — Тут... Как бы это сказать... Межвидовой брак. Ты сам увидишь. Прошу, проходи. В первый миг Чарли показалось, что друг сменил смотровую: прежде она была широкой и просторной, а теперь выглядела тесной и вдобавок темной. Лишь несколько секунд спустя он понял, что попался на обман зрения: комната не изменилась, но в середине ее, визуально занимая собой все пространство, сидела… очевидно, Шахри. Дэнни не слукавил, описывая свою супругу как крупную птицу: уже сейчас ростом она была с Чарли, и представить, какой высоты она достигнет, выпрямившись, не представлялось возможным. Черные перья на бедрах и крыльях под электрическим светом отливали медью, удивительно гармонично сочетаясь с золотистой кожей и смоляно-черными волосами. Перья чуть светлели к кончикам, а с внутренней стороны крыла были почти молочными. Левое крыло Шахри держала на отлете, и кончики маховых перьев касались дальней стены комнаты; вместо сформированной кисти руки, как у алкионов, на сгибе крыла обнаружился лишь один отдельный палец с крупным загнутым когтем. Ноги ее отличались от наполовину человеческих ног ее мужа — целиком, от мощных бедер и до изящных когтистых лап, покрытых темно-серой кожей. Более всего они напоминали куриные, но это сравнение Чарли решил оставить при себе и ни в коем случае не высказывать. Затейливую прическу украшал убор из нескольких тонких цепочек, очень похожим на тот, что вплетал в волосы Эяль. Золотом была расшита и жилетка, обнимающая изящный торс без намека на дамские прелести и подвязанная поясом в тон. Чарли с сомнением вгляделся в лицо Шахри, гладкое, миловидное, с чертами, свойственными уроженцам Ближнего Востока; темные глаза с поволокой, гладкие густые брови, маленький рот и капризно изогнутые губы придавали ему томный вид и неуловимое сходство с Равидом и Эялем. Быть может, схожесть эта затмила разум Чарли, но лицо супруги Дэнни показалось ему скорее мужским, чем девическим. — Явился, — ворчливо раздалось из-за спины Шахри, и Дэнни, поднырнув под крылом супруги, встал между нею и Чарли. — Что ты пялишься? — Я… прошу прощения, — Чарли тряхнул головой, — просто… залюбовался. Вы были правы, Дэнни, я никогда не видел такой большой и красивой птицы. Услышав эти слова, та издала польщенный гортанный вздох, и глаза ее затуманились сильнее, но Дэнни слова не проняли. — Я вижу, что ты высматриваешь, — буркнул он, порываясь распахнуть крылья и закрыть Шахри от взглядов. — У вас в салоне мужик сидит, переодетый в старуху, а ты на мою жену удивляешься? — Подождите, я не… — Чарли осекся, сложив два и два: пьяные оговорки Дэнни, путавшего местоимения, наметанный глаз, обнаруживший Майкла под гримом мадам Беатриче, мужское лицо и отсутствие груди у Шахри. — Дэнни, так ваша супруга — самец? — Не бойся, славный мальчик. Оставь беседы обо мне, будто меня здесь нет, лучше воздай похвалу тому, что пленяет твой глаз, — ласковым грудным тенором проворковала — проворковал — Шахри, сделав шаг вперед и с шорохом обняв здоровым крылом задохнувшегося от возмущения супруга. Мощные когти, длинные и отполированные, звучно цокнули по паркету. — Я прошу извинений, — Чарли несколько смущенно сделал короткий поклон и хотел машинально протянуть ладонь, чтобы принять руку для поцелуя, но одернул себя. — От Дэнни я слышал о вашей красоте и стати, но поверьте, никакими словами не описать то, что я вижу перед собой. Вы ослепительны… — Он осекся, лихорадочно соображая, уместно ли называть Шахри «мадам». — Простите мою грубость, но я не знаю, как к вам обращаться. — Шахрияр, — с кокетливой улыбкой ответил тот, наклонив голову так, что блеснули в ушах длинные тонкие серьги. — Тебе я дозволяю звать меня Шахри. Вероятно, сомнения все еще не покинули лицо Чарли, оттого Дэнни, пригревшийся было под крылом, выбрался на свободу и хмуро уставился на него. — Удивляется тут, — пробурчал он, вновь пытаясь — возможно, неосознанно — встать между Чарли и Шахри. — Сам же бегаешь за этим мрачным индусом с