Сосед-некромант

Равид Стук нескольких дюжин копыт кентавров по разбитым булыжникам старой дороги медленно утихал, но публика, собравшаяся у фуршетных столов, все еще пребывала в ошарашенном оцепенении. Лишь время от времени то там, то здесь слышались тихие взволнованные шепотки. Люди напряженно ждали, что скажут и сделают леди Ллойд и Йен — но первая спешно составляла записку в городской совет, а второй чуть слышно перешептывался с серьезным, побледневшим сильнее обычного Чарли, то и дело бросающим взгляды в сторону особняка. Равид медленно переводил взгляд с них на дорогу; им, как и всеми остальными сейчас, за исключением лишь витающего вокруг Эяли, овладело полнейшее замешательство, заглушившее все прочие чувства и мысли. Подспудно он ожидал, что так и случится: кентавры, одни из самых гордых существ, оторванные от родной земли и оттого еще крепче держащиеся за крупицы своих традиций, такие, как эта церемония, никак не могли стерпеть, что их используют как способ снискать политическую благосклонность. Йен вольно или невольно растревожил их давнее недовольство — и Равид также был к тому косвенно причастен. Он не знал, к добру или к худу приведет случившееся, и не хотел сейчас думать об этом. Единственное, чего он желал сейчас — покинуть это неспокойное место и вернуться домой; перспектива оказаться в ропщущей недовольной толпе не прельщала и сама по себе, а после нежданного пересечения с Генри и разочарования беспечностью Чарли и вовсе ввергала в печаль. Сам Чарли меж тем окончил беседу, вернулся к Равиду и, тронув за локоть, поманил за собой, прочь от людей. — Я спросил у Йена разрешения посетить особняк, — негромко сообщил он, отведя взгляд. — Пока он здесь пытается выйти из положения и не оскандалиться еще больше, мы можем отправиться туда и забрать ожерелье, как просил Эяль. Равид оглянулся: действительно, Йен, подойдя к мадам Ллойд, предложил ей руку, и вместе они отправились к гостям — спасать положение. Оставаться здесь не было смысла, но и прогулка до особняка не внушала уверенности. — Я не знаю, стоит ли забирать ожерелье, — с сомнением сказал он. — Что, если оно зачаровано, раз Эяли не смог взять его сам? — Недовольство и обида брата кольнули его, точно собственные, но он, закусив губу, закончил: — Не лучше ли вернуться в город? — Пока на дороге кентавры, лучше не ехать, чтоб не возникло каких-то казусов, — возразил Чарли. Он все еще смотрел в сторону, будто боялся взглянуть Равиду в лицо. — Но и оставаться среди гостей не хочется. Эяли жаждет заполучить ожерелье, а я не знаю, удастся ли еще вернуться сюда в ближайшее время. Давайте воспользуемся подходящим случаем. Или… — Он замялся, сжав губы в нитку. — Если вы не желаете, мы можем сходить туда вдвоем с вашим братом. Это недолго, обещаю вам. Эяль закружил около Равида, подхватывая концы его шарфа и шурша краем юбок; он весь дышал предвкушением и нетерпением. Равид потянулся к нему с неуверенностью и опасениями, но это не подействовало. Возможно, они с Чарли были правы: визит в особняк не займет много времени, но станет предлогом уйти. Но… — На нас будут глазеть, — предупредил он, вновь оглянувшись на гостей, что небольшими группками потянулись к фуршетным столам. — Точно так же, как на вашего дедушку. Чарли нахмурился, и лицо его сделалось еще печальнее. Очевидно, эта фамильная черта — беспечное неумение думать наперед — роднила их сильнее, чем всякое внешнее сходство. — Я могу сотворить заговор на отвод глаз, — наконец предложил он несколько мгновений спустя. — Наш фамильный. Он очень слабый и быстро развеивается, не работает против прямого взгляда… Но, надеюсь, все сейчас займутся фуршетом, и им будет не до нас. Не дожидаясь ответа, он описал пальцами правой руки опрокинутый полукруг и негромко забормотал на незнакомом языке — очевидно, своем родном, — и в воздухе едва уловимо пахнуло прибитой дождем пылью. Чары, пусть и слабые, работали. Вздохнув, Равид еще раз опасливо оглянулся на других гостей, а после побрел следом за Чарли, подобрав юбки, чтоб не мели по мерзлой земле и снегу. Чем ближе они подходили к особняку, тем неуютнее становилось на душе у Равида. Он не любил заброшенные старые здания всей душой с того самого дня, когда, выбравшись из опустевшей пещеры после тысячелетнего сна, оказался в покинутой деревне близ Саара. Как сейчас он помнил ветер, гуляющий по пустым улицам, и полузасыпанные песком дома из желтого камня; чары, наложенные на пещеру, остановили разрушение, и деревня, в которой давно не осталось жителей, будто истлевала, медленно и мучительно. Призрак ее с тех пор виделся Равиду в каждом заброшенном доме, и это навевало невольную тоску. Они продрались через сухие кусты, преградившие путь к парадному входу, и поднялись по ступеням. Входная дверь оказалась открытой — то ли предыдущие хозяева забыли замкнуть, то ли, что вероятнее, кто-то был здесь до них. Удивительно, отчего тогда осталось драгоценное ожерелье; от усилившихся опасений Равид поежился. В просторном холле было гулко и пыльно. Старый рассохшийся паркет, который много лет не подметали и не натирали воском, казался однотонно-серым, и рисунок на нем едва проглядывался; отклеивающиеся полотнища обоев свисали со стен, а с деревянной лестницы хлопьями облетела часть краски. Осматривать этот дом совершенно не хотелось, но в этом не было нужды: Эяли материализовался на ступенях, сияющий и нетерпеливый, и махнул рукой, указывая путь и веля следовать за ним. Пребывая в крайней степени воодушевления, то воплощаясь, то растворяясь в воздухе, он привел их в восточное крыло второго этажа особняка. В галерее, высокой и узкой, было темно, и лишь из растворенных настежь дверей, ведущих, должно быть, в бывшие хозяйские спальни, лился тусклый серый свет, в лучах которого живо плясали поднятые в воздух пылинки. Здесь, как и на первом этаже, царил тяжелый и неизбывный запах старости и обветшания, и казалось, что этот дом в самом деле добрый десяток лет, а то и больше, не посещала ни одна живая душа. Если прежде Равиду было неуютно, то теперь в груди и вовсе поселилась глухая тоска. Пытаясь отвлечься, он отряхнул юбки и подол свитера от приставших мелких веточек кустарника и прибавил шаг, стараясь не отставать от Чарли. Ожерелье — а вернее, колье — нашлось в самом конце галереи на старом секретере с потемневшим от времени зеркалом. Похоже, оно не просто осталось здесь, забытое владелицей, но было неаккуратно отброшено: оно лежало на самом краю, и левая его цепочка, украшенная изящным замком, свисала со столешницы. — Ты уверен, что это то самое колье, ах шели? — Равид подступил ближе и вгляделся. Хитро витые цепочки, перемежающиеся мелкими камнями круглой огранки, сходились к центральной вставке, на которой изящные цветы о пяти лепестках чередовались с тонкими вензелями. Длинная, богато украшенная подвеска начиналась с овального камня в ажурной рамке, которая соединялась с еще одной конструкцией из вензелей и цветов, также инкрустированных, и оканчивалась крупным самоцветом грушевидной огранки. Именно это колье, очевидно, присмотрел Эяль; вот только камни, если Равиду не отказали вдруг глаза, были рубинами или скорее шпинелью. — Ты говорил о голубых самоцветах, верно? — Голубых, как воды Саара, ах шель либи! Ни в одном камне я прежде не видел столь ясной небесной лазури! — возбужденно воскликнул тот. — Я бы украсил ими шею в тот же миг, что увидел, но... — Не окончив фразы, он занес руку над столешницей, пытаясь схватить колье, однако пальцы его прошли насквозь, вмиг став бесплотными. Он повторил жест раз, другой, все резче и резче — так же безрезультатно. — Очевидно, оно зачаровано не даваться в руки духам, — Чарли, непривычно отстраненный и замкнутый, также склонился над неуступчивым украшением. — Странно, но чар на нем я не чувствую. — На нем нет проклятий, наивный некромант! — возмутился Эяль. — Ты лишь неразумное дитя и о чарах не знаешь и доли того, что привелось увидеть мне! Я бы почуял чары, если бы они были! Немного помедлив, Чарли также занес руку, самыми кончиками пальцев коснулся центра подвески — и тотчас отдернул их, зашипев. — И все-таки оно зачаровано, причем очень крепко, — с удивлением в голосе сообщил он, махнув рукой; кончики его пальцев побелели, как будто иссушенные. — Жжется, но не огнем или кислотой, а… Не могу объяснить. Неудивительно, что его бросили здесь, когда покидали дом. — Просто не смогли взять в руки, чары не дали… Или же его специально оставили здесь как ловушку, — предположил Равид, с беспокойством и долей осуждения глядя, как тот касается пострадавшими пальцами рта, то ли чтобы согреть дыханием, то ли чтобы зачаровать. — Будь это ловушкой, уже истлели кости и дичи, и охотника, что оставил это здесь, — недовольно взглянув на него, сообщил Эяль. — Все равно это не повод хватать его голыми руками, — возразил Равид, недовольно наблюдая, как пальцы Чарли танцуют в воздухе над столешницей. Он хотел уже окоротить легкомысленного некроманта вслух, как вдруг понял: тот пытается отлевитировать злополучное колье, и безуспешно. — Так или иначе, нужно его забрать, чтобы оно не навредило кому-то еще, — заключил он с досадой пару мгновений спустя, опустив руку. Он оглянулся кругом, словно ища, чем подхватить колье, почесал в затылке и с осененным видом снял с головы кепку, в которую ценой еще одного ожога на пальцах сбросил заклятое украшение. Равид взглянул на него с благодарностью и беспокойством, но тот лишь отмахнулся: — Не тревожьтесь за меня. Если бы это проклятье было смертельным, я бы уже лежал на полу, а не разговаривал с вами. Беспокоиться, впрочем, было о чем: на кончиках его пальцев, ровно там, где они касались колье, расцвели неровные белые пятнышки, сухие и совсем омертвелые. Заметив взгляд Равида, однако, Чарли торопливо спрятал руку в карман и вновь отвел глаза. Едва они покинули дом, как расцветшее было настроение его опять угасло. Вновь накинув на Равида и себя отводящие взгляд чары, он ссутулился, перешел на торопливый шаг, за которым едва удавалось поспевать, и опустил голову. На Равида он поглядывал изредка, искоса и с опаской, а на бесплотно кружащего рядом Эяля, к вящему его недовольству, и вовсе не обращал внимания. Когда они вернулись в ожидающий их экипаж, он устроил кепку с лежащим внутри украшением подле себя на сиденье, выглянул в окошко и всю дорогу до Бирмингема не проронил ни звука. Лицо его казалось печальным, встревоженным и виноватым. Он, очевидно, все еще переживал о том, что проговорился кровопийце Генри. Равид ясно понимал это — и потому не мог сейчас подбодрить его или утешить: глухое подспудное раздражение его несдержанностью, пусть и с благими намерениями, все еще вспыхивало редкими шипящими искрами в груди. Чарли, верно думать, понимал это и не смел взглянуть на него, словно не желал вызвать новую вспышку гнева. Уже на подъезде к городу Равид понимал, что переживет это неприятное чувство. Эяли тогда еще, в поместье, шептал ему на ухо, что и эту злополучно раскрытую тайну можно обернуть в пользу для них обоих; что кровопийца слишком слабоволен, чтобы хвастаться любовными победами, и вряд ли сведения уйдут дальше него. Равид верил ему — и, похоже, верил в искренность Чарли, который тоже полагал, что сделал добро, а не худо. За щедрое вознаграждение в гинею кэбмен довез их до Уолфрей кружным путем в обход центра, где у здания городского совета и окрест