Сосед-некромант

Чарли Едва Чарли вошел в холл дома, как приятное послевкусие дружественного и немного суматошного обеда начало развеиваться, уступая место волнению и раздумьям. Всего несколько часов назад он очертя голову пообещал мадам Беатриче — вернее, тогда еще Майклу — поучаствовать в очередном выездном сеансе экзорцизма; теперь же, когда его разум более не затмевал любовный дурман от представления, устроенного близнецами, он ясно понимал, что обещание было бездумным и преждевременным. — Дорогуша, ты умеешь видеть призраков? — без обиняков спросил тогда Майкл, едва он переступил порог его будуара. Чарли кивнул почти машинально, не видя смысла скрывать. — Вот и отлично. Один светский хлыщ явился ко мне с жалобой, что в его городском особняке буянит чей-то неупокоенный дух, и заказал экзорцизм. Я уже был в этом доме, и есть у меня подозрение, что призрак там действительно есть. Как ты понимаешь, мои фокусы тут бессильны, нужен человек с даром. Чарли, не сразу сообразив, что требуется от него, покачал головой. — Мне… несколько неудобно говорить об этом, но я никогда не занимался экзорцизмами, — ответил он. — Боюсь, я либо буду бесполезен, либо разгневаю духа неудачной попыткой изгнания и сделаю только хуже. Вам нужен кто-то более опытный. — Действительно, у меня же так много знакомых некромантов, — сварливо ответил Майкл. — Ну, не сможешь изгнать сразу, не страшно. Мне нужно, чтобы ты пришел туда под видом, скажем, моего помощника, поговорил с призраком, узнал какие-нибудь сведения о нем, как звали, как умер, что-то такое, и рассказал мне. Пустим этому экзальтированному хлыщу пыль в глаза, я уговорю его еще на пару сеансов, и ты успеешь почитать об изгнании в каких-нибудь своих колдовских книгах. Чарли попытался было отнекиваться и дальше, но непреклонный Майкл напомнил, что помог «ему и его дружкам» и настало время ответной услуги, и даже посулил поделиться гонораром в случае успеха. И в его словах был резон: долго чувствовать себя обязанным не хотелось, а несколько фунтов — на большее Чарли не рассчитывал — были вовсе не лишними. Поэтому, немного подумав, Чарли согласился — а теперь, подходя к дверям апартаментов, все сильнее колебался. Дверь ему открыла заспанная безучастная Фрэнсис. Сегодня ее оставляли дома, и Майкл, очевидно, разбудил ее после очередных вечерне-ночных сеансов лишь для того, чтобы та помогла зашнуровать корсет и надеть платье; что же, Чарли тоже был бы недоволен. Даже он, далекий от моды человек, прекрасно знал о корсетах со шнуровкой спереди. — Для какого это представления старый лицедей снова позвал некроманта? — раздался из будуара голос Эяля, вкрадчивый и явно заинтересованный. — Всем уже известно, сколь велики мои таланты в тысяче и ста путях затуманить людям их глупые головы. Зачем тебе некромант, лицедей? — Мы едем изгонять призрака, душечка, и на этот раз настоящего, а не тебя, — пренебрежительным и в то же время сосредоточенным тоном ответил ему Майкл. Причина столь странного голоса оказалась крайне проста: он, уже в полном образе мадам Беатриче, сидел у будуарного зеркала с коробочкой туши в руках и сосредоточенно красил ресницы, время от времени поглядывая на отражающегося в зеркале Эяля. Тот полулежал на низкой бархатной оттоманке у противоположной стены и, уложив ногу на ногу, изящно покачивал в воздухе босой ступней; тонкие золотые браслеты, обвивающие щиколотку, едва слышно звенели. — Призрака? — Эяль приподнялся, и глаза его заинтересованно блеснули. — За свои века я видел смердящих гулей, что принимали облик юных дев, чтобы заманивать и пожирать людей, сражался с альгулями, что нападали на караваны, которые я вел по лунным барханам. Я слышал о неупокоенных душах, чьи тела не были захоронены до заката того же дня, видел старцев столь ветхих, что походили на мертвецов более, чем твои подопечные, некромант. Но никогда прежде я не видел бесплотных мыслящих призраков, хотя сам волен быть таким же бесплотным. Некромант! Ты не поедешь без меня, я желаю узреть вашего призрака своими глазами! — Тебе никто не запрещает, если ты сделаешься невидимым и не станешь никуда влезать, — коротко кивнул — кивнула — мадам. — Только ты не увидишь никого, кроме Чарльза, меня и баронета Уимборна, хозяина дома. Эта тварь незримая и неощутимая, и надо быть некромантом, чтобы ее найти. Потому-то мне и нужен Чарльз. — Я поеду, — подумав, заявил тот, кинув быстрый взгляд на Чарли. — Я джинн-марид, а не простой смертный, и ты не можешь знать, лицедей, подвластно ли мне умение видеть призраков. — Езжай, Бога ради, — махнула рукой мадам и повернулась к Чарли, сощурив левый, не накрашенный пока, глаз: — Ты готов? — Погодите, — Чарли прошел в кабинет, сел рядом с Эялем на оттоманку и нахмурился, вспоминая. — Баронет Уимборн, вы сказали? — Это имя он уже точно слышал, но память отказывалась отвечать, когда и от кого. — Он самый. Сэр Эшли Уимборн, — немного пренебрежительно фыркнула мадам. — Едва разменял четвертый десяток, но уже перенял титул у покойника-отца. Не знаю, чем он зарабатывает себе на светскую жизнь, но светская жизнь вокруг него бурлит. Он держит салон, в котором молодые богатые бездельники, которые живут на семейное содержание, собираются играть в карты. Мой Хавьер иногда ходит туда сыграть партию-другую в бридж. Он нас и познакомил. — Верно! — Память Чарли наконец прояснилась, и он