пятого этажа, что теперь лицемеришь? — Он помолчал и сварливо добавил: — За двумя… индусами... Чарли похолодел. Дэнни так буднично делился, что знает о его не одобряемой в обществе личной жизни, что невольно в голову закрались мысли, обладает ли такой информацией кто-то еще, кто может использовать ее против них. — Прошу прощения, с чего вы взяли? — стараясь сохранять ровный голос, спросил он. — Шторы надо по вечерам закрывать! — сварливо выпалил Дэнни. — Или по утрам. Скажи спасибо, что живешь не на первом этаже, а то уже весь город знал бы, кого ты к себе водишь… Мне, как понимаешь, плевать. — Не сердись, драгоценный, — Шахри вновь обнял бурчащего супруга крылом и увлек к себе под бок. То ли крыло обладало немалой силой, то ли Дэнни не сопротивлялся, но, так или иначе, послушно прижался к его груди и замолк. — И как же называть тебя, юный незнакомец? — Я Чарльз Галламор, — торопливо ответил Чарли и тряхнул головой: ласково улыбающийся Шахри еще сильнее напоминал Эяля, когда тот обнимал брата, и эта неожиданная схожесть вводила в оторопь. — Я друг Генри, вашего доктора… — И сейчас будет помогать мне лечить ваше крыло, мой дорогой! — раздался от дверей голос Генри. — Идем, я покажу, что нужно делать. Дэниел, прошу вас отойти в сторону. Если будет необходимость, я вас позову. Оглянувшись, Чарли увидел на лице друга знакомое радостно-влюбленное выражение — разбавленное, впрочем, на порядок. Похоже, тот тоже заметил сходство Шахри с близнецами — или, может, у него появился любимый типаж внешности. Генри, впрочем, более ничем не выдавал своего любования — хотя его лицо заметил, похоже, и Дэнни, который, снова выбравшись из-под крыла супруга, вдруг напрягся сильнее, нахмурился и снова тихо скрипнул зубами. Чарли недоумевающе взглянул на него, но затем осознал: так проявлялась его ревность. Дэнни, в отличие от него самого, не знал, что Генри страдает вовсе не по его «жене». При мысли о тайной влюбленности друга Чарли вспомнил вдруг разговоры Равида с Эялем, подслушанные в полусне в мастерской. Генри, вольно или невольно, вытягивал силы только из одного близнеца — и именно его, к несчастью, посчитал объектом своей влюбленности. Было очевидно, что двумя походами в лавку он не ограничится, но Равид в его присутствии был в самой настоящей опасности; следовало во что бы то ни стало переключить внимание и влюбленность Генри. Как это сделать, Чарли пока не знал, но мысли его уже лихорадочно закрутились. Тот, однако, не подозревал ни о его размышлениях, ни даже о том, что Чарли знаком с его тайным объектом страсти…и даже ближе, чем было приемлемо в обществе. Сейчас весь ум Генри занимал пациент и его проблема; жестом пригласив Чарли следовать за собой, он встал за спиной Шахри и очертил больное крыло в воздухе. — По описанию симптомы напоминают давний вывих с повреждением сустава, — сказал он. — Чарли, правую вот сюда, к плечевому суставу, но не касайся его. Левую вниз, к локтевому. Благодарю. — Он дождался, пока Чарли разместит руки и сосредоточится на леденящих чарах, и продолжил: — К сожалению, я не мог провести осмотр из-за болевых ощущений во всем крыле и не могу сказать, какой из суставов пострадал. Как только боль немного ослабеет от холода, я смогу сказать наверняка и приступить к фиксации. Шахрияр, расскажите, если не секрет, как и когда вы получили это повреждение? Чарли поднял взгляд на Дэнни: тот напрягся еще сильнее, и в глазах его отразились явно болезненные воспоминания. Он, казалось, готов был рассказывать вместо Шахри, но тот остановил его мягким взмахом крыла. — То было года три назад, а может, более, — напевно начал он, приосанившись. — Путь наш был долгим и нелегким, и простирался он над белыми песками побережья Сарматского океана. За этими берегами, под изломанными крыльями сапфировых сосен мы нашли ночлег в непогоду, и Дани спал в моих объятиях, пока гроза властвовала над водами. Мы пробудились лишь к закату, проводив солнце... — Давай об этом в другой