уже творилось, должно быть, невесть что. Впрочем, у доходного дома царила обычная будничная жизнь — досюда не докатились не только волнения, но даже и слухи об оных. Чарли, вероятно, это также волновало — едва он выбрался из экипажа, как его лицо самую малость просветлело. — Я намерен отнести эту вещицу к себе, чтобы изучить, — сказал он, махнув зажатой в руке кепкой с колье. Мгновение спустя на лице его появилась едва заметная, робкая полуулыбка: — Если желаете, вы можете подняться вместе со мной. У меня есть чай, осталась еще пахлава для Эяля, и мы можем скоротать время до визита к Йену. Но если вы желаете уйти к себе или отправиться в лавку, то я зайду за вами, вы не возражаете? — Лицо его вновь помрачнело, словно он заранее был расстроен отказом. — Я поднимусь к вам, если позволите, — подумав секунду, кивнул Равид. — Я также хочу рассмотреть колье чуть ближе. Возможно, зарисовать, чтобы сделать копию без магических свойств, — при этих словах он ощутил восторг и предвкушение, исходящие от брата, и улыбнулся ему; на лице Чарли также отразилась неуверенная радость, и Равид неосознанно улыбнулся еще шире. Подумав, он шагнул ближе и добавил: — Прошу, перестаньте терзаться виной. Я говорил, что не стану держать на вас зла. И обращать против вас пламя я также не собираюсь. Мы ведь все еще друзья, верно? — Равид, вы… — Чарли задохнулся воздухом, и глаза его странно блеснули. — Вы слишком добры ко мне. Пока они поднимались на третий этаж, он все еще был напряжен и скован; лишь в крохотной темной комнатке, что служила в его апартаментах передней, он шумно выдохнул и, безошибочно найдя на ощупь руку Равида, потянул на себя и обнял. — Мой хороший, мой прекрасный друг, — торопливо шепнул он, — я не могу высказать, как я вам благодарен. Я уже готов был опуститься перед вами на колени и вымаливать прощение. Равид живее, чем хотелось бы, представил эту картину — Чарли, стоящего на коленях, его лихорадочно блестящие глаза и смущенный румянец на бледном лице, приоткрытые губы и растрепанные волосы, в которые так хотелось запустить пальцы. Таким невинным было это зрелище, но слишком грязные и непристойные мысли следовали за ним, и Равид спешно отстранился, качая головой. — Идем, — сказал он. — Эяли будет не рад, что мы так долго обнимаемся здесь… — Невысказанное «Без него» повисло в воздухе, но Чарли, кажется, его услышал и именно потому, выходя в гостиную, улыбался загадочнее обычного. Он аккуратно вытряхнул колье на свой рабочий стол и пригласил Равида присесть. — Вы можете изучать его сколько вам угодно, — сказал он. — Только прошу вас, не трогайте без особой необходимости. Я глупец и уже поплатился за это. А как проклятие подействует на вас, неизвестно. В верхнем ящике есть щипцы и пинцеты, если вам будет нужно. Не стесняйтесь брать бумагу и чернила, если потребуется. — Я не помешаю вам, если сяду здесь? — уточнил Равид, но Чарли беспечно отмахнулся: — Вы можете сидеть здесь сколько вам понадобится, я буду только рад. Равид, благодарно ему улыбнувшись, вновь повернулся к колье; секунду спустя за его спиной материализовался Эяли и, склонившись, мимолетно коснулся губами его скулы. — Ах шель либи, если нельзя будет лишить эту вещицу ее злокозненных чар, можем ли мы забрать ее камни? — негромко спросил он. — Так давно я не видел такого красивого небесного цвета... — Я могу сделать тебе такое же, ах шели, это будет долго, но не сложно, — без раздумий ответил Равид и тут же осекся: — Вот только я не вижу здесь голубых камней… только красные. Я думаю, это шпинель, хотя могут быть и рубины. — Рубины? Разве они бывают зелеными? — раздался сзади удивленный голос Чарли. — Я искренне думал, что это какой-то сорт изумрудов. Равид замер и взглянул на колье, не моргая. Камни, вправленные в него, неярко поблескивали на свету; маленькие круглые, покоящиеся в чашечках металлических цветов, были самыми светлыми, а крупный овал в ажурной рамке отличался глубоким винным цветом. Ни один из камней, однако, не имел ни полтона голубого или зеленого цвета. — Вероятно, это также чары, — заключил он. — На деле здесь может быть хоть горный хрусталь, хоть бутылочное стекло. Кто знает, может, оно даже не золотое, а только выглядит так. — Разочарование Эяли накрыло его с головой, и он повторил: — Я сделаю новое, ах ахуви. С такими камнями, с какими захочешь. Обрадованный Эяль отступил на пару шагов; в вихре его эмоций появилось ленивое любопытство — вероятно, он отправился посмотреть, чем был занят сейчас Чарли. Равид вновь склонился над столом. Человеческими глазами он видел лишь безобидное вычурное украшение, какое не стыдно было бы надеть на выход какой-нибудь благородной даме вроде леди Ллойд или леди Рихтер. Чутье инкуба молчало, словно уснувшее; возможно, стоило отнести колье в лавку и привязать к ней как к новой сокровищнице, и тогда он смог бы хотя бы увидеть его настоящий облик. Но могла ли подействовать на него привязка, если иной магии оно не поддавалось? Из размышлений его вырвал шум, несущийся из приспособленного под кухоньку угла комнаты — треск огня в печи, звон посуды и малопонятные шорохи. Остро и пряно потянуло запахом лука. — Вы… готовите? — Равид развернулся на стуле и уперся взглядом в склоненную спину Чарли. — Но зачем? Йен приглашал нас на обед, и я больше чем уверен, что еды будет достаточно. — Я готовлю, чтобы занять руки и голову делом, мой дорогой, — Чарли развернулся к нему, и рядом с ним возник подозрительно принюхивающийся Эяль. — И заодно обеспечу себя ужином на несколько дней вперед, эта похлебка прекрасно сохранится в леднике. — Этот чернокнижник решил испортить всю снедь, что принес в свое жилище, и разом, — возмутился Эяль, уперев руку в бок. — Зачем ты покупал хорошее мясо, если теперь собираешься превратить его в убогую похлебку, достойную одних лишь бедняков? Мясо животных пресно, его вкус украшают пряности, а в твоем доме нет пряностей, некромант! Найми хозяйку, если сам умеешь варить только потроха мертвецов. Или возьми еды у торговцев, их в этом городе как коз в полноводной долине. — Мой прекрасный Эяль, поверьте, моего жалованья не хватит на содержание кухарки, — невозмутимо развернулся к нему Чарли. Робость и виноватое выражение покинули его совсем, и на его лицо вернулась усмешка, с какой он противостоял нападкам Эяли. — И я остерегаюсь покупать у лавочников похлебки, особенно сдобренные перцем. Так они обычно маскируют подтухшее мясо. Если несвежую рыбу я еще могу определить чутьем в силу своей природы, то мясо, к несчастью, нет, а это чревато нездоровьем. — Ах шель либи, зачем ты нашел такого бесполезного чернокнижника? — застонал Эяль, обходя его кругом. — Он даже не способен добыть себе нормального пропитания! Посмотри, какой он тощий, бледный, страшный, все равно как больной! Даже кожа покрылась чешуей от этой его... уличной рыбы! Если мы оставим его себе, придется кормить это беспомощное дитя болотных трясин... С каждым его словом улыбка на лице Чарли становилась все шире, а глаза сияли ярче. — Если вы будете так любезны, что оставите меня себе и даже готовы кормить, — начал он, с явным трудом сдерживая смех, — то я обещаю быть покладистым и аккуратным. — Аккуратным, — эхом повторил Эяль и, подняв высоко брови, развернулся к обеденному столу с громоздящейся на нем горой вещей. Теперь уже и Равид не удержался от короткого смешка. Ему подумалось вдруг, что в какой-то мере Чарли в самом деле был аккуратен — за все время их знакомства беспорядок в комнате неизменно концентрировался на столе, не расползаясь дальше. Все еще улыбаясь, он вновь взглянул на колье, столь невинное и безвредное на вид; ничто в нем не намекало, что одно прикосновение к нему способно иссушить живую плоть. Равид замер, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. Колье повредило Чарли, человеку из плоти и крови; Эяли, не имеющий физического тела, попросту не смог прикоснуться. Возможно, Равиду, чье тело не было человеческим по сути, неизвестные чары, наложенные на колье, не могли принести вреда. Повинуясь порыву, он коснулся одного из вензелей — легко, самыми кончиками пальцев. Его обожгло так резко, что Равид не сумел сдержать вскрик. От пальцев до самого локтя руку будто прошило молнией; он в то же мгновение дернулся, разрывая прикосновение, но боль, вопреки ожиданию, не ушла, а вгрызлась под кожу с такой силой, что на глазах выступили невольные слезы. Он прижал руку к груди, баюкая ее в ожидании, когда станет легче. — Ах шель либи! — Равид, что случилось?.. Мгновение спустя он был уже не один. Эяль и Чарли обступили его с двух сторон, склонившись почти синхронно; легкий ветерок овеял лицо, стараясь унять слезы, а пострадавшей руки коснулись успокаивающе прохладные пальцы. — Все… хорошо, — выдавил Равид, часто моргая. Боль понемногу ослабевала, и он, опустив руку, на пробу пошевелил пальцами. — Я оказался неправ. Мне также не стоило трогать это колье. — Не стоит заражаться от нас беспечностью, мой славный, — обеспокоенно пробормотал Чарли и осторожно провел пальцами от запястья к локтю. По коже от его движения разлилась такая нужная сейчас прохлада, и Равид облегченно выдохнул. — Ах шели, твоя рука!.. — воскликнул в ту же секунду Эяль испуганным голосом. Равид опустил глаза и вздрогнул. Начинаясь на кончиках пальцев, по его ладони к запястью ручейками сбегали несколько трещин, тонких, но темных и явно глубоких. Возле холма Венеры они соединялись в одну, более массивную, которая уходила дальше по предплечью. Торопливо закатав рукав, Равид поморщился: трещина успела дойти почти до самого локтя. Не отдерни он руку, подсказал внутренний голос, и растрескался бы до самого горла. — О любимый брат моего сердца, зачем ты тронул проклятую безделушку?.. — Эяли весь преисполнился тревоги. — Некромант, ты должен починить эту опасную вещь, она причинила боль моему брату! — Это… — Чарли отмер не сразу; ладонь его, все еще лежащая у Равида на локте, закаменела. — Признаться, я впервые вижу такое действие проклятия. Боюсь, я пока не знаю, чем смогу помочь... — Не нужно, — выдохнул Равид им обоим. — Трещины затянутся через пару часов, не останется ни следа. Немного больно, но пройдет. — Твою руку едва не разрубило на две! — чуть не плача, возразил обеспокоенный Эяль. — Я больше не хочу для себя это мерзкое ожерелье, оно будет напоминать мне о твоей боли! Мы должны переплавить его или отдать злейшему врагу! — Дорогой мой, пока что вашим злейшим врагом все еще остаюсь я, — негромко и без тени улыбки сказал Чарли. — А значит, эта смертоносная вещица пока останется у меня. Мы решим, что с ней делать. Может быть, спросим совета у Йена вечером. А вам, мой драгоценный Равид, сейчас лучше отдохнуть, чтобы скорее восстановиться. Вы не станете возражать, если я предложу вам занять мою спальню? Там тихо и покойно. Можем перевязать ваши раны на случай, если они начнут кровоточить. — Это вовсе не обязательно, — Равид попытался улыбнуться. — Это… не те раны, из которых идет кровь. Не волнуйтесь, они не опасны. А я могу отдохнуть и здесь. — Три ночи ты сидел до утренних звезд, ах шели, чтобы окончить в срок украшения для бедного дитя, — неожиданно согласился с Чарли Эяль. — Теперь же хочешь прослыть храбрым воином и делаешь вид, будто твои силы бесконечны. Чернокнижник прав, тебе следует лечь и отдаться покою до выхода, чтобы не повредить руку сильнее. Равид хотел возразить вновь, но