озадаченно хлопнул себя по коленям. — Йен, мой друг, говорил, что играл у него в карты и обменивался сплетнями. Это значит… — Он нахмурился. — Баронет мог присутствовать на открытии кладбища в Брандвуд-Энд, Йен приглашал туда всех знакомых. А значит, я не смогу явиться к нему как есть, он может знать меня в лицо. Вы можете меня загримировать? — Он может истратить на тебя все свои краски без малейшего толку, — заявил вдруг Эяль, легонько толкнув Чарли в колено ступней. — Никакая краска не спрячет дух чернокнижника, который бежит на три шага впереди тебя. — Вы правы, мой прекрасный Эяль, — послушно кивнул он, с трудом сопротивляясь желанию положить поверх ступни ладонь, чтобы согреть. — Я сотворю себе на время скрывающий амулет. Это будет быстро. А вам все же стоит надевать обувь, как я когда-то советовал. Вы не знаете, способны ли видеть призраков, а я не уверен, устойчиво ли ваше телесное воплощение к холоду. Насморк, знаете ли, поражает лучших из нас. Эяль возмущенно фыркнул и вместо того, чтоб послушаться, уложил на колено Чарли и вторую ногу; против такой беспощадной атаки выстоять было невозможно, и он, вздохнув, накрыл их рукой и провел ею от пальцев к щиколоткам, заработав в ответ короткий, но явно довольный вздох. — Не старайся отвлечь меня обманной лаской, некромант, слова мои не столь пусты, как твоя голова, — меж тем продолжил Эяль. — Пусть ты скроешь свой дух чарами, но твои бледные, как чахоточная девица, глаза и путаные бессмысленные речи опознает всякий, кто прежде тебя встречал. Грим над этим не властен, — и добавил чуть снисходительно: — Несчастное создание, жаль, что ты не джинн, менял бы лица, как сорочки. — Вот если бы из вас двоих слепить одного, было бы совсем прекрасно, — ядовито перебила его мадам, закончив с собственным гримом. — Чтоб он и лицо менял, и призраков видел. Ладно, сказки в сторону. Иди сюда, красавец, нарисую на тебе что-нибудь неприглядное. Чарли с некоторым сожалением хотел уже подняться с оттоманки, но Эяль вскочил первым — только взлетели полупрозрачным облаком многослойные тонкие юбки. — Ты зовешь мое мастерство сказками, старый лицедей? — сказал он, горделиво выпрямившись. — Мне подвластны чары и умения, которые не постичь человеческим умом. Я волен поднимать ураганы, околдовывать и подчинять таких, как ты, вселиться в тело этого некроманта и менять его, как свое собственное!.. — Закончил хвастаться? Тогда не мешай работать, — с совершенно не впечатленным видом ответила мадам. — Нам скоро выезжать. Эяль возмущенно фыркнул, развернулся кругом и растворился в воздухе. Секунду ничего не происходило; затем вдруг медовый клеверный запах, что весь вечер окружал Чарли незримым облаком, вдруг сгустился, стал невыносимо сильным и будто заполнил его носоглотку и легкие. От неожиданности он закашлялся, в уголках глаз выступила влага, и Чарли уже хотел достать из кармана платок, когда рука его будто сама собой поднялась и промокнула слезы обшлагом рукава. Он открыл глаза — и в тот же миг зажмурился. Все вокруг отчего-то стало неописуемо отчетливым и пугающе ярким. Тусклый оранжевый свет фонаря в окно был теперь похож на зарево от пожара, а лампа под потолком будто взорвалась миллионами желтых брызг. Зеркало напротив заблестело так сильно, что, казалось, его было видно даже через опущенные веки. В воздухе разлились запахи пыли, горохового супа с беконом, табачного дыма и благовоний, такие сильные, что тут же зачесался нос, отвыкший их ощущать. В голове заполошно заметались, казалось, десятки, а то и сотни мыслей, ни одну из которых не удавалось осмыслить целиком. От резкой перегрузки в ушах зазвенело, и Чарли слегка замутило; он согнулся, обхватил голову руками и несколько раз глубоко вдохнул, успокаивая заколотившееся сердце. — Открой глаза и посмотри на нас, — донесся до его ушей смутно знакомый голос, и лишь несколько долгих секунд спустя он осознал, что эти слова произнес его собственный рот. — Слишком… ярко, — проскрипел Чарли уже самостоятельно, не решаясь пока поднять голову. — Я должен привыкнуть. В его голове из водоворота мыслей выпорхнуло снисходительное сожаление о жалких слабых созданиях, и через пару долгих мгновений шумы и запахи вокруг немного утихли, а бьющий в глаза свет потускнел. Все еще с опаской Чарли опустил руки и выпрямился, чтобы взглянуть в зеркало. — Вот же… — пораженно вымолвила мадам, а затем негромко, но исключительно грязно выругалась. Человек, что отражался теперь в зеркале, носил тот же наряд, что Чарли надевал для визита к Йену; волосы, чуть вьющиеся и взлохмаченные, также напоминали волосы Чарли, однако имели более темный, почти черный цвет. Лицо, напротив, оказалось абсолютно незнакомым. В разлете бровей и разрезе глаз угадывались восточные черты, роднившие близнецов и хумаюна Шахри, другие же черты — крупный нос с горбинкой, тонкие губы со щеточкой редких усов над ними и впалые щеки — Эяль явно скопировал с кого-то другого. Это лицо не вызывало приязни, но не казалось вызывающе необычным и не отпечатывалось в памяти. Так мог выглядеть рабочий с верфи, торговец пирожками или мелкий конторский клерк; встреть Чарли такого на улице, прошел бы мимо и тут же забыл. Лишь через пару секунд он с ужасом и восхищением осознал, что там, в зеркале, отражался он сам — таким, каким сделал его Эяль. Чувство, охватившее Чарли при осознании этого, сложно было