раз, — перебил его Дэнни, судорожно вдохнув. — Его пытались подстрелить браконьеры. — Я… — Шахри печально шевельнул крылом. — Неловко увернулся в воздухе... Затем почувствовал резкую боль в крыле... И больше не мог лететь. — Это был не выстрел, мы потом проверили, — уточнил его супруг. — Дальше путешествовали морем, — Шахри скорбно опустил глаза. — Я неделю старался не двигать крылом, и боль прошла. Затем появилась снова. — Долгий срок, — задумчиво пробормотал Генри, когда он замолк. — Предположительно вам не хватило времени на заживление, и при активном движении травма вернулась. Это, к сожалению, очень скверно, мой дорогой Шахрияр… Сустав мог необратимо повредиться. Кроме того, есть угроза воспалительного процесса. После осмотра крыла нам будет необходимо измерить температуру вашего тела, чтобы узнать, так ли это. — Градусник в рот? — все еще мрачно переспросил Дэнни. — Это возможный способ, но не точный, — Генри взглянул на него, затем вновь на Шахри и неожиданно смутился. — Специалисты сходятся во мнении, что для ваших видов измерение будет наиболее правильным, если производить измерения ректально. То есть в случае вашего супруга, градусник придется поместить в его… Договорить он не успел. Дэнни, издав отчаянный вопль, распахнул крылья и в один миг взлетел к потолку. Чарли инстинктивно пригнулся, дернул за собой Генри — и не зря: в воздухе свистнули смертоносные когти, и Дэнни камнем кинулся туда, где тот стоял еще секунду назад. — Ублюдок! Извращенец чертов! — выкрикнул он, вхолостую щелкнув в воздухе когтями, и поднялся для новой атаки. — Только попробуй! Дотронешься хоть пальцем до хвоста моей жены, я тебе самому этот градусник!.. Не дожидаясь новой атаки, Генри вдруг вырвал рукав из хватки Чарли, с неожиданной для его комплекции прытью поднырнул под крылом Шахри и буквально выкатился в коридор. Звучно хлопнула дверь расположенного по соседству чулана; Дэнни, выругавшись, метнулся на звук. — Я прошу прощения, — Чарли поднялся с пола, отряхнул колени и руки, вслушиваясь. Из коридора доносились разъяренное шипение, шорохи, затем — глухие удары в дверь. — Может, вам стоит унять вашего супруга? Он как-то чересчур агрессивно реагирует на тривиальную процедуру. — Дани защищает мою честь, — полным неприкрытого восторга голосом курлыкнул Шахри. — О, юный Чарльз, знал бы ты, как это прекрасно, когда благородный супруг вступается за твое доброе имя. Нет более искреннего проявления любви и привязанности, чем желание защищать. — Но это бессмысленная агрессия, — возразил Чарли. — Нельзя за сказанные без злого умысла слова пытаться убить человека. В голове его мелькнула мысль, что над Генри, должно быть, довлело проклятье, которое к каждой влюбленности его притягивало неприятности — или безвременные смерти жен, или, как теперь, нападки ревнивых птиц. Иначе никак не удавалось объяснить, почему подобные казусы происходили с таким безобидным и добросердечным человеком, как он. — Дани не станет его убивать, просто испугает и спустит пар, — беспечно ответил Шахри, выглядывая в коридор. — Сердце мое, что ты делаешь? Зачем тебе кочерга? — Ищу, из чего можно сделать рычаг, — бросил в ответ Дэнни. — Достану этого ублюдка из чулана. — Мне кажется, это слишком сурово. — Чарли с беспокойством отодвинул крыло Шахри, осторожно коснувшись упругих прохладных перьев, и тоже высунулся из смотровой. — Мой дорогой, зачем вы нападаете на моего друга? — Твой друг сначала пялился на мою жену, а затем полез со своими!.. Намерениями, — прошипел Дэнни. Кочергу он уже отбросил и теперь с нехорошим видом примеривался к декоративной планке на стене. — Кто вообще сует градусники в зад, скажи мне, Галламор? — Да кто угодно, — Чарли развел руками. — Проверенный и точный метод. Я сам проделываю это на регулярной основе со своими покойными. В нем нет ничего предосудительного. — Если вас не устраивает, то мы, конечно, можем обойтись пероральным методом! — воскликнул из-за двери чулана Генри. — Ну