они, не сговариваясь, в четыре руки помогли ему подняться. — Несколько часов отдыха пойдут вам на пользу, — заботливым голосом, в котором смутно слышались искушающие нотки, сказал Чарли. — Я постараюсь не мешать вам шумом. — Пойдем, ах шели, я заплету тебе мягкие косы, чтобы ничто не потревожило твой сон, и буду обнимать, пока ты дремлешь, — добавил ласково брат. Их тепло и забота, перемешиваясь и сливаясь воедино, окутали Равида, и он, не найдя сил противиться, послушно отправился в спальню. Возможно, отдых в самом деле не повредил бы; он мог просто лечь неподвижно, глубоко дыша, и вслушиваться в далекие шумы с улицы и беззлобные теперь переругивания Эяли и Чарли. Он мог даже ненадолго смежить веки, чтобы расслабились глаза… Засыпая, он ощутил, как ласковые заботливые руки — он не разобрал, чьи — укрыли его тонким шерстяным пледом. Его разбудило — может быть, через минуту, а может, через пару часов — осторожное прикосновение, которое Равид не спутал бы ни с чьим. Эяли был рядом, лежал, прижавшись к его плечу, и улыбался, а в родных золотистых глазах сияли лукавые искры. Не говоря ни слова, он приподнялся на локте и потянулся губами к губам Равида — тот не успел даже толком проснуться, а уже отвечал на ласковый поцелуй. Восторг и нежность затопили его с головой; на границе сознания они сплетались с любовным томлением Эяли, которое понемногу передавалось и ему самому. Брат опустился сверху, прижимаясь грудью к груди, и внутренний огонь Равида потянулся к нему, обжигая кожу. Он дрожаще выдохнул и улыбнулся в поцелуй; руки сами собой легли на спину брата и погладили шелковистую нежную кожу. Какое-то время они лишь целовались, долго и сладко, то едва прижимаясь губами, то игриво соприкасаясь кончиками языков. Тягучее, томное вожделение, разделенное на двоих, вытеснило из головы все мысли, тревоги и переживания, соединилось с внутренним огнем и теперь медленно и лениво вскипало в груди и растекалось по всему телу, заставляя жаждать больше прикосновений и ласк. Равид хотел уже было опрокинуть Эяли на спину, чтоб зацеловать всего до сладких вздохов, но брат, покачав головой, приподнялся и уложил руки ему на плечи, мягко удерживая. Он не произносил ни слова, но его нежелание торопиться Равид ощутил живо и ярко — и послушно расслабился, подставляясь под новые поцелуи. Эяли коснулся губами его виска, скулы, спустился к шее и коснулся языком особо нежного местечка за ухом, и Равид задрожал всем телом, закрывая глаза. Они целовались еще и еще, до тех пор, пока Равид не позабыл вовсе о времени и о том, где они находились. Любовное томление тлело внутри, словно подземный огонь, сладко отдавалось во всем теле. Он гладил плечи и спину Эяли, перебирал пряди волос; спускался ниже и водил пальцами вдоль шелкового пояса, удерживающего его легкие одежды. Брат вздыхал, и ресницы его трепетали. Вскоре он приподнялся, опершись на руки, уселся на бедрах Равида, разморенный, сияющий; персиковый румянец украшал его нежные щеки, спускался по груди, и Равид проследил его пальцами. Тысячи тысяч раз он ласкал эти плечи, грудь и живот, тысячи тысяч раз касался их губами — и каждый раз волновался и восторгался, будто впервые. Эяли меж тем развязал пояс на его юбках, но не подумал даже приподниматься, чтоб выпутать Равида из них; вновь наклонившись за поцелуем, он высвободил из-под них нательную рубашку, и в следующий миг руки его оказались под ней, поглаживая кожу на животе и боках. Равид не сдержал короткого стона; с каждым касанием родных рук он все ярче чувствовал нежность Эяли и его любовный жар — и в ответ делился собственными. Он потянул брата к себе, коснулся губами его шеи, легко и игриво сжал зубами мочку уха — и Эяли певуче застонал в ответ. И Равид не столько услышал его, сколько почувствовал всем телом, ощутил знакомой темной сладостью на кончике языка. Он хотел уже продолжить нехитрую знакомую ласку, чтоб распалить его еще сильнее, но в следующее мгновение в гостиной звучно скрипнули по полу ножки стула, и порожденное страстью беспамятство немного ослабло, а на его место пришли беспокойство и капля стыда. — Он услышит нас, ах шели, — шепнул он, оглядываясь на дверь. Они совсем позабыли о Чарли, который остался в гостиной и теперь, должно быть, ясно разбирал все их вздохи и шорохи. — Что, если он будет недоволен? — О нет, мое сердце, чернокнижник едва дышит, желая услышать больше, — хитро улыбнулся Эяль, даже не думая отстраниться или прервать дразнящие касания. — Томление его так сильно, ты разве не замечаешь вокруг? Чувствуешь, о чем он думал на этих простынях? Им уже несколько ночей, посмотри, что он представлял и где бывали его руки... Отчаянно пунцовея, Равид прервал его поцелуем. С трепетом и волнением он осознал, что все то время, что они ласкались здесь, забывшись, в воздухе витала неуловимая тонкая аура чужого желания, и именно оно оседало сладостью на языке. С этой секунды он более не мог перестать думать о Чарли — насколько велика была сила его вожделения, что ощущалась даже здесь, в дальнем конце апартаментов? Какова была его выдержка, что до сих пор он оставался там, не смея приблизиться? Эта мысль, похоже была слишком яркой, и отголоски ее ощутил Эяли. Загадочная и коварная улыбка на его лице стала шире, глаза заблестели точно так же, как и несколько дней назад, и все его существо преисполнилось предвкушением; лишь несколько мгновений спустя Равид осознал, что именно задумал брат, но не успел даже раскрыть рта, чтобы его остановить. — Некромант! — громким, но томным и обольстительным голосом позвал Эяль, повернувшись к дверям. — Зачем ты забыл у постели свой журнал? Возьми его и верни в свой зал, постели нужны для иных утех... Секунду, другую, третью стояла томительная тишина, и из гостиной также не доносилось ни звука — а затем раздался чуть слышный скрип пола под ботинками. Равид напрягся всем телом, не отрывая взгляда от двери; Эяли же, пусть и косился в ту же сторону время от времени, как ни в чем не бывало вновь склонился и приник своими губами к его, отвлекая. — Наивный некромант стоит за дверью и боится войти, — едва слышно выдохнул он между поцелуями. В самом деле, пару долгих секунд спустя Чарли появился в дверях и застыл столбом, распахнув глаза и приоткрыв рот. Лицо его, и без того горящее румянцем, запунцовело сильнее прежнего, и он бессильно махнул рукой, то ли пытаясь ухватиться за что-либо, то ли желая прикрыть от взглядов пах. Он смотрел на постель, не моргая и не сходя с места, а его любовное томление теперь казалось не тонкой эфирной дымкой, а горячей, почти осязаемой волной. Эяли меж тем игриво притерся к Равиду всем телом, вжался бедрами в бедра, дрожа и провоцируя ответную дрожь, повернулся к Чарли и мягко, маняще вздохнул. — Ты пришел к нам, чтобы забрать свой журнал, чернокнижник, — певуче напомнил он, лучась чарами обольщения. Тот рвано вдохнул и мотнул головой, будто желал избавиться от наваждения, и шагом сомнамбулы приблизился к прикроватному столику, где подле ночника и пустого стакана для воды лежал тот самый «Ланцет» с торчащим из него пером вместо закладки. Ежесекундно бросая короткие взгляды то на Эяли, то на Равида, Чарли нервным суетливым движением поднял журнал и медленно отступил обратно к дверям, где вновь замер, будто не зная, куда себя деть, и лишь секунду спустя вышел. Ботинки снова скрипнули по полу, но сладкая аура его желания нисколько не рассеялась. — Зачем мы так делаем, ах ахуви? — отчаянно прошептал Равид, жмурясь и подставляясь под руки и губы Эяли. Близость Чарли, волнительная, будоражащая, вдруг распалила его вдвое сильнее; еще минуту назад он лишь ожидал, что тот, не вынеся открывшейся ему картины, шагнет не к журналу, а к ним, но теперь он жаждал этого и сам стыдился своих чувств, как на ладони выставленных перед Эяли. — Скоро твой брат узнает, месяц моего сердца, как скоро его оставит этот мираж спокойствия, — ответил тот, невесомо водя пальцами по его плечам и груди поверх нательной рубашки, прослеживая контуры вышивки вдоль горловины. — Жажда любви делает его слабым и покорным, как нежная глина. Если мы захотим, получим его в нашу власть полностью и мгновенно. — Но он не пойдет к нам, если его не позвать, — возразил Равид, погладив его бока и опустив ладони на бедра, прикрытые лишь тонкими полупрозрачными юбками из газовой ткани. — О нет, ах шели, скоро ты сам все увидишь, — и Эяль потянул его за руку, помогая подняться, а после текучим движением переместился за спину, обняв руками за грудь и бедра. Игривое предвкушение его стало таким ярким, что Равид ощущал его, будто свое — и, к своему удивлению, проникался им. — Еще немного. Он почти сдался... В тот миг Равид ответил ему сомнением; однако уже несколько долгих секунд спустя из-за дверей раздался голос Чарли, напряженный, неестественно ровный, чуть выше обычного: — Я искренне прошу прощения, но… Но мне нужно найти, м-м… Свежую рубашку... Для нашего вечернего визита... В весьма скором времени... Я надеюсь, я вам… не помешаю? Не дожидаясь ответа, он осторожно вошел в спальню, все такой же пунцовый, напряженный чуть ли не до дрожи, с помутневшим нечитаемым взглядом. При его появлении Эяли жарко выдохнул в ухо Равида, посылая мурашки по телу, и медленно провел рукой по его груди наискось. Пальцы второй его руки порхали возле пояса юбок, мучительно легко касаясь и поддразнивая, заставляя извиваться, вздрагивать и неосознанно притираться задом к его бедрам. Равид чувствовал себя раскрытым и выставленным напоказ, несмотря на слои одежды, и желал в этот миг одного — чтобы Чарли не выдержал, сдался и наконец взобрался на постель третьим. Никогда за свою долгую жизнь Равид не ложился с двумя сразу, но сейчас, казалось, лишь двое могли насытить его внутренний огонь. — И чего же ты ждешь, некромант? Ты ведь пришел сюда за одеждой, — протянул Эяли. Словно противореча сам себе, он стянул рубашку Равида с одного плеча и коснулся губами обнажившейся кожи; не в силах сдержаться, Равид ахнул в полный голос. Чарли закаменел, явно борясь с собой; наконец взгляд его прояснился, он нахмурился и медленно, запинаясь о собственные ноги, отошел к платяному шкафу. Еще немного — и он поддастся, отчетливо понимал Равид, глядя на его напряженную спину, побелевшие костяшки пальцев, сжимающих распахнутые дверцы шкафа. Люди слабы; голодный человек, оставленный за пиршественным столом, никак не смог бы сдержаться и не попробовать ни крошки желанных яств. Стук в дверь, сперва осторожный и негромкий, а затем более требовательный, отдался в ушах громом. И вновь Чарли, как и несколько дней назад, сорвался с места, выхватив первую попавшуюся сорочку и закрывшись ею, словно щитом, и пулей вылетел из комнаты. С кем и о чем он говорил там, у входа, Равид не мог расслышать. Он запрокинул голову, подставляя шею под поцелуи брата, завел руку за спину и ласково сжал его бедро — но все это время ждал, вернется ли Чарли в комнату. Осмелится ли. — Мои п-прекрасные друзья, я… я вынужден вас оставить, — раздался наконец сбивчивый голос из-за дверей. — Меня желает видеть мадам Беатриче. Я все еще ее д-должник и не могу отказать. Вы… — он замялся. — Если я понадоблюсь, вы можете отыскать меня в ее апартаментах. Старые паркетные доски скрипнули особо отчаянно; хлопнула входная дверь. В наступившей тишине Эяли тихо, довольно рассмеялся и развернул Равида к себе, на ходу выпутывая его из юбок.