описать словами. В нем сочетались удивление и недоверие, восторг и изрядная доля глубинного, первобытного страха; сердце, едва успокоившееся, вновь забилось заполошно, и он глубоко вдохнул, чтобы вновь успокоиться. — Узри теперь, сколь велики мои таланты, — произнес незнакомец его голосом, но чужим, чуть хвастливым тоном. — Я тронул одно только лицо, хотя мог бы сотворить из тебя дряхлого старца или цветущую деву. — Не нужно ничего менять! — неожиданно воодушевленно воскликнула мадам, вскинув руки. — Это лицо подходит. Поедете так. — Ты снова беспечно приказываешь мне, лицедей, не спросив моих желаний, — заметил Эяль. — Мой драгоценный друг, я прошу вас, не нужно говорить моими устами, — перебил его — самого себя — Чарли, поморщившись. — Вы и сами не спросили меня, желаю ли я участвовать в вашем трюке. Так что все честно. «Я не стал бы вселяться в старика или дитя, тела их хрупки, а разумы слабы, — тотчас же раздался голос Эяля в его голове. — Мало кто способен выдержать подобное и не умереть, такой напор вынесет только сильный колдун. Ты сгодишься». «И все же вам стоило сперва спросить меня хотя бы из вежливости, — подумал в ответ Чарли и, не удержавшись, добавил: — Право слово, когда вы обещали мною овладеть, я думал совсем об ином». Смех Эяля, пусть и беззвучный, он ощутил всем существом, словно собственный, и от этого странного, щекотного чувства по рукам и спине побежали мурашки. «Наивный некромант, ты думаешь, я не ведал заранее, что ты согласишься? — спросил тот несколько секунд спустя. — Я не способен войти в человека, если тот не желает впускать меня, зато могу без лишних слов определить, кто готов отдать мне себя». «Неужто вы никогда не ошибались?» — полюбопытствовал Чарли. «Ни разу за много сотен лет, я всюду желанный гость, — еще одна легкая, слегка самодовольная усмешка была невидимой, но каким-то непостижимым образом осязаемой. — Немудрено. Я ведь прелестен». На этот раз рассмеялся уже и Чарли, и уже его улыбка отразилась на лице незнакомца в зеркале. Это было занятно — значит, даже одержимый джинном, он все еще был хозяином своему телу, пусть с новым, непривычным восприятием окружающего мира. Это открытие наполнило его неожиданной благодарностью и радостью. «А кто из нас в этом состоянии способен пользоваться своей магией? — на всякий случай уточнил он. — Мы в каком-то смысле противоположны, знаете, ваши любовные чары, мои чары смерти… — Кажется, он уже говорил это Равиду. — Мы не будем взаимно подавлять друг друга?» «Есть ли границы у твоей глупости, чернокнижник?! И я, и ты — магические существа, а не краски на кисти художника, мы не способны даже смешивать чары, — возмущенно ответил Эяль. — Я здесь, чтобы узреть призрака, для чего нужна чернейшая магия». — И долго вы собираетесь изображать соляной столб? Еще немного, и мы опоздаем, — донесся вдруг до ушей Чарли недовольный голос мадам Беатриче. — Или в ваших опытах со вселением что-то пошло не так, и мне нужно искать еще одного мага, чтобы он вас разделил? — А… нет-нет, мадам, мы идем, — торопливо кивнул Чарли и поднялся. Как оказалось, слишком быстро — ноги, которые всегда его слушались, неожиданно показались чужими и ватными. Колени подломились, и он рухнул обратно на оттоманку. — Ох. Я прошу прощения. Немного непривычно. «Скоро привыкнешь, — обнадеживающе ответил ему Эяль. — А пока тебе лучше передать мне вожжи своей шаткой телеги. Я буду вести тебя первое время, а затем верну твое тело, когда ты будешь готов». Чарли не успел оформить согласие в слова, но Эялю это было и не нужно — сейчас он, похоже, улавливал его мысли раньше самого создания; в ту же секунду он поднял Чарли на ноги и пошел его ногами на выход из будуара. Странное, сюрреальное ощущение пребывания гостем в собственном теле с новой силой охватило Чарли. Он осознавал все, что с ним происходило, но при этом не сам передвигался, не сам поворачивал голову и двигал руками; отчего-то он с радостью подумал о том, что легкие его дышали, а сердце билось без участия Эяля — столь безусловные жизненные процессы безраздельно принадлежали ему. Эяль, услышав эти мысли, рассмеялся еще задорнее, но не стал ничего добавлять. Чарли хватило ровно до выхода из апартаментов мадам — собственное бездействие начало утомлять. Еще более, однако, ему не нравилась очевидная неправильность таких, казалось бы, привычных действий. Любое движение Эяль делал совсем не так, как привык Чарли: шаги его были слишком короткими, стопу он ставил с носка и всякий раз покачивал бедрами — и если смотреть на это действо со стороны было исключительно приятно, то собственное тело Чарли не было приспособлено под это. Вызывало тихое раздражение и то, как Эяль нес себя, чуть отклонив торс назад, и то, что он даже не думал спрятать руки в карманы; от неуютного ощущения неправильности не спасали даже обострившиеся чувства, с которыми Чарли осматривал неожиданно яркий, пыльный, наполненный шумами коридор, по которому плыли запахи духов, мыла, паркетной полироли, табака и все того же горохового супа. В конце концов, израсходовав невеликие, как оказалось, запасы терпения, Чарли попытался перехватить управление собственным телом и ссутулиться, как привык — но Эяль ответил ему неожиданным недовольством. «Прекрати горбить спину, будто мул, нагруженный дюжиной мешков с кизяками, — потребовал он. — Ты сильный чернокнижник, который