уж нет! — Дэнни резко махнул крылом, и кончики перьев резко прошуршали по стене. — Во рту моей жены не будет того, что побывало в чьей-то заднице! — Дани, сердце мое, ты уверен? — неожиданно негромко рассмеялся Шахри, хитро глядя на супруга. Тот ответил недоумевающим взглядом, но тут же замолк и будто бы сдулся; плечи его опустились, и он почти смущенно потеребил когтистыми руками край суконной жилетки. — Ладно, — буркнул он, обернувшись к двери чулана. — Но ты дашь мне свой градусник, и я сам все сделаю, а потом скажу тебе, ясно? — Боюсь, это уже будет не медицина, — с многозначительным намеком улыбнулся Шахри и ласково погладил супруга по лицу кончиками маховых перьев. Чарли, за пару секунд осознав, в чем был намек, отчаянно вспыхнул — в голове сами собой расцвели воспоминания о том, как он сам вызвался пользовать Равида заживляющей повреждения мазью — произошедшее в тот вечер тоже невозможно было назвать лечением. — Хорошо, я согласен! — раздалось из-за двери. — Теперь вы не будете пытаться меня убить? — Не буду, выходи, — проворчал Дэнни и вернулся к Шахри в смотровую, ссутулившийся, нахохленный и недовольный. — Лечи крыло уже. Несколько секунд спустя, когда он скрылся из коридора, дверь чулана приоткрылась, и Генри опасливо выглянул наружу. — Уже можно? — шепнул он и, дождавшись кивка Чарли, выбрался целиком. — Ох уж эти русские… Ни от кого за всю жизнь не было таких проблем. — Даже от ирландцев? — так же тихо усмехнулся Чарли и, наткнувшись на бесконечно огорченный взгляд друга, добавил: — Прошу прощения. Мои пациенты исключительно тихие, и я не могу понять твоего опыта. — Но я ведь не сделал ничего дурного! — с отчаянием в голосе шепнул Генри. — И почему Дэниел укорял меня за взгляды? Я, может, полюбовался Шахрияром раз или два, но лишь потому, что он напомнил мне… кое-кого. Чарли понимающе улыбнулся: если во взгляде друга мелькнула хотя бы малая толика того восторга, с которым тот рассказывал о своем таинственном увлечении накануне, неудивительно, что Дэнни взбеленился. К нему вдруг пришло осознание, что Генри все это время романтически притязал на того — на тех, — к кому сам Чарли питал трепетные чувства; должно ли было ему тоже так ярко проявлять ревность, как это делал Дэнни? Никакого желания к этому он не испытывал. В конце концов, близнецы, существа гораздо более взрослые, чем они все, вместе взятые, сами могли разобраться, кому ответить благосклонностью — и Генри не был у них в фаворе. Единственное, что все еще терзало — это беспокойство, как бы друг своими талантами не навредил Равиду вновь, и острое желание сделать с этим что-то, но так, чтобы не сделать худо никому из них. План действий не желал рождаться в голове, и Чарли решил понадеяться на импровизацию. — У Шахри очень яркие черты лица, — медленно кивнул он, соображая, что сказать дальше. — Для тех, кто ведет свой род с Ближнего Востока, они свойственны. Наш общий знакомый, господин Равид Саари, ювелир из лавки на Бломстранд, тоже чем-то похож на него, не находишь? — Господин Саари? — Генри старался звучать спокойно, но лицо его побелело, а на лбу выступила испарина. — Ты тоже его знаешь? — Мы квартируем в одном доходном доме, — объяснил Чарли, стараясь звучать обнадеживающе. — К нему, кстати, недавно приехал брат. Они близнецы, но по характеру совершенно разные. Генри ничего не ответил; в глазах его отразилось непонимание, и Чарли посчитал это приглашением продолжать. — Равид очень строг и скромен, буквально воплощение целомудрия и аскезы, — он закусил губу, прогоняя из головы некстати возникшие непристойные воспоминания, противоречившие описанию. — Эяль, его брат, совершенно иной. Само очарование, создание с безмерной живостью. Порывистый, общительный — словом, полная противоположность. Он, как бы это выразить… как Шахри, только вдвое меньше. Теперь во взгляде Генри читалась настоящая паника, и Чарли встревожился, не сказал ли чего-то плохого. — Чарли, друг мой, — едва слышно