***

Менее всего в окрестностях Бирмингема можно было ожидать услышать запах моря — особенно здесь, в Хандсворте, вдали даже от каналов и иных водоемов; тем не менее, едва Равид выбрался из экипажа, остановившегося возле дома Рихтеров, как тут же уловил в воздухе нотки соленой воды и водорослей. Сперва ему показалось, что виной тому неизвестные чары, но нет — запах казался неподдельным, будто сюда, в самый центр острова, чудесным образом перенесли небольшой кусочек моря. Эяль также потянул носом и недоуменно нахмурился, Чарли же будто не замечал ничего. — Вы не слышите, как пахнет? — Равид коснулся его плеча, привлекая внимание. Всю дорогу Чарли был мечтательно-рассеян, будто любовный флер не выветрился до конца из его головы, и теперь также отозвался не сразу, а лишь секунду спустя: — Пахнет? Вы о воде, я полагаю? Я чувствую рядом воду. Не волнуйтесь, мой прекрасный друг, это, должно быть, русалочий пруд на заднем дворе. Равид удивленно вскинул брови: — Не думал, что Йену вдруг может понадобиться пруд, да еще непременно русалочий. Это тоже следствие его новообретенного титула? — Да, — полуосознанно отозвался Чарли. — Ох… Мой прекрасный друг, я совсем забыл вам рассказать. Моя болтливость почему-то не сработала на этот раз. Но поверьте, Йен не преминет похвастаться. Вы скоро все узнаете. Равид пожал плечами, мысленно соглашаясь. Заодно он мог узнать, отчего запах моря так силен — задний двор Рихтеров был не настолько велик, чтобы вместить большой по площади пруд; очевидно, без магии здесь все же не обошлось. Задумавшись, он поднялся на крыльцо следом за Чарли, жестом поманил за собой брата; краем глаза он заметил, что в цветочных ящиках, пристроенных к крыльцу, также стояла вода, и пожухлые растения торчали из нее, как болотная трава, отчего вид их был еще печальнее, чем обычно. Засмотревшись, он прослушал, как Чарли постучал в дверь, и опомнился, лишь услышав голос Нейтана: — Добрый вечер, джентльмены… Осторожнее! Мы не успели предупредить, что здесь… Он не договорил. Морем повеяло ближе и ярче, и из дверного проема на крыльцо мощной волной хлынула вода. В одну секунду юбки Равида, новые и ни разу не ношеные, вымокли до самых колен и вместе с шальварами неприятно облепили ноги; он поморщился и отступил от дверей вбок. Эяль, возмущенно фыркнул и, взлетев, замер в нескольких футах над полом, а Чарли, помедлив секунду, выставил перед собой руку ладонью вперед, усмиряя поток. — Право, я всегда знал, что в вашем доме меня ждет теплый, почти родственный прием, но это уже лишнее, — усмехнулся он, глядя на Нейтана, замершего по другую сторону от двери по колено в воде. — К чему этот потоп, друг мой? Йен разочаровался в идее с прудом на заднем дворе и решил устроить его прямо в доме? Вода будто смыла с него остатки оцепенения, в котором он пребывал с самого возвращения от мадам Беатриче, прояснила взгляд и остудила оставшийся румянец на щеках. Он на мгновение замер, задумавшись, и усмешка его стала еще хитрее. — Я надеюсь, среди нас нет клириков, которые обвинят меня в ереси и богохульстве, — и с этими словами он шагнул вперед, не опуская руку. Вода неожиданно отхлынула с его пути и расступилась надвое, открывая пусть и мокрый, но пригодный для передвижения пол. — Идемте, прошу вас. Равид? Эяли? Брат недовольно сощурился, с подозрением взглянул на открывшуюся дорожку, не решаясь последовать приглашению. Тогда Равид шагнул первым, и, к его удивлению, вода отпрянула от его юбок; краем глаза он заметил, как Чарли не глядя шевельнул пальцами, и в груди потеплело, а губы сами собой растянулись в улыбке. Он оглянулся на Эяли, но тот, коснувшись пола носком, скривился и растворился в воздухе, а через мгновение воплотился на верхней ступеньке лестничного пролета, с любопытством оглядываясь по сторонам и слегка красуясь. Его тонкая рубашка, летящие юбки и чалма, прежде небесно-голубые, теперь отливали бирюзой — он так и не мог определиться с нарядом, пусть и сменил его перед выходом трижды и еще два раза — в кэбе по дороге сюда. — Блестяще, просто блестяще, Моисей был бы тобой доволен, — любезно процедил Йен, глядя то на Чарли, то на расступающуюся воду. Сам он горделиво стоял на высоком стуле в шаге от лестницы, словно памятник в готическом духе. Когда Чарли приблизился, он склонился и протянул руку для пожатия. — Я безмерно рад вновь вас видеть и весьма опечален тем, что ты так и не согласился жить у меня. Сегодня это было бы очень удобно. Не пришлось бы… — Он драматично махнул рукой кругом себя. Равид огляделся. Весь холл, который он по прошлым визитам помнил мрачным и помпезным, ныне напоминал кладбище погибших кораблей в затопленном гроте. Вода плескалась у парадного входа, короткими волнами облизывала дверь рабочего кабинета Йена и уходила в галерею, ведущую в заднюю часть дома. Обои уже начали отходить от стен; лакированной тяжелой мебели, казалось, все было нипочем, но и ей сырость могла повредить уже вскоре. Из кухни доносилось тихое, но яростное шипение огня, пытающегося справиться с влажными дровами, а вместе с запахом жареного мяса тянуло сушащейся над огнем мокрой шерстью и сердитым недовольством кухарок. Равид был с ними солидарен: никто в здравом уме не согласился бы кашеварить в болоте. Казалось, один только Нейтан был доволен: он бродил по колено в воде, совершенно не выказывая неудобства. Для всех остальных по холлу были расставлены стулья и табуреты, но расстояние между ними казалось слишком большим для перешагивания, и Равид, вообразив, что ему пришлось бы перепрыгивать по ним в непросохших юбках, передернулся. — Сегодня, очевидно, не ваш день, — сочувственно покачал головой он, также подойдя к Йену для рукопожатия. — Что у вас произошло? — Новый водопровод оказался с изъяном, — скривился Йен и перешагнул со стула на лестницу. — Лопнула труба и затопило весь первый этаж. — Ты стал настолько влиятелен, что можешь позволить себе даже морскую воду в водопроводе? — голос Чарли был ангельски невинен и в то же время целиком состоял из ехидства. — Друг мой, можешь оттачивать умение красиво лгать на леди Ллойд и других светских дамах, но меня ты не обманешь. Это из-за пруда? Йен смерил его долгим и болезненным взглядом. — Да, это из-за пруда… Даже не думай искать подвох в моих словах, когда мы виделись утром, ничто не предвещало катастрофы, но когда я вернулся домой, уже можно было запускать ковчег и голубей. Нет, я решительно не могу находиться здесь прямо сейчас. Идемте уже наверх, сегодня мы обедаем в гостиной на втором этаже. — Удивительно, что после этого тетушка Бригитт вообще согласилась готовить, — усмехнулся Чарли. — Я ведь не ошибусь, если скажу, что вода шла через черный ход, а значит, кухня пострадала сильнее всего. — Вопросительной интонации в его голосе не было вовсе, но сочувствие щедро мешалось с сарказмом. — Вместо того, чтобы лить яд на мою и без того израненную душу, лучше будь так любезен проложить свои дорожки еще и до кухни, — тоскливо предложил Йен. — Иначе мы в самом деле останемся без обеда. Вероятность не дождаться еды, похоже, не радовала Чарли. Посему он не стал отвечать, а просто развернулся и медленно, сосредоточенно побрел в заднюю часть дома, держа перед собой руки. Вода по-прежнему послушно расступалась пред ним, но по бокам уровень ее прибывал — уходить ей, похоже, было некуда. Пока Чарли пропал на кухне, Равид поднялся на несколько ступеней по лестнице и, поманив к себе заскучавшего брата, повернулся к Йену. — Я прошу простить меня за некоторую заминку. Мне так и не удалось представить вас друг другу днем. Йен, разрешите отрекомендовать вам моего брата Эяля Саари. Ах шели, это господин Йен Рихтер, хозяин этого дома и мой друг. Эяль принюхался, сосредоточенно хмурясь, но все же изящно подал руку для пожатия, и в ту же секунду черты его лица стали неуловимо меняться. Он слегка побледнел, и полнокровные пухлые губы, чуть истончившись, приобрели бледно-розовый цвет. Скулы заострились, чуть запали глаза, а пушистые волосы распрямились и легли на плечи. На лице Йена, напротив, расцвел самый живейший интерес, какой только могли изобразить его черты. — Изрядно счастлив встретиться с вами, — по-голубиному проворковал он, лучась уже знакомым Равиду восторгом. — Я наслышан о вас от Генри, нашего общего приятеля, он весьма красочно описывал вас, и поверьте, то, что я вижу своими глазами, в сто раз прекраснее его дифирамбов. Эяли с ленивым интересом приподнял брови, а в груди Равида вновь поднялось улегшееся ранее недовольство. Чарли некстати вернулся из кухни именно в этот момент; Равид строго уставился на него, и тот весь напрягся, прикусил губу и отвел взгляд. — Мой дорогой Йен, может, я не стану прокладывать отдельные дорожки, а помогу отвести всю воду разом? — громким, но несколько натянутым голосом спросил он с неприкрытым намерением отвлечь всех от неудобной и компрометирующей его темы. — Этот проход продержится пару часов, но как только он схлопнется, мадам Бригитт разгневается, и ты рискуешь остаться без завтрака. — Ты самонадеян до неразумности, некромант, — отвернувшись от расцветшего Йена, с неожиданным восхищением заявил Эяль. — Даже такой могущественный колдун, как тот, кому я когда-то служил, не сумел бы разом осушить такое море! — Я не собираюсь осушать воду, я не властен над огнем и жаром, — все так же глядя в сторону, ответил Чарли. — Но могу отвести ее и вернуть в пруд. — Я был бы тебе очень благодарен, но, боюсь, господин Саари прав, здесь ты бессилен, — резко поскучневшим голосом добавил Йен. — Как бы ты ни старался, вода вернется. Идем наверх, прошу тебя. Беседа за столом приятнее, чем на лестнице. Он прошел наверх первым, и Равид, подхватив брата под локоть, последовал за ним. Чарли спешно присоединился; едва они поравнялись, он открыл было рот, чтобы вновь просить прощения, но ему не оставил возможности проронить слово Йен. — Итак, джентльмены, вы, верно, интересуетесь, как же так случилось, что мой дом, не побоюсь этого слова, фамильная крепость Рихтеров, превратился в китайское рисовое поле, — лекторским тоном начал он, шагая по коридору к библиотеке. — Все началось сегодня днем, когда ко мне наконец явился маг, чтобы связать мой русалочий пруд с открытым морем. Я попросил всего-то ничего: расположить выход из портала где-нибудь подальше от Островов. Мало кому понравится, если на заднем дворе начнут самозарождаться рыбаки, кэльпи, шелки и другие родственники Чарльза. — Я пресноводный, — скупо напомнил тот, ссутулясь и заложив руки за спину. — Это неважно, вы все вопите так, будто воспитывала вас одна нянька в одной колыбели, — отмахнулся Йен. — Итак, маг явился, установил на дне пруда накопители, которые поддерживают портал открытым, и произвел все необходимые операции. Пруд начал заполняться водой, я заплатил деньги, и мы расстались. Все шло ровно так, как я