служит теперь сосудом для могущественного марида, ты должен нести нас с гордостью, как золотую чашу с драгоценным вином!» «Смею напомнить, что мы сейчас играем роль помощника старой мошенницы-гадалки, — мысленно вздохнул Чарли. — Не с нашей внешностью гордо себя нести». В голову сами собой полезли мысли, что даже его обычный облик, данный от рождения, не заслуживает того, чтобы его несли с какими-то особыми чувствами; не успел он, однако, подумать об этом, как Эяль с такой силой выпрямил его спину и вздернул подбородок, что это движение отдалось в каждом позвонке. «Дерзкий некромант, в твоей голове и вправду одна болотная трава и лягушки, — негодующе выпалил он. — Ты думаешь, я одарил бы своей благосклонностью и вниманием недостойного? Поливая нечистотами себя, ты поливаешь также меня и моего брата. Не смей вновь оскорблять нас своими сомнениями». Эти слова, резковатые, сердитые, никак нельзя было принять за комплимент, но отчего-то именно комплиментом, нечаянной похвалой они показались; хоть они и не смогли в тот же миг развеять набежавшую тоску, от них почему-то стало спокойнее. Едва они следом за мадам Беатриче погрузились в экипаж, как в голове Чарли замелькали картинки из прошлого, никак не связанные друг с другом. Перед глазами появилось и пропало озеро Лох-Ал-а-Халла с прозрачной зеленоватой водой в погожий летний день, бывший когда-то родным дом, окрик прадеда Чарльза-старшего, который созывал их, детей, к ланчу — громче его голоса не было в клане… Отчего все это вспомнилось ему именно сейчас, он не понял сперва — но затем, догадавшись, коротко усмехнулся. «Мой прекрасный Эяли, если это вы перебираете воспоминания в моей голове, я могу попросить вас делать это аккуратнее? — порекомендовал он и в ответ ощутил короткую вспышку недоуменного негодования, свойственного тем, кого поймали на горячем. — Не сердитесь на меня, прошу вас. Мне не жалко делиться с вами, но там, в голове, есть некоторые воспоминания, которые я не хотел бы переживать заново». «Из твоей непредсказуемой вежливости ты, чернокнижник, мог бы и не замечать, раз все равно не против», — вдруг вернул ему его же реплику Эяль. «Я прошу прощения, — постарался мысленно улыбнуться Чарли. — Я вовсе не хотел ставить под сомнение ваше умение незаметно орудовать в чужих головах. Если хотите, мы забудем, что я вовсе это заметил». «Можешь сколь угодно долго оттачивать со мной свой острый язык, но помни, что сейчас голова, руки и ноги у нас одни на двоих, — фыркнул тот. — И если ступишь за грань дозволенного, я могу опозорить тебя на весь Бирмингем. Лучше не проверяй, воображение у меня богатое». «Я предлагаю вместо этого поискать компромисс», — начал Чарли, но Эяль уже, похоже, смилостивился: «Будь по-твоему, я стану осторожнее. Но предупреждаю, некромант, тебе открыто и мое сознание. Я жил на сотни лет дольше тебя, моя память соизмерима с сотнями библиотек, она обширнее и глубже, чем людская. Попытайся объять — и от широты ее сойдешь с ума». Чарли понятливо кивнул: он до сих пор не мог осмыслить даже само количество воспоминаний, накопленных Эялем, пусть тот и провел большую часть жизни запертым в кольце. Не стоило даже думать о том, чтобы заглянуть в них — ну, разве что вполглаза. В конце концов, он уже почти привык к вихрю спонтанных сиюминутных мыслей, которые Эяль мог обдумывать, вероятно, по десятку в один миг; никаких дурных воздействий на свою голову Чарли пока что не ощущал. Возможно, если он подсмотрит одно или два свежих, лежащих на поверхности воспоминания, ничего страшного не случится… Он с негодованием одернул сам себя. Пускай он не услышал прямого запрета, позволять себе такое невежественное поведение было попросту нельзя. Он никогда прежде не делил ни с кем тело и разум; если даже Эяль, опытный в подобных делах, не сумел залезть в его голову незаметно, то у Чарли, вероятно, аккуратности в обращении с чужой памятью было не больше, чем у парового молота. Поэтому он лишь удобнее устроился на сиденье, смежил веки и старательно изгнал из головы все мысли. …Перед его внутренним взором раскинулось море. Очень знакомое, северное, серо-стальное, с сокрушительной силы волнами, разбивающимися о белую известняковую скалу, отвесно уходящую вверх. Луговина, некогда травянистая, сейчас, на исходе зимы, была серовато-бурой, и на мертвых полупрозрачных травинках белыми кристалликами оседал иней — или соль? От неожиданности у Чарли захватило дух, и он замер, боясь пошевелиться. Слишком яркой, нестерпимо живой и реальной была эта картина. Он будто бы оказался на самом краю скалы — но не стоял на ней, нет, просто был там. Он видел одновременно бесконечное море и простирающееся до горизонта поле, мог разглядеть каждую погибшую от холода травинку и каждый пенный гребень волны — и все это одновременно, будто вместо двух глаз у него вдруг появились восемь, точно у паука. В ушах эхом отдались едва слышные, но знакомые песни, отрывистые и резкие — так пел морской народец, и штормовой ветер разносил их голоса по всему морю. Ноздри заполнил запах холодного свежего воздуха и соленой воды, и Чарли от неожиданности едва не вскрикнул; слишком давно он не был на морском берегу. А картина перед глазами все ширилась и простиралась, и от величия ее, от неохватного простора закружилась голова и чаще застучало сердце. Прав, тысячу раз прав был Эяль, когда говорил, что