зашептал тот, схватив его за рукав. — Кажется, я в незнании своем совершил ужасное! Я… Когда я был в лавке господина Саари, я спутал его с братом и наговорил… Боже, ты не захочешь знать, о чем! Ты возненавидишь меня. — Дорогой мой, я не духовник, мне не нужно исповедоваться, — стараясь звучать успокаивающе, Чарли похлопал его по руке. — Поверь, что бы ты ни сказал тогда, я буду считать тебя своим другом. — Я оскорбил уважаемого благочестивого человека, — выдохнул тот, отведя глаза. — Я не знаю, что теперь делать. — Послушай, мне кажется, Равид и сам понял, что случилась ошибка, — Чарли наклонил голову, чтобы взглянуть ему в глаза. — Думаю, он не станет сердиться на тебя за незнание. Не кори себя. — Я очень надеюсь, — вздохнул Генри, с сомнением покачав головой, и развернулся к дверям смотровой. — Идем, нужно закончить с вывихом. Лишь когда он, немного успокоившись и вновь сосредоточившись, зашел внутрь, Чарли, оставшийся в коридоре один, осознал, что в порыве экспромта рассказал о существовании Эяля, не посоветовавшись с его братом и не испросив разрешения. Это означало, что впереди вновь ждал серьезный разговор, а то и не один; впрочем, Чарли всегда с особой ловкостью все портил, желая помочь, и сегодняшний день не стал исключением. Повинуясь указаниям Генри, он вновь принялся зачаровывать больное крыло Шахри. Тот стоял неподвижно и, казалось, даже не дышал. Дэнни напряженным взглядом следил то за ним, то за молчаливым сосредоточенным Генри, который, протерев руки платком, вымоченном в винном спирте, начал медленно и осторожно прощупывать плечевой сустав. — Странно… — пробормотал он пару минут спустя. — Очень странно. Позвольте взглянуть на ваш локоть. С каждой секундой лицо его становилось все более озадаченным. — Удивительно, но я не замечаю никаких аномалий, — сообщил он, осмотрев локоть и перейдя к запястью. — Никаких припухлостей, смещений, костных мозолей. Возможно, я ошибаюсь. С вашего разрешения я сравню с суставами здорового крыла. Как ваша боль? Было ли хуже во время осмотра? Шахри обернулся к нему, чуть побледневший, с нервной слабой улыбкой на губах: — Сейчас немного легче, благодарю вас. Двигать крылом все еще больно. — Постарайтесь пока поменьше шевелиться, — посоветовал Генри. — Постарайтесь поменьше щупать мою жену, — огрызнулся молчащий до этого Дэнни, с плохо скрываемой тревогой глядя на Шахри. — Я делаю это исключительно с целью выяснить причину боли, — полным терпения голосом объяснил Генри. — Мне нужно найти, какой сустав поврежден и вызывает боль, чтобы вправить и зафиксировать его. Еще пару минут спустя, на два раза осмотрев суставы, он отступил на шаг, сосредоточенно кусая губу. — Чарли, можешь убирать руки, длительное воздействие твоих чар не принесет пользы, — рассеянно сказал он, махнув рукой, и Чарли отступил, с облегчением опуская руки. — Я совершенно ничего не понимаю. На обоих крыльях суставы абсолютно идентичны, если смещение и было, то оно давно исцелилось. Шахрияр, ответьте мне на такой вопрос: когда я клал руку конкретно на ваши суставы, вы испытывали боль от нажатия? — Нет, — немного неуверенно ответил тот. — Только от движения. — В таком случае, полагаю, проблема кроется не в вывихах. — Генри хлопнул ладонями по бедрам и стремительным шагом направился к шкафу с книгами, откуда вытащил разом два фолианта. Устроив их один над другим на столе, он, ничего более не говоря, принялся за чтение. Прошла минута, другая… Пять минут. — Ну? — нетерпеливо выпалил Дэнни, чуть не подпрыгнув. — Что ты там ищешь? Может, у меня тут жена при смерти, что ты так медленно? — Не преувеличивайте, Дэниел, и имейте терпение, — пробормотал Генри, вчитываясь то в одну книгу, то в другую. — Я что-то упускаю, но это и неудивительно. Понимаете ли, сирины в анатомии своей максимально близки к птицам, начиная от скелета и заканчивая способностью откладывать яйца, а вы, алкионы, гораздо ближе к людям. Основа скелета, развитие мозга, вы млекопитающие, в