планировал. Ничто не тревожило мой покой, только Рифф жаловалась на всю улицу, что была в, цитирую, «нашем дурацком портале», нашла колонию ракушек, объелась и теперь не может плыть. — Рифф? — переспросил Равид, непонимающе поглядев на него. — Смею предположить, я еще не знаком с леди с таким именем. Она тоже будет на обеде? — Я надеюсь, что нет, — поморщился Йен. — Но если вы желаете, я познакомлю вас с ней. Рифф — это, так скажем, мой маленький хвостатый ангел, столь же милый, сколь и назойливый и прожорливый. — Он подошел к дверям малой гостиной и, распахнув двери, широким жестом пригласил их входить. Равид оглянулся, чтобы вновь взять брата под руку, но того рядом не оказалось; его аура, впрочем, все еще была где-то поблизости. Секунду спустя он материализовался в дальнем конце коридора, и у Равида отлегло от сердца: Эяль всего-навсего осматривал дом. В гостиной, в противовес сырому и мрачному первому этажу, было удивительно уютно. Потрескивал огонь в камине, перекликаясь бликами с горящей электрической люстрой под потолком, мягкий ковер под ногами скрадывал звук шагов. Мебель темного дерева, такая же, как и внизу, в желтоватом свете казалась не помпезной и громоздкой, а внушительной, крепкой и надежной. Стол посередине комнаты был накрыт на пятерых, а вокруг ожидали стулья с мягкой обивкой кремового цвета, которые не постигла та же печальная участь, как их затонувших собратьев. — Итак, ничего не предвещало потопа, — продолжил, будто и не прерывался вовсе, Йен. — Но стоило магу сесть в экипаж и уехать, как вода начала прибывать быстрее и постепенно заполнила весь первый этаж. Я не берусь судить наверняка, почему так случилось, но, вероятно, недоученный бездарь, которому я заплатил как полноценному магу, не сумел вывести портал в правильную точку, и вода просто поднялась до уровня моря. — Подожди, — перебил его Чарли, напряженно хмурясь и размышляя. — Как это возможно? Мы в четырехстах футах над уровнем моря, оно физически не может затопить твой дом! — Мой дорогой Чарльз, я, конечно, не геодезист, но подобные измышления под силу и мне, — чуть повысив голос, отчеканил тот, недовольный, что его перебили. — Если бы я рассуждал так же, как и ты, воды в пруде не было бы вовсе. Именно поэтому я потребовал искусственно связать высоту воды в нем с уровнем моря, и определяется она глубиной залегания второго выхода портала. Как ты можешь догадаться, он располагается слишком глубоко, и поэтому вода заполнила не только пруд, но и дом. Какое счастье, что портал привязан к дому, соседи не пострадают. Да, я понимаю, вы хотите предложить мне вновь вызвать этого мага и заставить его исправить собственную ошибку, и да, я намереваюсь поступить именно так. Хотя я подумывал оставить все как есть. Рифф очень рада новой обстановке, Нейтан тоже чувствует себя бодрее. Правда, гробам в подвале противопоказано соседство с влагой… Да и матушка не одобрит моих новшеств. — Что ты, она будет очень рада, если увидит тебя на стуле, как ребенка на Рождество, — с невинным видом заметил Чарли, бросив взгляд на стол. — Леди Рихтер уже возвращается? — уточнил Равид. — Мне помнится, она заказывала хризопразовый гарнитур только к апрелю. — Тогда вам стоит поторопиться, — с затаенной досадой в голосе ответил Йен. — Как только она получила мое письмо о наследстве, так сразу же засобиралась домой. Так что сегодня, боюсь, мы в последний раз в этом столетии собираемся в тесном дружеском кругу, чтоб как следует покутить, — он жестом указал на стоящие в центре стола бутылки с вином. — Вскоре все мои приемы гостей вновь возьмет в свои руки матушка. Она уверена, что я ничего не смыслю в светских раутах, визитах и вечерах. — Не хочу оскорблять Йена, но в этом леди Рихтер права, — одними губами шепнул Чарли, едва заметно усмехаясь. Равид улыбнулся в ответ и кивнул; Йен, все же услышав, привычно изогнул губы в желчной улыбке. — Это жилище мне нравится гораздо больше, — сообщил неожиданно Эяль, возникнув перед Йеном. Тот, вмиг позабыв о недовольстве, тут же выпрямился, выгнул грудь колесом и маслено улыбнулся. — Хотя пахнет здесь странно... Даже подозрительно. Будто торговец рыбой купил лавку торговца благовониями и разбил ее в подвале у некроманта. — Если вы рассмотрели достаточно, я прошу вас за стол. Я ждал лишь вас и сгорал от нетерпения. Будьте моим почетным гостем, — Йен отодвинул стул по правую руку от своего и жестом предложил Эялю сесть. Равид поежился: слишком хорошо он помнил, как в прошлый его визит сюда Йен, поддавшись приворотным чарам, точно так же вился вокруг него самого — и вечер едва не окончился печально. — Джентльмены, не стойте там, присоединяйтесь! Равид сел по правую руку от брата и переглянулся с Чарли, занявшим место напротив. Йен будто перестал их замечать: он, вдохновенно вещая о том, как вода затопила дом, но не тронула кабинет и подвал с гробами, склонился к заинтересованно внимающего ему Эяли. Их следовало отвлечь, и немедленно, чтобы чары брата перестали действовать. Чарли понятливо кивнул — не то он угадал мысли Равида, не то дошел до них своим умом. — Мой дорогой Йен, если ты занят беседой, кто по этикету должен разливать вино? — чуть громче обычного спросил он, отвлекая внимание на себя. — Равид, как самый старший среди нас, или я, как более давний твой знакомый? Тот оглянулся, недоуменно моргая, а Равид за локоть потянул брата на себя, без слов делясь беспокойством. Пару мгновений спустя чары развеялись, и к Йену вернулась прежняя дружелюбная улыбка, которая незнакомцу показалась бы скорее проявлением зубной боли. — Я разолью, — отрезал он и поднялся. — После предыдущих кутежей я предпочитаю контролировать, кто в этом доме пьет, что пьет и в каком количестве. — Это очень ответственно с твоей стороны, — усмехнулся Чарли, бдительно провожая друга взглядом, чтобы не дать вновь отвлечься на Эяля. — Пока леди Рихтер не приехала, тебе нужно вести себя пристойно. На сегодня ты уже достаточно произвел впечатление на своих гостей в поместье. К слову, не поведаешь ли ты нам, чем все окончилось после того, как мы уехали? Надеюсь, тебя не исторгли из светского общества… Или как это правильно называется? — О, что ты, нужно совершить нечто более ужасное, чтобы свет от тебя отвернулся, — вяло отмахнулся Йен, возвращаясь на место. — Да, случилась небольшая заминка, гости выражали некоторое недовольство, но фуршет унял его лучше, чем любые увещевания. Люди примитивны, их так легко отвлечь едой, и неважно, сколько им — год или семьдесят. Затем помог твой пернатый приятель. Его жена, оказывается, поет, леди Ллойд попросила ее исполнить что-нибудь для гостей. Кажется, теперь ее ждет немало приглашений в салоны и на вечера. — Его, — поправил Эяль. — Драгоценные камни в серьгах, сверкание браслетов и блеск тканей не делают мужчину женщиной. — Ах шели, — Равид тронул его за плечо, делясь легким беспокойством, — прошу, не перебивай, это невежливо. Уловка сработала — брат вновь отвлекся и повернулся к нему. — Твой друг мне нравится. Еще не слишком, но он явно умеет вести занимательные беседы, — шепнул он. — Мы могли бы его также оставить себе. От удивления Равид чуть не подавился воздухом; глубоко дыша, он покачал головой. — Что касается твоих непарнокопытных друзей, Чарльз, то у них еще ничего не закончилось, — продолжил Йен и, подняв свой бокал, покрутил его в руке с таким взглядом, будто искал изъяны. — Они окружили здание городского совета и устроили небольшой митинг за свои права. Этот рыжий буян, зачинщик, заявил, что они так или иначе после этого лишатся работы, так что им терять нечего, и они устроили забастовку. Не удивлюсь, если к утру их намерение распространится на других кентавров. Ходят слухи, что они собираются разбить шатер прямо на площади и держать осаду, пока лорд-мэр и совет не обратят внимание на их беды. Как там говорили? Им, конечно, лестно, что власти озаботились достойными похоронами, но до похорон еще надо дожить, и желательно тоже достойно. Вы, конечно, интересуетесь, как те отреагировали? Они безвылазно заседали весь день и, думаю, будут заседать всю ночь. Спешно выдвигают проекты по улучшению общественного благосостояния. Леди Ллойд также изыскивает варианты, как красиво выйти из этой стачки с пользой и для кентавров, и для властей. Сколько это продлится? Никто не знает. — Мне немного неудобно, что вся эта забастовка началась, по сути, с нас, — Чарли повел плечом, хмурясь. — Ты был прав, нас можно назвать подстрекателями бунта. — Чушь, — отмахнулся Йен. — Этот нарыв зрел давно. Не сегодня, так завтра, не кентавры, так ирландцы — кто-нибудь обязательно взбунтовался бы. Это им даже полезно, обеим сторонам. — А ведь не все кентавры будут бунтовать, — неожиданно раздался из дверей голос Нейтана. Он, шлепая по полу насквозь мокрыми ботинками, сел по левую руку от Йена и вежливо улыбнулся во всю акулью пасть. Эяль заинтересованно взглянул на него, и в вихре его эмоций появилось недоумение — на увешанного отворотными амулетами юношу чары не действовали совершенно. — Есть те, кто работает и получает хороший оклад. У меня есть один знакомый кентавр, его зовут Дауд. Он служит кастеляном в ночлежке для бедных людей, и это очень достойная профессия. Он родом из Туниса, но уже долго живет здесь. Я думаю, вам нужно познакомиться с ним, и он вам понравится. Тетушка Бригитт сейчас подаст ростбиф для нас и пирог с почками для Йена. Действительно, буквально через мгновение в комнату в облаке густого мясного запаха вплыла кухарка, держа в руках блюдо с внушительным куском запеченной говядины. Следом, стараясь попадать шаг в шаг, две кухонные девушки несли жареный картофель, соус, сотейник с горошком и тарелку с пирогом для Йена. Подолы их юбок были ловко заткнуты за пояс, словно у прачек, открывая темно-серые шерстяные чулки — вероятно, именно они или подобные им сушились над печью на кухне. Вооружившись внушительным ножом, похожим на небольшой ятаган, тетушка Бригитт принялась самолично разрезать ростбиф на ломти; первый, самый большой, она подала Чарли — похоже, его чары по отведению воды, пусть и временные, особенно тронули ее душу. Меж тем Йен, не дожидаясь остальных, начал деловито резать пирог на части; Эяли повел носом и поморщился, исполнившись брезгливости. — Ах вот для кого ты, некромант, варишь потроха мертвецов в своем подземелье! — выплюнул он. — Это и есть твой наперсник-гуль? Теперь мне ясно, отчего тут так пахнет. — Что вы, мой дорогой, Йен никогда в жизни не возьмет в рот мою стряпню, даже если я стану варить для него потроха мертвецов, — коротко улыбнулся Чарли и тоже поднял бокал. — Не только вы невысокого мнения о моем умении готовить. — О да, — чопорно согласился Йен. — Я люблю тебя всей душой, Чарльз, но отсеченная кисть руки покойника — это лучшее твое блюдо. — Ах шели, я передумал, я более не желаю оставлять себе