человеческий разум не сможет постичь воспоминания марида — и все же чем дольше Чарли смотрел, тем сильнее ему хотелось еще. Он моргнул повлажневшими веками, пряча воспоминания, и потянулся к Эялю, взывая к его памяти. Картина сменилась, и теперь он стремительно летел над горами, с удивлением и глубоким трепетом осознавая, что это — его Шотландия. С высоты огромные скалы, припорошенные снегом, казались россыпью гигантских мраморных глыб. Он видел замки, похожие на игрушечные домики, и россыпь озер, больших и малых; а с другой стороны простиралось во все края бескрайнее серое небо. «Вам нужно побывать здесь летом, — отстраненно подумал Чарли, пытаясь прерваться и выдохнуть после такой неохватной картины, исполненной жизни, звуков и запахов. — Летом Шотландия гораздо красивее». Эяль не ответил, и Чарли хотел повторить слова вслух, но тут картинка сменилась вновь, и перед ним развернулась до самого горизонта каменистая пустыня. Небо над нею было бледное, будто выгоревшее, и солнце светило ослепительно-белым. От земли шел настоящий жар; где-то за соседней скалой шел караван, и впереди, в одном дне пути, его ждала деревня, при одной мысли о которой в груди Чарли потеплело сильнее, чем от земли. Это Эяль шел вместе с караваном, разыскивал логова пустынных альгулей, что могли напасть в ночи, и грезил о том, что рядом с деревней в пещере, переполненной проклятыми сокровищами, ждет Равид. Картинка вдруг сменилась снова, и вокруг выросли отвесные скалы, которые будто чашей ладоней обнимали небольшое озерцо. Несколько невысоких порожистых водопадов питали озеро водой; «Саар», — пронеслось в голове. Воспоминания Эяля были столь яркими, что даже в них Чарли ощутил, сколь чистой и свежей была эта вода и как могла придать сил ему, водяному. Невысокий густой кустарник с жесткой листвой обрамлял пологий песчаный берег, с которого так и хотелось вбежать в озеро без промедления — ведь вдали, у самого водопада, в воде плескалась такая знакомая и такая любимая фигура. Равид. Едва Чарли осознал это, как его вышвырнуло из воспоминания с большей силой, чем следовало бы; он, впрочем, и сам понимал, что нырнул в слишком глубокое, слишком личное. Теперь он оказался на восточном базаре, и на сей раз ощущений вокруг стало так много, что голова закружилась уже всерьез. Отовсюду звучали крики зазывал, слева и справа торговались, желая не столько сбить цену, сколько пообщаться; пахло специями, и фруктами, и жареной бараниной, и вываренными в меду орехами, и прочими сладостями. В руках сам собой оказался финик, кои Чарли пробовал всего раз или два в жизни в гостях у дедушки; от тягучей мякоти во рту сделалось невероятно сладко. Он шел вдоль рядов, шурша шальварами, и вертел головой, ища, какой же подарок купить для Равида — свежую пахлаву или отрез шелка на новый наряд, а может, браслеты из золота с бирюзой, единственным камнем, что брат носил на себе с любовью… — Дорогуша, просыпайся, приехали! Его грубо схватили за плечо и встряхнули; Чарли часто заморгал, и красочные картины истаяли дымом, а вместо них возникло серьезное, даже слегка недовольное лицо мадам Беатриче. Оно немного размывалось по краям и уплывало куда-то вправо. Чарли моргнул еще несколько раз, фокусируясь, попытался выпрямиться, но голова закружилась, и повело уже его самого; разноцветные обрывки чужой памяти порхали на границе сознания подхваченными ветром яркими лоскутами. — Секунду, — проскрипел он, старательно выныривая в реальность. Эяль в его голове был все еще подозрительно тих, но Чарли ощущал исходящую от него поддержку и готовность в любой момент перехватить управление. — Спасибо, я… попробую встать. «Вы были правы, — добавил он про себя. — Я попытался постичь необъятное и теперь за это расплачиваюсь». «Забавный колдун, — с какой-то странной затаенной теплотой проворчал Эяль, помогая ему выбраться из экипажа своими ногами. — Ты думаешь, что попытался выпить море, хотя сделал лишь пару глотков из крохотного родника. С твоим разумом от этого ничего не сделается, ты быстро оправишься». Как только в голове Чарли прояснилось, а мир перед глазами обрел четкие очертания, он повернулся к дому, возле которого остановился их экипаж. Высокий, в четыре этажа, и узкий, будто сплюснутый с боков, он казался очень старым; потемневший, немного выщербленный фасад знавал лучшие дни, кованые решетки на узких окнах тронула ржавчина. Сами окна, однако, были отмыты до блеска, а к парадному входу вела новенькая, недавно вымощенная дорожка. У самого ее края, подсвечивая фонарем путь, топтался на месте в явном нетерпении высокий мужчина. На вид он был довольно молод, немногим старше самого Чарли, и полон кипучей суетливой энергии, отчего ни на полсекунды он не прекращал вертеть головой, двигать руками и переступать с ноги на ногу. — Ну надо же, сэр Эшли Уимборн собственной персоной вышел нас встречать, — тихонько фыркнула мадам, изогнув губы в кислой усмешке. — Видите, какие мы важные гости. Кого другого встретил бы камердинер. Чарли сощурился. С обостренным зрением Эяля даже на некотором расстоянии и в темноте он ясно рассмотрел лицо мужчины — незнакомое, но запоминающееся. Глаза его были чуть раскосы, словно в его жилах текли несколько капель восточной крови, но все остальные черты казались привычно английскими — и прямой нос, и тонкие, но красиво очерченные губы, и выразительный подбородок, тронутый