конце концов. Хумаюны же по строению своему представляют собой нечто среднее, и для того, чтобы выяснить причину недуга, который поразил Шахрияра, мне нужно учитывать это и обращаться сразу к двум справочникам. И ради Бога, перестаньте звать его женой, он же мужчина!.. Оставьте эти пошлые прозвища развращенным юношам из закрытых салонов. — Видишь ли, доктор, если я назову его мужем, мы с ним по вашим законам полетим прямиком в тюрьму, — недобро осклабился Дэнни, сверкнув глазами. — Так что потерпи мой плохой английский. Я же терплю. Генри вздохнул, но не ответил — в этих словах был резон. Еще несколько минут спустя он решительно захлопнул обе книги и вновь подошел к Шахри со спины. Вид у него был решительный. — Мне нужно, чтобы вы сняли жилет, — попросил он и взглянул на Дэнни: — Вы можете помочь вашему… супругу? Не дожидаясь его, Шахри, ловко орудуя когтем здорового крыла, развязал пояс. Дэнни, скрипя зубами и бормоча себе под нос что-то неразборчивое и наверняка ругательное, помог ему распустить завязки с боков и снял жакет. Чарли, пользуясь тем, что о нем все будто позабыли, отошел в сторону, чтобы незаметно и безбоязненно разглядеть строение туловища хумаюна. Оно в самом деле напоминало искусный гибрид между человеком и птицей, скроенный гораздо изящнее, чем многие другие полулюди. Оперение его начиналось на груди, под мечевидным отростком, и спускалось по животу, постепенно густея и темнея. По краю его составляли отдельные маленькие перышки, напомнившие Чарли его собственные редкие чешуйки на плечах. Грудь и бока Шахри были обнажены, как, вероятно, и спина ниже лопаток; на плечах у основания шеи также начинались мелкие перышки, перетекающие постепенно в гладкое ровное оперение крыльев. В это время Генри, сопровождаемый орлиным взглядом Дэнни, сосредоточенно прощупывал позвонки Шахри — один за другим, начиная от шеи. Он спустился, по прикидкам Чарли, почти до начала грудного отдела, когда Шахри вдруг напрягся и тонко, болезненно вскрикнул; в эту же секунду стало понятно, что именно так долго не мог найти друг. — Попался, голубчик! — тот обрадованно потер руки, еще раз промассировал ту же область, невзирая на короткие всхлипы Шахри и протестующую ругань его супруга. — Потерпите немного, дорогой мой, сейчас должно стать легче. У вас все в порядке с суставами, а боль вам причиняет защемление нерва. Сейчас я сниму вам основные неприятные ощущения… и нет, Дэниел, я не щупаю, я осуществляю лечебный массаж! — Значит, все не так страшно, как казалось, — обрадовавшись, подал голос Чарли. — В таком случае я больше не нужен здесь и могу возвращаться к себе? — Нет! — чуть громче нужного воскликнул Генри, бросив опасливый взгляд на Дэнни, затем на когти на его лапах. — Чарли, я прошу тебя остаться. На ужин… и на всякий случай.

***

Дэнни и Шахрияр отбыли домой спустя еще полчаса — и, по мнению Чарли, довольно поспешно. Осчастливленный Шахри, не ощущая боли после массажа, неожиданно показал себя существом кокетливым и томным, еще больше напомнив Эяля, и его ревнивый супруг, заметив это, не стал даже дослушивать врачебные рекомендации. — Прилечу завтра и все узнаю, — коротко пообещал он уже у дверей, помогая все еще не способному лететь Шахри накинуть длинный, до пола, шерстяной плащ. По размеру это одеяние более напоминало театральный занавес, зато под ним успешно прятались и крылья, и лапы, и даже выглядывающие кончики рулевых перьев хвоста казались изысканной оборкой на юбке. Теперь нечеловеческую природу выдавал только высокий рост — когда Шахри выпрямился, Чарли с некоторым трепетом обнаружил, что едва достает ему до груди; Дэнни и вовсе казался против рослого супруга воробьем. С некоторым удивлением Чарли отметил, что ни на Дэнни, ни на Шахри не подействовали способности Генри: их не покинули силы, на лицах не отразилось ни следа головной боли или усталости. Сам Чарли же, пусть и провел это время в относительном безделье, ощущал себя порядочно вымотанным, да и