это... существо, — передернувшись, Эяль прижался ближе к Равиду. — Особенно когда в его новом жилище под покрывалом из пыли спят проклятые ожерелья... Йен, который уже осушил свой бокал и теперь отвлекся на пирог, навострил уши и заинтересованно покосился на них. — Могу я поинтересоваться, о чем это вы? — спросил он. — В одном из залов твоего дома там, на твоем новом кладбище, я нашел прекраснейшее из ожерелий с камнями лазурными, как небеса в ясный день, — негодующим тоном ответил ему Эяль. — Я приказал некроманту пойти и принести его мне, но оно ранило моего брата. Вы, мертвое племя, чернокнижники и гули, с вами нельзя опускать век, не то упадешь в яму с кольями... — Ах шель либи, не стоит, я цел и уже почти невредим, — потянулся к нему Равид. От трещины на его руке осталась лишь тонкая, едва заметная паутинка, но и она обещала исчезнуть к утру. Йен меж тем вовсе позабыл о трапезе. С каждым мгновением, что он смотрел на Эяли и слушал его рассказ, все более томным становился его взгляд и все ярче цвел на болезненно-серых щеках сиреневый румянец. Равид поежился от неприятных воспоминаний: он уже видел это выражение и пробовал на вкус эту внезапную влюбленность — и не желал повторять. — Мне так жаль, душа моя, примите мои извинения, — буквально промурлыкал Йен, наклонившись ближе к Эялю. — Надеюсь, вы сами не пострадали. Поверьте, если бы вы сразу спросили у меня, я бы добыл для вас любое ожерелье, какое вы только захотите, красивое и абсолютно безвредное. Краем глаза Равид вдруг заметил, что не он один недоволен переменами в Йене. Нейтан, позабыв и о вине, и о ростбифе, сидел будто на иголках, неестественно выпрямившись. Прочитать его эмоции за плотным щитом не удавалось, но в этом и не было нужды: негодование, обида и ревность были написаны прямо на его лице. Несколько долгих минут он внимал серенадам, а затем решительно поднялся, снял с шеи несколько амулетов на шнурках и цепочках и одним махом надел их на Йена. Тот замер на пару долгих секунд, озадаченно моргнул, открыл и закрыл рот, прервавшись на середине фразы, и повернулся к Нейтану. — Какое счастье, что ты наконец додумался это сделать, — пробормотал он. — А то я опять не знал бы, куда себя девать от стыда, — и, подумав, добавил: — Благодарю. — Не стоит, — все еще немного обиженным глухим голосом ответил тот. — Ты вел себя неприлично. Сначала домогался до мистера Равида, теперь до его брата… — Ну полно тебе, я был достаточно сдержан и не успел совершить ничего предосудительного, — пренебрежительно отмахнулся Йен. — Да, признаю, виноват, я украл у Равида поцелуй, ну, или дюжину, и я готов извиниться за это, но ведь он успел убежать. И… да, я пытался уложить его на стол, чтоб рассмотреть, каким узлом завязаны его юбки и, что греха таить, что скрывается под ними. Но Равид очень ловко уворачивался и таким образом не допустил ни шанса на нечто непристойное. В ту же секунду Эяль, растеряв даже самые малые крохи приязни, с разгневанным лицом взвился со своего места, в мгновение воплотившись в своем самом воинственном из обличий. — Ты, полусгнивший гуль, порождение праха и тлена! — выкрикнул он, грозно нависая над Йеном. — Как смеешь ты, жалкое отродье могильной гнили, тянуть руки к моему брату, древнейшему из существ?! Как смеешь покушаться на его!.. В глазах ошарашенного Йена на мгновение мелькнули искорки страха, и он, выскочив из-за стола, попытался выбежать в двери. С его нечеловеческой скоростью это сработало бы против любого из смертных существ — но не против Эяля. В ту же долю мгновения схватив стул, он растворился в воздухе и возник в дверном проеме, замахнувшись; ножка стула замерла в какой-то осьмушке дюйма от левого глаза Йена. — Презренный гуль, возжелавший ифрита, не заслуживает легкой смерти! Кара его будет велика, долга и сурова! — прорычал Эяль, наступая и тесня его обратно в комнату. — Ах шели, не нужно гневаться, хватит! — торопливо попытался воззвать к нему Равид, но брат, оглушенный и ослепленный гневом, лишь на полмгновения повернул к нему голову. Йен, однако, воспользовался заминкой: резко отклонившись назад, он с неуловимой человеческим глазом скоростью обогнул стол, и Эяль настиг его лишь в другом конце гостиной, у камина. Стул со звоном и грохотом опустился на каминную полку, безделушки, стоявшие прежде на ней, белым крошевом посыпались на пол. — Перестаньте, будьте любезны, — попросил Йен и, вновь пользуясь мгновением, пересек комнату и оказался за стулом у Чарли. — Это были статуэтки моей матушки. Она снимет с меня голову, когда узнает… — Ты стоишь того, чтоб трижды с тебя снимали голову и приставляли обратно! — Эяль вмиг очутился рядом, замахиваясь вновь — так, что пригнулись и Йен, и Чарли. — И еще семь раз по столько же, покуда ты не признаешь, злокозненное отродье, как глубока твоя вина в том, что ты возжелал самое дорогое, что у меня есть! — Поверь, друг мой, лучше признать, — торопливо подсказал Чарли и украдкой сунул в рот еще кусочек ростбифа. — Признаю! Раз вам это так жизненно важно, признаю, — повторил Йен, отступая к окну. — Ах шели, — спешно выскочив из-за стола, Равид подбежал к брату сзади и обнял, не давая сдвинуться с места. — Я здесь, мне ничего не угрожает. Йен не опасен для нас, он всего лишь попал под чары инкуба... — Я и в мыслях не имел причинять вам вред, — в секунду восстановив дыхание, заверил Йен. — Мне необходимы добрые отношения с Равидом, он, как-никак, любимый ювелир моей матушки. И в том, что вы, дорогой Эяль, против моей воли действуете на меня чарами, моей вины нет. — Безвольное создание бренной плоти, — прошипел Эяль, но уже не столь яростно. Равид прижался к нему со спины, уткнулся носом в шею и нежно выдохнул, успокаивая. — То, что я хочу сохранить дружеские отношения, не значит, что вам дозволено меня оскорблять, — недовольно нахмурился Йен. Его вдруг прервал громкий резкий стук, будто кто-то запустил камешком в стекло. За ним последовал второй, от которого одно из окон задрожало, но, к счастью, не разбилось. — Она опять, — Йен закатил глаза и театрально вздохнул. — Она услышала, как вы кричите, и теперь знает, что мы собрались на обед без нее, — невозмутимо сообщил ему Нейтан. Равид, не отпуская брата, недоуменно взглянул на окно. — Это ваша загадочная Рифф? — уточнил он. — Она настолько невоспитанна, что позволяет себе подобные шалости? — Нет, друг мой, что вы, она способна на гораздо большее. — Йен опасливо обошел стол с противоположной от их с Эялем стороны, взял ополовиненную бутылку с вином, до краев налил себе в бокал и залпом выпил. — Теперь я, кажется, понимаю, почему почтенные отцы семейств так часто спиваются. Если у них в домах вполовину столько хлопот… Стук в окно повторился еще раз. — Это развлечение она придумала совсем недавно, буквально сегодня, но уже успела утомить, — Йен подошел к окну и распахнул створку, впуская в комнату холодный воздух. — Рифф, как я уже говорил, собирает раковины во внешнем море. Мякоть поедает, а косточками, как она сама говорит, плюется в окно. — Она обитает в русалочьем пруду, — выдохнул Равид, наконец сложив два и два. — В соленой воде. Йен, вы поселили у себя русалку? — Ты не только нагл без меры, но еще и глупец, каких еще не рождалось под солнцем! — не дав тому шанса ответить, возмущенно прошипел Эяль, все еще крепко сжимая стул, но, к счастью, не вырываясь из рук Равида. — Даже младенцы знают, что у морских гадов в раковинах нет костей! В воздухе раздался свист нового маленького снаряда, и Йен нечеловечески быстрым движением поднял руку и изловил его; когда он открыл ладонь, на ней лежала крупная белая жемчужина. — Сегодня она пустила в ход самые крупные. Не приведи Господь придется тратиться еще и на стекольщика, — смиренно констатировал Йен и спрятал «снаряд» в карман сюртука. — Как видите, любезный господин Саари, кое-что у ракушек все же имеется. — Принеси ее, — посоветовал Нейт, вытянув шею и выглядывая в окно. — Ей скучно, и она не перестанет. — Ты прав, — подумав, заключил Йен. — Я спущусь за ней, — и, по стенке добравшись до двери, чтоб не попасть под удар стулом, он исчез из библиотеки. — Ах шель либи, я готов простить этого презренного гуля, — подумав, пробурчал Эяль пару долгих мгновений спустя. Он пригрелся в руках Равида, расслабился и почти без боя отдал Нейтану стул. — Если он отдаст две горсти таких жемчужин как откуп. Такому сокровищу не место в доме пожирателя мертвецов. Я хочу носить их на себе. — Я обязательно поговорю с ним, хаим шели, — пробормотал Равид, вслушиваясь: с лестницы глухо, но все громче и громче доносились неритмичные мокрые шлепки и время от времени — какие-то чересчур спокойные, даже смиренные «Ай. Ау. Ауч. Ой». — Давай вернемся за стол. Не стоит продлевать ссоры там, где преломляют хлеб, помнишь? Эяль нехотя согласился и вновь сел на стул, которым лишь недавно крушил безделушки на камине. Равид же развернулся к дверям — странные звуки раздавались уже совсем близко. Немного погодя Йен появился в дверях библиотеки и медленно, прихрамывая, прошел к своему месту во главе стола. Опустив взгляд, Равид с удивлением увидел, что следом по полу, вцепившись мелкими острыми зубами ему в икру и обнимая руками щиколотку, волочится юная морская русалка. Удивительно было видеть такую силу, с какой она держалась за ногу Йена, от столь небольшого и тщедушного существа. На фоне темного пола русалка казалась очень бледной, с почти светящейся белой кожей, с которой резко контрастировали темные волосы, крупными кольцами вьющиеся от влаги и едва достигающие плеч. Хвост же в противовес торсу казался крепким и длинным, добрых шести футов от талии до полупрозрачных широких плавников. Серая чешуя глянцевито поблескивала под электрическим светом; прямо на глазах Равида над ней начали собираться крохотные капли воды, которые постепенно срослись в единую тонкую пленку, не дающую хвосту иссохнуть. Понятное дело, кто был тому причиной — оглянувшись на Чарли, Равид без удивления увидел, как тот делает пассы руками, вновь зачаровывая воду. — Уважаемые джентльмены, позвольте представить вам Рифф, — торжественно, пусть и несколько скованно, объявил Йен, указав рукой на пол. — Прошу любить и жаловать. Ай. Ангел мой. Вы можете уже меня отпустить. У меня всего две ноги, и обе мне очень нужны. Зачем вы это делаете? — Она замыкает пищевую цепочку в кольцо, — радостно ответил за нее Нейтан. Русалка же что-то старательно, но неразборчиво промычала, не разжимая зубов, и стукнула по полу кулачком. От открывшейся картины даже Эяли перестал сердиться и заискрился любопытством. Облегченно выдохнув, Равид тронул его за плечо. Краем уха он уловил в коридоре знакомые шаги тетушки Бригитт — похоже, их ждала перемена блюд. — Вы опять едите без меня! — наконец отпустив ногу Йена, возмущенно пискнула Рифф. — Ты прогнал меня из корыта, выселил в пруд и совсем не хочешь