сейчас пятичасовой щетиной. Чарли не был уверен, видел ли этого человека в Брандвуд-Энд, а на память Эяля полагаться не мог — тот в то же самое время изучал заброшенный особняк. — Не забудь ларец, — мадам отрывисто кивнула в сторону все еще открытой дверцы, и Чарли, замерев на секунду, все же осознал, что от него требуется, и извлек увесистую шкатулку с «колдовскими» принадлежностями. — Прекрасно, дорогуша. Соберись и за мной. Мы с твоим соседом по голове поговорили, пока тебя не было в сознании, и он знает, что делать. Будет подсказывать. «Спасибо», — машинально подумал Чарли. На границе сознания промелькнула мысль, что Эяль снова разговаривал его ртом, но сердиться на это он никак не мог — сам в это время был весьма занят. Чем ближе они подходили к крыльцу дома, тем более нервно выглядел баронет Уимборн. Глаза его лихорадочно блеснули, и Чарли вдруг ощутил на языке солоноватый привкус. Сперва он решил, что виной тому не до конца развеявшееся воспоминание о морском побережье — но уже через мгновение Эяль в его голове тихо усмехнулся. «Таково на вкус нетерпение, — объяснил он. — Любое человеческое душевное волнение имеет для меня вкус или запах, как для тебя пища». Чарли подумал было спросить, каков на вкус он сам, но в следующий же миг осознал, насколько неприлично прозвучала уже самая эта мысль; еще через мгновение, когда по его коже волной мурашек пробежал смех Эяля, Чарли вспомнил, что сейчас тот слышал любые его мысли — даже столь неосмотрительные. — А вот и вы, мадам! Наконец-то! — воскликнул меж тем Уимборн, подняв фонарь до уровня глаз и приветственно махнув им из стороны в сторону. — Я ждал вас так долго, что успел продрогнуть, вернуться в дом, выпить подогретого вина, отпустить прислугу, выйти обратно и продрогнуть вновь. Как вы себя чувствуете? Вас не утомила дорога? Что с вашим помощником, он пьян? Болен? Он говорил и говорил громким тенором, в котором то и дело проскакивали нервные фальцетные нотки; мадам лишь озадаченно покачивала головой, с меланхолическим видом внимая его речи, а Чарли настороженно застыл. Пусть он не узнал лица, но голос совершенно четко отозвался в его памяти — именно он на церемонии открытия кладбища отпускал язвительные шуточки о покойниках-язычниках, поднимающихся из освященной земли. «Как этот болтун прознал про восстающих мертвецов? — с подозрением вскинулся Эяль, и Чарли напрягся всем телом, ощутив, что руки пытаются сжаться в кулаки, а ноги — резко шагнуть вперед. — Он вхож в твое подземелье? Кто-то другой поведал ему? Он знает то, что упустили мы?» «Думаю, ваша тревога беспочвенна, — ответил ему Чарли. — Этот человек знает Йена, моего друга, он упырь… гуль, как вы его называете. Полагаю, шутки про мертвецов, разгуливающих по городу, связаны именно с его природой». «Некроманту виднее, что замышляют те, кто держит таких друзей, — проворчал Эяль и пожал плечами. Чарли поспешно спрятал руки в карманы, надеясь, что это движение осталось незамеченным. — Этот человек мне не нравится. Он будто слышал где-то, что гостей нужно встречать учтивыми разговорами, но в его словах нет искренности. И кто держит гостей на улице вместо того, чтобы зазвать внутрь?» «Это называется светской беседой», — мысленно вздохнул Чарли. Словно услышав их мысли, Уимборн спохватился, драматически всплеснул руками и торопливо пригласил их проследовать в особняк. — Прошу вас не обращать внимания на некоторый беспорядок, — чуть извиняющимся тоном продолжил частить он. — Я купил этот дом полгода назад буквально за бесценок, предыдущий хозяин отдал богу душу, а наследникам были срочно нужны деньги. Здесь давно никто не жил и не следил за порядком, состояние, понимаете, соответственное. Кое-как привели в благообразный вид первые два этажа, провели электричество, воду, починили печь, обустроили салон для приема гостей, вы знаете, я просто не вижу своей жизни без гостей, но на верхние этажи я пока никого не пускаю. Сами понимаете, там пыль, разруха, призрак… Ах да, призрак! Чаще всего его замечают на верхних этажах, трясется мебель, падают на пол вещи, прислуга и строители слышат странные шепотки. Пару раз и я сам, признаться, чувствовал, будто рядом стоит некто невидимый и источает нечеловеческий холод. Это пугает, видит Господь. А я хочу сделать этот дом своим постоянным жильем, и ваша помощь, мадам, мне крайне необходима. Желаете сразу пройти на его поиски или разрешите мне предложить вам чаю, вина, легкий ужин? — Я бы не отказалась от вашего любезного предложения, — благодарно и в это же время неуловимо чванливо кивнула мадам, скидывая на руки Уимборна манто, а затем повернулась к Чарли: — Э-э…Фрэнк, ты присоединишься? Впрочем, после того бутерброда с крысятиной, что ты съел за ланчем, тебе лучше поостеречься, ты все еще неважно выглядишь. Ступай наверх и подготовь круг для поимки призрака. — Кровью? — буркнул Чарли и поразился, каким гнусавым и сиплым вышел голос. — Рисовать круг? — Нет, что ты, дорогуша, мела будет достаточно, — милостиво отмахнулась она. — Баронет, душка, вы подготовили место для обряда, как я просила? — Конечно, мадам, еще днем по вашей просьбе открыли залу на третьем этаже, проветрили, вымели пыль и пауков, — торопливо закивал тот. — Ваш помощник не ошибется, это единственные открытые двери … Он продолжил свой монолог, но Чарли не слушал. Он развернулся к просторному холлу