голод атаковал его в этот раз особенно остро. Оттого он не стал задумываться над природой сил, посредством которых друг тянул из окружающих энергию — не хватало еще заработать вдобавок головную боль. Проводив пернатое семейство, Генри вновь пришел в состояние радостного предвкушения и, не желая слушать отговорок, чуть ли не силой потащил Чарли на поздний обед в ресторан. — Я так или иначе отпустил сегодня кухарку и думал выбраться в присутственное место, — пояснил он уже на улице, — и я крайне рад, что ты составишь мне компанию. После того, как ты сегодня мне помог, я обязан угостить тебя. — Я ничего не сделал и был бесполезен, — меланхолически напомнил Чарли, поспевая за ним шаг в шаг. — В моем присутствии не было нужды. — Не смей так говорить! — возмутился Генри. — Ты скрасил серый и посредственный вечер одного своего старого друга, который не так уж и часто вращается в чьем-то обществе. А я, как ты знаешь, достаточно зарабатываю, чтобы, в свою, очередь, порадовать ужином уже своего старого друга, с которым так давно не виделся. — Мы не виделись со вчерашнего дня, — уточнил Чарли, придумывая, какие еще аргументы способны не дать ему попасть в неудобное положение прилипалы, который ест за чужой счет. Аргументы не шли на ум, испуганные протяжным урчанием в желудке: горячий сэндвич, послуживший ланчем, случился много часов назад, и теперь голод однозначно перевешивал всяческие неудобства. — Прошу, друг мой, прекрати кокетничать, — чуть строже, но все с той же радостью попросил Генри. — Неужто ты вдохновился у Шахрияра? К слову, — он понизил голос, — я наконец понял, почему он зовется женой. — Из-за длинных волос и украшений? — рассеянно переспросил Чарли, пытаясь мысленно уговорить желудок не стонать так отчаянно. — Это скорее следствие, чем причина, — ответил ему друг. — Все дело в том, что у хумаюнов, как ты видел, строение нижней половины тела птичье, а у алкионов тело человеческое до самых колен. Это касается в том числе и… — он замялся, — репродуктивной системы. — Иными словами, мужская гордость Шахри не имеет телесного воплощения ниже пояса, — неприлично хмыкнул Чарли. — Я считаю, это забавный довод, но в чем-то и логичный. В ресторане, куда привел его Генри, было людно, но достаточно тихо, и Чарли счел это благословением: теперешнее его самоощущение плохо сочеталось с громкими звуками и гомоном толпы. К тому же первое блюдо — густой гороховый суп с тонкими полосками бекона и до хруста зажаренными хлебцами — подали исключительно быстро, не дав ни заскучать, ни проголодаться еще сильнее от запахов чужих блюд. Окончательно презрев стыд и позабыв о важности светских застольных бесед, Чарли ел быстро и молча; Генри это, однако, ничуть не смущало — соскучившись по духовной пище сильнее, чем по земной, он говорил за двоих, вольно перескакивая с темы на тему. Глаза его горели одинаково восторженно, пока он восторгался статьей о глазной хирургии из свежего выпуска «Ланцета» и пока рассыпался в комплиментах «прекрасной даме, похитившей его сердце». В какой-то момент о вовсе позабыл о супе и лишь крутил в руках хлебец, бурно жестикулируя. Следом подали цыпленка в меду на подушке из риса и с гарниром из моркови и турнепса в густом, карамельного цвета соусе. Чарли, утолив первый голод, уже не стремился наброситься на еду как невежественный варвар, каковыми в Англии часто почитали его соотечественников; вместо этого, к его некоторому стыду, при взгляде на тарелку в голову приходили не самые ожидаемые ассоциации. — Когда я смотрю на ножку этого цыпленка, то не могу не вспомнить ноги Шахри, — сообщил он, не успев окоротить собственный язык. — Идентичная форма с поправкой на размер. Правда, эта ножка, — он махнул вилкой, — годится для одного человека, а с ногой, как у хумаюна, можно устроить пир на полсотни гостей. Похоже, эта шутка оказалась совсем неудачной — Генри лишь коротко улыбнулся в ответ из вежливости, а затем укоризненно покачал головой: — Я лишь попрошу