развлекать! — Я построил этот пруд своими руками исключительно для тебя, — вздохнув, Йен подхватил ее на руки и вернулся на свое место за столом. — Чтобы ты могла заплывать в море, общаться с местными, охотиться… — Они мне не понравились! — обиженно заявила та. — Ракушки вкусные, а рыбы плавают слишком быстро. Я такая толстая, что не могу их догнать. А большой осьминог, который живет там рядом, обиделся, когда я попробовала его щупальце. Но у него есть еще двадцать! — Дитя мое, опасно пробовать осьминогов с двадцатью щупальцами, — вздохнул Йен. — Лучше возвращайтесь обедать сюда. — Но вы ведь меня не зовете! По мановению руки доброй кухарки на столе перед Рифф возникла миска рыбы, и они с Нейтаном синхронно запустили туда руки. — А ты не двуногий, — сообщила русалка, с хрустом пережевывая рыбью голову, и ткнула остатком тушки в возмущенно отпрянувшего Эяля. — И ты не двуногий, — следующего тычка удостоился Равид. — Вы теперь тоже живете тут? А я — его любовница, — надкусив рыбу, она ткнула остатком в грудь Йена. — Мы не совокупляемся. И он мне не нравится, но он кормит меня и иногда развлекает. — И она обходится мне в такую сумму, которую мужчине моего возраста и положения обходится содержание настоящей любовницы, — добавил Йен, уворачиваясь от рыбины. — А с учетом потопа вообще можно сказать, что я пускаю деньги на ветер, как мот и франт. Так что мне, как видите, скучать некогда. Меж тем Рифф, покончив с рыбиной, с интересом уставилась на Эяля. Тот с любопытством взглянул на нее в ответ, но секунду спустя, ругаясь, растворился в воздухе; на стул, где он только что сидел, упали капли воды, сорвавшиеся с кончиков русалочьих пальцев. — Он точно не двуногий! — радостно заключила Рифф. — Они так не умеют. А ты умеешь? — и она, шлепнув себя по хвосту, чтоб набрать воды, брызнула на Равида. Он поморщился, но уворачиваться не стал; едва попав на его плечо, капли с шипением испарились, и русалка разочарованно вздохнула — такой фокус явно был ей менее интересен. Йен же между делом наполнил и осушил еще один бокал. — Ах да, я совсем забыл о вашем… ну, то есть прежде моем, а теперь уже вашем ожерелье, — чуть медленнее обычного сказал он, развернувшись к Чарли. — Понятия о нем не имею. Я еще не успел побывать в том доме, уж слишком густые кусты растут вокруг, мне жаль портить о них одежду. Но вы можете принести его мне, и я покажу его своему троюродному дядюшке Тревору. Он исключительно сведущ в темномагических науках и сможет подсказать что-нибудь дельное, — и он выразительно взглянул на Чарли, словно открыл что-то, известно лишь им двоим, но тот, похоже, не понял намека. Еще пару минут они провели в тишине. Рифф вернулась к свежей рыбе, Нейтан и Чарли ели рыбу тушеную, поданную тетушкой Бригитт; Йен, уже не скрываясь, допивал очередной бокал. Эяль вновь блуждал по дому, и Равид чувствовал сперва его недовольство, затем любопытство и скуку. Вскоре брат появился и сам — на сей раз за спинкой своего стула. — Гуль возомнил себя падишахом, не меньше, собирает гарем живых редкостей, вот только воспитывать их не умеет, — протянул он, поглядывая то на Рифф, то на Нейтана. — Зато завел себе и русалку, и химеру, и некроманта прикармливает. Может быть, из жалости. Или потому что он тоже чешуйчатый. — Эяли, мой прекрасный друг, не стоит на людях называть кого-то химерой, — вдруг помрачнев, попросил Чарли. — Это невежливо и может вызвать неприязнь окружающих. — Отчего так? — переспросил он, усевшись на место и недоуменно воззрившись на Равида. — Это всего лишь имя его вида, где в нем кроется неприязнь? Я марид, мой брат — ифрит, ты — водяной дух, вот сидят гуль, русалка и химера... — Чарли прав, ах шели, — Равид осторожно глянул на Нейтана, ожидая увидеть обиду и гнев, но тот, увлеченный поочередно свежей рыбиной из миски и тушеной в собственной тарелке, казалось, не обращал внимания. — Не стоит бросаться этим словом. Люди слишком долго истребляли химер, а это именование использовали как ругательство. Страх и ненависть до сих пор живет в них. Хватит одного этого слова, чтобы навлечь беду. Нейтан, я прошу простить моего брата. — Не нужно просить прощения, — невозмутимо пожал плечами тот. — Я тот, кто я есть, и изменить это не в силах никто. А люди боятся меня, даже если не знают, что меня не родили мать и отец, а создал колдун. — Ты тоже служил ему? — неожиданно с интересом спросил Эяль. — Я был слишком мал для службы, — ответил Нейтан. — Я помню, как жил у него, а потом оказался на улице. Может быть, я был ему бесполезен, а он не хотел кормить лишний рот. А в порту было много мальчишек-сирот, не все из них были людьми, и они тоже не помнили своих родителей. Зато там я понял, что ничем от них не отличаюсь. Это уже здесь я узнал, что таких как я называют химерами. — Все мы в каком-то смысле химеры, посудите сами, — неожиданно перебил Йен, взглянув на него с максимальной приязнью, какую только могли выразить его глаза. — Разве что появились на свет чуть более естественным путем… Хотя кто знает, как появились первые русалки, кентавры или фавны? Может статься, что все мы, здесь собравшиеся — также потомки химер, которых не успели истребить люди. — Говори за себя, гуль, — запальчиво возразил Эяль. — Джинны никогда не были химерами. Они древнее людей и всех прочих существ и родились задолго до первого человека и тем более первой химеры. — Я не хочу вас расстраивать, господин Саари, но вы не совсем правы, — Йен медленно повернулся к нему. — Я взял на себя смелость пронаблюдать за вами и могу сказать, что вы очень похожи на химер. С одной стороны, вы джинны — ваш брат в меньшей степени, вы в большей, судя по манере перемещаться… И с другой стороны, вы инкубы с приворотными чарами, которые я испытывал на себе. — Нет-нет, здесь неправы как раз вы, Йен, — покачав головой, перебил его Равид. — Моя магия инкуба и чары суккуба у Эяли — это не часть сущности, это… то же самое, что некромантия для Чарли. По рождению он отчасти человек и отчасти водяной, а черная магия — это дар, которым он владеет. Так и у нас. — Этим чарам обучил нас колдун, которому мы служили, — подтвердил Эяль. — Но от рождения и до самого конца брат моего сердца был и будет ифритом, я же — марид. И не смей путать нас со смертными и потомками смертных! Равид протянул к брату руку, чтоб успокоить, если потребуется, и тут увидел в захмелевшем взгляде Йена странный интерес — не имеющий, впрочем, ничего общего с наведенным приворотными чарами. — Постойте-ка, — начал он и, на секунду отвлекшись, сгрузил Рифф на колени Нейтана, а сам придвинулся к Эялю вместе со стулом. — Но ведь вы идентичные близнецы, я вижу это собственными глазами. Как могло такое случиться, что по природе вы разные существа? Неужто ваши родители были, как вы сказали, ифритом и маридом, и оттого вы родились разными? Эяль заискрился возмущением, и Равид поспешил накрыть его ладонь своей. — Все сложнее, чем вы думаете, — сказал он Йену и замолк, думая, стоит ли объяснять дальше. — Мы были рождены от смертной матери, которую познали двое джиннов, наших отцов, — пробурчал Эяль. — Эта магия древнее, чем ты, гуль, древнее, чем все твои предки, и даже не думай, что сможешь ее постичь! — Ничего себе, — с каким-то странным восхищением воскликнул Йен. — Я ни разу в жизни не слышал о подобном. Я буду требовать у вас подробностей. В чисто научных целях! — Дорогой мой, достаточно! — неожиданно вновь повысил голос Чарли. — Это невежливо даже для тебя. — Он со звоном уронил в тарелку приборы и повернулся к Равиду и Эялю: — Мои прекрасные друзья, простите Йену его нахальство. Мы, сами того не подозревая, пробудили его старый исследовательский интерес, которым он страдал всю юность. — Он не страдал, — возразил Нейтан. — Страдали все вокруг. — Бездушные обыватели, вам все равно не понять всех тонкостей такой темы, как межвидовое скрещивание разумных существ, — перебил Йен, откинувшись на стуле. Вина в бутылке рядом с ним оставалось на донышке. — Когда-то в отрочестве этот вопрос столь сильно увлек меня, что я посвящал его изучению все свободное от учебы время. — Я знаю! — воскликнула вдруг Рифф, помахав в воздухе рыбьим хвостом. — Я видела, как скрещиваются двуногие! Я когда-то жила возле той деревни, где трупоед и морской братик купили меня у рыбаков. Я постоянно наблюдала за двуногими. Один самец постоянно водил на берег моей бухты трех разных самок и не мог выбрать одну. А потом его привел туда другой самец, похожий на одну из самок, как отец, и долго макал головой в воду. И потом молодой самец больше не приходил. Наверное, выбрал ту, у которой самый сильный отец. Это значит, от нее будут самые сильные дети! Нейтан громко фыркнул, следом за ним усмехнулся Чарли; Йен же лишь скривился, недовольный тем, что его прервали. — Если вы будете перебивать меня, я отнесу вас обратно в ванную, дитя мое, и запру там, — процедил он. — Мои изыскания были гораздо более обширны и глубинны, чем наблюдение за брачными играми селян. И не стоит смотреть на меня как на извращенное похотью создание, интерес мой был сугубо теоретический. Видите ли, перед моими глазами вечно торчал пример такого занимательного существа, как Чарльз. Он тоже химера по сути, но произведенная на свет естественным путем. Человеческие черты в нем и его родных так искусно переплелись с наследием озерного народца, что это не сумел бы повторить даже самый талантливый колдун, вроде того, кто создал Нейтана. Но ни Чарльз, ни кто-либо еще не задается вопросом, как именно сумели сойтись его давние предки, наземный и подводный, чтобы на свет появилось многообразное и жизнеспособное потомство, давшее начало его клану. — Не хочу показаться грубым, но он утомил со своими исследованиями абсолютно всех вокруг, — Чарли едва слышно застонал и закрыл лицо руками. — Мне стало интересно, — тоном заправского лектора продолжил Йен, не обратив внимания, — какие еще виды способны на успешные сношения. Я начал собирать информацию, наблюдать и строить догадки. Ведь мало родить на свет потомство — перед этим еще нужно совокупиться, и желательно неоднократно, чтобы закрепить успех. А это иногда чревато трудностями. Взять, скажем, пары человека и фэйри, с десяток лет назад это было исключительно модно в свете. Как мне стало известно, во время пароксизма страсти они способны непроизвольно взлетать в воздух, удерживая партнера. Это значит, женщинам сношаться с фэйри безопаснее, чем мужчинам, чем тяжелее партнер, тем больше шансов уронить его. Я наслышан, что один джентльмен из Йорка во время неудачного свидания сломал позвоночник. Именно после этого мода пошла на спад. — Вы что, продаете их на рынках невольников? — спросил Эяль. — Почему иначе ты говоришь о них как вещах или рабах? — Мне кажется, утехи с фэйри, о которых вы говорите, несколько выходят за рамки общепринятой морали, — добавил Равид. — О, друзья