по правую руку от лестницы, и взгляд его упал на внушительный, чуть ли не пяти футов в высоту, поясной портрет женщины — вернее, юной девушки. Ее золотистые, светлее льна волосы были уложены в высокую прическу, и искусно подвитые полупрозрачные локоны обрамляли круглое бледное лицо с курносым носом, выразительными глазами цвета болотной воды и небольшими бледными губами, уголки которых были едва заметно приподняты в легчайшем намеке на улыбку. Скромное, закрытое серое платье не имело ни вышивки, ни украшений, лишь по-модному пышные рукава — вероятно, оно подчеркивало целомудренную скромность. Мадам Беатриче, проследив взгляд Чарли, вопросительно приподняла брови: — Баронет, позвольте полюбопытствовать, что за прекрасная молодая леди удостоилась чести украшать ваш холл своим ликом? — Ох, — Уимборн вновь всплеснул руками, и на лице его появилось странное выражение, одновременно трагическое и вдохновленное. — Вы имеете честь лицезреть портрет мисс Рози Готфилд, дочери барона Готфилда из Тенфорда, девушки столь же прекрасной, сколь и умной, облеченной многими благодетелями. Мы с мисс Рози были обручены, но трагическое происшествие безвременно оборвало ее жизнь. С тех пор я храню верность ее памяти и верю всем сердцем, что когда-нибудь мы вновь воссоединимся! Мадам покосилась на Чарли с полным скепсиса взглядом, и тот кивнул: вполне вероятно, что призраком, о котором упоминал Уимборн, была именно его погибшая невеста. Кажется, даже жница Жаклин при прошлой встрече в мортуарии упоминала, что в городе есть неупокоенный призрак молодой девушки… Любящий жених и портрет вполне могли стать теми якорями, что удерживали несчастную душу в земных пределах. Чарли нахмурился. Отчего-то мысль о том, что ему придется рано или поздно изгнать призрак и окончательно разлучить влюбленных, вызывала неприятное покалывание под диафрагмой. «Этим влюбленным все равно не быть вместе прежде, чем жизнь покинет его тело, — оборвал его Эяль. — Она уже мертва, и ничто не способно вернуть ей плоть, кровь и жизнь. Они с этим пустословом принадлежат разным мирам… Прежде жалости задумайся, некромант, быть может, она покинула мир смертных, устав от его бесконечной болтовни». Чарли против собственной воли издал смешок и поторопился скрыть его за кашлем; к счастью, мадам и Уимборн поняли его так, как надо. — Ступай наверх, — скомандовала мадам, махнув рукой в сторону лестницы. — Когда все будет готово, сообщи нам. Баронет, — в ее голосе появились воркующие кокетливые нотки, — вы проводите меня в столовую? Каюсь, я уже не так молода, чтобы осуществлять экзорцизмы на голодный желудок. Того и гляди лишусь чувств, а это скомпрометирует нас обоих! — и она противно захихикала. Не став дослушивать беседу, Чарли направился к лестнице. Рассохшиеся и скрипучие деревянные ступени, которых не успел коснуться затеянный Уимборном ремонт, живо напомнили о заброшенном доме в Брандвуд-Энд, и чем выше он поднимался, тем ярче становилось впечатление. На втором этаже заканчивались выстилавшие лестницу ковры, и оставшиеся два пролета уже не просто скрипели, а отчаянно стонали; оставалось надеяться, что полы на третьем этаже пострадали не столь сильно. Пыль, впрочем, смахнули и с перил, и с пола — прислуга старательно вымела, похоже, весь этаж, а не только подготовленную залу, куда Чарли зашел первым делом. «Пожалуй, я начну с поисков, — решил он, оглядев наборный паркетный пол и голые стены с облупившейся краской, и поставил шкатулку у дверей. Он не успел даже оформить мысль до конца, а Эяль уже преисполнился предвкушением в ожидании встречи с призраком. — Но не стоит радоваться заранее, мой бесценный друг. То, что я умею видеть незримое, вовсе не означает, что от меня будет польза именно здесь и сейчас». «Праздная болтливость хозяина этого ветхого жилища заразна и поразила тебя тоже, чернокнижник? — возмутился в ответ Эяль. — Зарази его глупой привычкой унижать себя, чтобы затем жалеть. Мы пришли сюда узреть призрака, возьми себя в руки и покажи мне его». «Ладно, — вздохнул Чарли. Слова Эяля подняли в его душе целую бурю возмущений, но времени на оправдания у них не было тоже. — Я лишь попрошу вас быть тише и по возможности молчать, мне нужно максимально сосредоточиться». К его удивлению, Эяль послушно умолк, и водоворот его мыслей немного успокоился. Чарли глубоко вдохнул еще раз, выпрямился и, закрыв глаза, отдался тому неописуемому, непознаваемому чувству, что позволяло видеть незримое. Зал был пуст и темен. Стены его не несли на себе ни капли магии — если и были здесь когда-то чары, то они давно развеялись. Единственный бледно-голубой свет исходил от него самого — вернее, от ауры Эяля. Увидеть что-либо еще ему не удалось, и он, на пару мгновений открыв глаза, вышел в коридор. Здесь колдовское зрение также отказывалось выцепить хоть что-нибудь необыкновенное. Будь Чарли сильнее или опытнее, верно, смог бы и отсюда увидеть две живые человеческие ауры в столовой двумя этажами ниже, но сейчас сбивало с толку знание, что они там есть. Других же незримых эманаций не ощущалось, сколько бы он ни силился их отыскать. «Я сглупил, — подумал он вдруг. — Нужно было сперва проверить четвертый этаж. Теперь, как только я ступлю на лестницу, Уимборн и мадам решат, что с рисунком окончено и пора проводить ритуал». «Замолчи, — перебил его Эяль, и в голове вдруг стало подозрительно