тебя не говорить подобных шуток при птицах… при любых птицах. Их это изрядно сердит. Не забывай, пожалуйста, что в некоторых сообществах еще совсем недавно тех же сиринов употребляли в пищу. Чарли пристыженно замолк; впрочем, при всем сочувствии к сиринам и другим пернатым слова друга не отвратили его от цыпленка. Точно так же его не смущала никогда диета, которой придерживались упыри. Мысли его плавно перетекли к Йену и вороху сплетен, связанному с ним; Генри, будучи человеком необщительным и редко выходящим в свет, наверняка не был о них наслышан, и для возвращения беседы в мирное светское русло Чарли задался целью обстоятельно пересказать их все. К моменту, когда на столе появились тарталетки с джемом и цукатами и кофе, Генри до слез смеялся над историей о мытарствах Йена с «любовницей», а Чарли ощущал, что готов сбежать домой. Быстро наполненный желудок казался тяжелым, а голова закаменела и грозила в любое мгновение расколоться болью; усталость окончательно брала свое, и, даже несмотря на искреннюю радость от общения с другом, он улыбался немного вымученно. К счастью, Генри был человеком гораздо более эмпатичным, чем сам Чарли, а потому, отсмеявшись, очень быстро заметил его вялое и не слишком счастливое состояние. — Друг мой, я опять измучил тебя своими беседами, — обеспокоенно заметил он. — Прошу, не держи на меня зла. Иные люди говорят, что долго общаться со мной для них мучительно, но я вечно забываю об этом и терзаю самых близких для меня. — Что ты, — Чарли медленно улыбнулся, — это я должен корить себя за то, что так редко общаюсь с тобой. Нет ничего удивительного в том, что после разлуки хочется общаться больше. Не смотри на мое состояние, я весь день провел в хозяйственных хлопотах, а сейчас попросту объелся. — Нет-нет, можешь меня не обманывать, — Генри покачал головой. — Я пока что могу отличить усталость и головную боль от чрезмерного насыщения. Тебе нужен отдых. Я оплачу ужин и попрошу найти тебе экипаж. — Что ты, вот это абсолютно лишнее, — Чарли попытался придать голосу твердости. Он помнил слова Эяля о том, что правильный некромант способен восстановить силы в любой точке человеческого города — и сейчас был самый подходящий момент, чтобы проверить, способен ли на такое он сам. — Небольшая прогулка мне не повредит. — Чарли, друг мой, я прошу прощения, что напоминаю, но однажды после небольшой прогулки ты вбежал ко мне домой, не мог говорить от шока, выпил полбутылки скотча, не поморщившись, и упал спать в мою постель, — с мягким, каким-то отеческим укором возразил Генри. — Мне будет беспокойно, если ты пойдешь пешком. Прошу, порадуй меня еще раз за сегодня. Против такого весомого аргумента Чарли не нашелся с ответом. Он молча пронаблюдал, как друг расплачивается за ужин, с особым тщанием отсчитывая чаевые, и после крепкого прощального рукопожатия послушно сел в подъехавший к входу экипаж. Генри с шутливой строгостью наказал ему не заснуть по дороге, и Чарли со столь же шутливой серьезностью поклялся жизнью и здоровьем любимой пары перчаток, что исполнит наказ. Домой, несмотря на скверное самочувствие, он заходил в приподнятом настроении. Генри, все такой же вежливый и заботливый, прижимистый сам по себе, но неизменно щедрый с друзьями, талантливый врач и влипающий в истории, неудачливый в личной жизни человек — Генри был все тем же чудесным другом, каких у Чарли было совсем мало. Даже возможное соперничество с ним за внимание близнецов не могло омрачить настроения после встречи. При мысли о Равиде с Эялем Чарли воссоздал в памяти прошедшую ночь, волнительную, но бесспорно приятную, и собственная постель показалась ему слишком большой и холодной для одного. Какое-то время он вертелся с бока на бок не в силах уснуть; лишь через многие минуты глаза его начали слипаться. Уже засыпая, Чарли вдруг ощутил, как по комнате пробежал, коснувшись его волос и щеки, едва уловимый прохладный ветерок, принесший за собой тонкий аромат медвяного клевера.