мои, вы не представляете, какой гибкой становится мораль, когда это нужно влиятельным людям, — фыркнул Йен. — А этот народец гораздо проще людей относится к плотским сношениям, для них продавать свою благосклонность по сходной цене — это все равно что играть в театре. Но я отвлекся. С ними мне все было ясно, равно как и с упырями, благо я сам есть результат межвидовой любви упыря и человека… и с прочими существами, телесно близкими к людям, не возникает вопросов. Совсем иное дело — кентавры, фавны, гарпии и иные существа, далекие от людей по своему устройству. Из них лишь фавны свободно заводят семьи с людьми и, что удивительно, не дают смешанного потомства, дети рождаются либо людьми, либо фавнами. А есть ли практический опыт сношений, скажем, с кентаврами, мне неизвестно. Да, есть в природе пошлые книжонки, где в них влюбляются романтичные девицы, но пишут такое те же девицы, которые в силу незнания обходят вопрос физического взаимодействия стороной. Или, положим, русалки. Однажды у меня возник шанс проверить, способны ли русалки давать потомство с людьми, но эти двое, — он указал на Рифф и Нейтана, — наотрез отказались потворствовать моему исследовательскому интересу. — Вот поэтому леди так сильно хочет женить Йена, — перебил Нейтан, краснея. — Чтобы он направлял свои нерастраченные силы в брачные узы, а не в… исследования. — Брачные узы меня не интересуют и непосредственное участие в сношениях не прельщает тоже, — чуть повысил голос Йен, недовольный, что его вновь перебили. — Единственный раз я из научного интереса поучаствовал в совокуплении. Мой бесценный друг Чарльз был так любезен, что выступил моим партнером в этом непростом деле. — Я прошу, не стоит продолжать, — глухо пробормотал Чарли, не отнимая рук от лица. — Правда, с первой попытки у нас ничего не вышло, — будто не услышав, продолжил Йен. — В процессе меня крайне заинтересовали строение и предназначение рудиментарной чешуи на его спине, и я отвлекся от акта соития. Зато во второй раз у нас получилось вполне успешно. Правда, этого акта мне было достаточно, и я закрыл для себя вопрос физической близости. Но вы, конечно, переспросите меня, почему я выбрал именно Чарльза? Все очень просто. Во-первых, он мой друг, и я ему доверяю. Во-вторых, он мужчина, а значит, не смог бы понести от меня и родить маленьких водяных упырей-некромантов. Нет, конечно, с содержанием детей я бы справился, но воспитание — это не моя стезя. Эти слова он произнес с таким брезгливым пафосом, что Равид, не удержавшись, коротко рассмеялся вслух. Чарли, казалось, был готов спрятаться под столом. Он не отнимал ладоней от лица, но было заметно, что краснел он так отчаянно, что полыхали и его уши, и шея под платком. Равид взглянул на него сочувственно и мысленно потянулся к брату, необычно тихому, замершему на месте. Он был готов усмирять его гнев или разделять на двоих веселье, но, к его огромному удивлению, Эяль излучал недоумение, обиду и явную, неприкрытую ревность. — Коварный гуль, — свистяще выдохнул он наконец, округлив глаза и несколько раз открыв и закрыв рот. — Твои помыслы еще более грязны и нечестивы, чем могильный склеп, из которого ты ведешь свой род! Тебе мало существ, которыми ты окружил себя для воплощения своих гнусных идей, и сперва ты покусился на честь моего брата, а теперь говоришь, что возжелал моего некроманта? Теперь замер уже Равид, ошарашенно моргая; Чарли же неестественно резко вскинул голову и взглянул на Эяля — сперва пораженно, а затем с все ярче расцветающей радостью. Равид поймал его сияющий взгляд, вновь посмотрел краем глаза на недовольного, сердитого брата и улыбнулся про себя. Пускай они и делили эмоции напополам, но сейчас радость и восторг оказались гораздо заразнее. — Вы опять скучно разговариваете, — неожиданно подала голос Рифф, которая, казалось, задремала на руках у Нейтана, слушая лекцию. — Давайте я лучше спою для вас! — Нет! — хором воскликнули Йен и Нейтан, и последний, вытащив из полуопустевшей миски рыбину, сунул ей в руки. — Дитя мое, не стоит, — добавил Чарли. — Вы существо из морской пучины, и на земле ваш голос, верно, звучит не так приятно, как в родной стихии. — Он повернулся к Йену: — Может, под водой у нее будет получаться? — Такую простейшую логическую сентенцию я проверил в первую очередь, уж поверь, — печально дернул губами Йен. — Как только мы переместили ее в пруд, я попросил, чтобы отныне она тренировалась петь только под водой, и она, что удивительно, послушалась. Так мы узнали, что вода несколько приглушает громкие звуки, но случайно заплывшую в портал рыбу глушит с первой ноты… — Он вздохнул. — Неважно, в воде она поет или на суше. У нее просто нет слуха.

***

— Глупый некромант, — ворчал Эяль в экипаже по дороге домой. — Посмотри на его глупое лицо, ах шели. Он улыбается как караванщик, которому солнце изжарило голову. Который упал с верблюда и ударился о камень. — Недовольство его, которое ощущал Равид, казалось, однако, немного напускным. Будто он более всего сердился не на Чарли, а на то, что не удалось скрыть собственную ревность. — Вы ведь не смотрите на меня, мой драгоценный друг, — Чарли, не меняясь в лице, скосил на него глаза, — как вы можете судить о моем лице? — Мне не нужно смотреть тебе в лицо, чтобы знать о твоей глупой улыбке, — запальчиво ответил Эяль. Чарли в ответ на это лишь улыбнулся сильнее, вдруг нашел рукой его ладонь и сжал. Весь остаток вечера Чарли пребывал в новообретенном приподнятом расположении духа, которое исходило от него, словно тепло от печи. Равид неосознанно старался держаться ближе, чтоб погреться — и Эяль, что удивительно, тоже. Уже забираясь в экипаж, он решительно сел рядом с Чарли к вящей радости последнего, и всю дорогу, осознанно или нет, прижимался ближе обычного. — Не смей надо мной потешаться, коварное порождение черных болот, — буркнул Эяль, но руку не отнял. — Иначе недолго тебе осталось смеяться. Уж поверь, я найду, как тебя покарать, чтобы ты наконец научился уважению. Тебе будет не до смеха, если я овладею тобой и буду мучить, пока ты не запросишь пощады. — Мой хороший, такой угрозы я от вас еще не слышал, — Чарли покраснел и крепче сжал его ладонь, большим пальцем поглаживая костяшки. — Хотя мне почему-то кажется, что угроза должна внушать страх, а не предвкушение. Не стоит бросать такие слова на ветер, я ведь не удержусь и вновь буду вести себя безобразно, чтобы вы привели их в исполнение. — Я никогда не бросаюсь словами, о некромант! — взвился было Эяль, и Равид, несмотря на зарождающееся в груди приятное волнение, не удержался от смешка. — Однажды мы с Эяли увели с базара осла, — вспомнил он вдруг. — Ах шели тогда тоже ругался, что осел глупый, упрямый и медленный. Грозился отдать его мяснику. А вскоре этот осел уже ходил в расшитой золотом попоне. Он усмехнулся собственным воспоминаниям, и Чарли, поймав его взгляд, улыбнулся еще шире. Эяль пару мгновений глядел на них поочередно, старательно пряча улыбку за недовольством, но наконец, сдавшись, просиял и рассмеялся тоже. Экипаж остановился на углу Стюарт и Уолфрей; в зашторенное оконце пробился желтый свет фонаря. Чарли, напоследок притянув руку Эяля к себе и коснувшись губами костяшек, обвел их взглядом и чуть виновато улыбнулся: — Мои прекрасные друзья, я вынужден вас покинуть. Мадам Беатриче ждет меня в своих апартаментах. В счет уплаты долга я обещал ей помочь с еще одним экзорцизмом, и я боюсь, это займет всю ночь. — Я отправлюсь с тобой, — заявил в ответ тот, мгновенно исполнившись любопытства. — Вы посмели придумать новое представление без меня, и я желаю знать, что именно вы собираетесь делать. — Боюсь, на этот раз все немного серьезнее, — попытался возразить Чарли, но, наткнувшись на непререкаемый взгляд Эяля, сдался и кивнул: — Ладно. Идемте. Тот растворился в воздухе, и Чарли, мечтательным взглядом окинув место, где тот только что сидел, повернулся к Равиду: — Я так благодарен вам за этот визит и надеюсь, вы не станете держать зла на меня или Йена за сегодняшний балаган за обедом. Прошу извинить меня за то, что остаток вечера мы проведем порознь, как бы мне ни хотелось обратного. Если желаете, я открою для вас свои апартаменты, и вы подождете меня там… — Это очень лестно, но не стоит, — с легким сожалением покачал головой Равид. — Я поднимусь к себе, и мы обязательно увидимся с вами завтра. Просияв, Чарли потянулся к нему и коротко коснулся губами уголка рта, а после выскочил из экипажа. Равид помедлил, смакуя эфемерный след от поцелуя, расплатился с кэбменом и тоже вышел на улицу, ежась от холода. Он не успел подняться на крыльцо, когда из-под фонаря неожиданно выступил и направился прямиком к нему незнакомый человек. Он был довольно молод и непримечателен внешне: девять из десяти молодых людей, которых Равид видел на улицах, имели такие же невыразительные серые глаза, аккуратную стрижку на мышиных волосах, котелок и шерстяное пальто. Незнакомец вежливо улыбнулся ему и кивнул; Равид, недоумевая, постарался ответить тем же. — Господин Саари? — спросил его мужчина. — Я прошу прощения за столь поздний визит. К сожалению, не застал вас в лавке и был вынужден ждать здесь. Моя фамилия Джонс. — Добрый вечер, господин Джонс. Чем обязан визиту? — Равид старался держаться спокойно, хотя в голове уже роились подозрения. Он лишь искренне понадеялся, что эта встреча никак не связана со скандалом, учиненным мадам Кэррингтон. — Дело в том, что я служу у одного господина, который пожелал сохранить свое инкогнито, — все тем же безразлично-вежливым тоном ответил Джонс. — Этот господин наслышан о ваших талантах и желает встречи с вами. — Ваш наниматель желает заказать украшения? — переспросил Равид. — Это не могло подождать до завтра? — К сожалению, это очень срочно, — склонил голову тот. — Не откажите в любезности проехать со мной сейчас к нему. Я настоятельно вас прошу. Эта встреча не только в его интересах, но и в ваших. — Я, право, не понимаю, к чему такая спешка, — начал Равид, с все возрастающей тревогой осознав, что позади него темной тенью вырос экипаж. — Я не лекарь, не коронер и не священник, а всего лишь ювелир. Меня не обязательно вызывать ночью. — Мой наниматель очень настаивает, — все так же вежливо, но с едва уловимым нажимом произнес Джонс, и в ту же секунду по обе стороны от Равида из темноты выросли две невысокие кряжистые фигуры — они казались похожими друг на друга и на Джонса, как две капли воды. — Мы с приятелями сопроводим вас. Равид не успел даже дернуться, как две одинаковые руки словно тисками схватили его плечи повыше локтей; еще одна ладонь — кажется, самого Джонса — накрепко зажала рот, не давая ни вскрикнуть, ни толком вздохнуть. Еще мгновение — и его заволокли внутрь холодного темного возка. Дверца бесшумно захлопнулась, и в ту же секунду экипаж стремительно тронулся с места.