спокойно, даже пусто. — Разве ты не слышишь? Мы здесь не одни, кто-то поет». Чарли послушно напряг уши, но не сумел вычленить ни звука из мягкой глухой тишины, окружившей их. «О, никчемная плоть и несовершенство человеческих тел! — буркнул Эяль. — Только не завопи от неожиданности, некромант». В тот же миг тишина распалась на мириад голосов и шумов. Внизу, на первом этаже, зазвенели вилки и послышался смех на два голоса, за окнами засвистел ветер, а сердце в груди заколотилось молотом. Чарли попятился от неожиданности и зацепился рукой за стену; это каким-то образом придало ему уверенности, и он вновь напрягся, ища в развернувшейся вокруг какофонии песню, о которой говорил Эяль. А она существовала в самом деле, тихая, будто заглушенная двумя стенами, так, что не разобрать было ни слов, ни музыки. Сперва Чарли показалось, что пение звучит разом со всех сторон; затем, повертев головой, он с невесть откуда взявшейся уверенностью повернул направо. Стараясь ступать тише, дошел до самого конца галереи — здесь песня определенно становилась громче и яснее. «Я подарил любимой вишенку без косточки…» — разобрал он слова знакомой песни, прислушавшись внимательнее. Голос был высокий, нежный, словно и впрямь принадлежал юной девушке. Чарли нахмурился: похоже, они были правы, и за дверью пела неупокоенная душа мисс Рози Готфилд, которая все то время пыталась достучаться до возлюбленного, которого оставила на земле одного — а тот принимал ее знаки за буйство призрака. Поколебавшись еще немного, Чарли собрался с духом и открыл дверь. Он очутился в небольшой девичьей спальне, очень похожей на те, в которых жили его собственные сестры далеко на севере. Казалось, сюда не заходили по меньшей мере пять лет и с тех пор не тронули ни одного предмета обстановки. Даже шторы на окне и балдахин над кроватью, украшенные толстым слоем пыли, оставались на месте. Был здесь и комод с лежащим на нем молитвенником в окружении статуэток, шкатулок, сундучков и прочих вещей, так милых сердцу юных девиц, и туалетный столик с несколькими флаконами лосьонов и притираний, наверняка давно высохших. Две двери справа и слева вели, вероятно, в умывальную комнату и гардероб; у самого окна был устроен столик с резными ножками, предназначенный для чтения и рукоделия. Человеческому взгляду казалось, что комната пуста, но стоило лишь закрыть глаза и сосредоточиться, как Чарли ясно увидел за столиком сотканную из полупрозрачной дымки девичью фигурку в скромном закрытом платье и с собранными в строгий пучок волосами. Призрачная девушка напевала себе под нос народные песенки и водила руками в воздухе, будто занималась… вышивкой на пяльцах, распознал Чарли пару секунд спустя. Еще через мгновение он с каким-то облегчением понял, что узкое лицо с мелкими чертами, которое он увидел, вовсе не принадлежало мисс Рози. Остаться незамеченным у Чарли, к сожалению, не вышло: почти тотчас же, как он открыл дверь, девушка резко вскинула голову и взглянула на него с недоумением, которое быстро сменилось смесью негодования и испуга. — Кто вы, сэр? — воскликнула она нежным, но очень странным голосом, который можно было описать лишь одним словом — потусторонний. — По какому праву вы врываетесь в мои покои? Вы, должно быть, один из бездельников, гостей нашего соседа, заскучали и пошли гулять по дому? Вам не разрешено здесь быть, мой папенька будет гневаться! — Я искренне прошу прощения, достопочтенная мисс… — Чарли опешил. Он подсознательно ожидал от призрака попыток напугать и прогнать его, но вовсе не вежливыми обличительными речами; он попятился, лихорадочно придумывая ответ. — Я вовсе не имел никаких дурных намерений в вашем отношении. Я не сделаю более ни шага в вашу сторону, чтобы не потревожить вас, и дверь за моей спиной открыта, чтоб не допустить двусмысленного уединения. Мое имя Чарльз Галламор, меня прислали к вам из заботы и беспокойства… — Ох, — лицо девушки помрачнело, но вновь прояснилось. — Вы, должно быть, доктор? Вас пригласил папенька? Он давно говорит, что ему не нравится мой кашель, и подозревает чахотку. Но я в полном порядке, поверьте мне. И… — она замолкла и отвела взгляд туманно-белых глаз, не имеющих зрачков. — У нас не найдется средств, чтобы оплатить ваш визит. Чарли озадачился еще сильнее — девушка говорила и вела себя словно живая, словно сама не знала, что умерла. — Я действительно доктор, достопочтенная мисс, — почти соврал он, изобразив на лице улыбку. — Но я не собираюсь брать с вас денег. Я желаю просто побеседовать с вами, справиться о самочувствии и убедиться, что вы пребываете в порядке. Могу я для начала узнать, как правильнее к вам обращаться? И где сейчас ваш уважаемый отец? — Вы можете звать меня мисс Уолш, доктор, — она отложила невидимую вышивку и присела в вежливом полупоклоне. — Просто мисс, у папеньки нет и не было титула. Он… — мисс Уолш замялась. — Его сейчас нет, он… отбыл по делам, должно быть. Да, он отбыл по делам. Он торгует тканями, у него несколько лавок здесь и в Ковентри. Почему бы вам не присесть? Будет удобнее беседовать, если вы присядете, вы устали, должно быть, — и она жестом указала на покрытое пылью кресло, стоящее у самой двери. Чарли покосился на него с сомнением: в отличие от мисс Уолш, он был совершенно телесен и мог оставить следы, по которым Уимборн или кто-то еще мог понять, что он без разрешения бродил по дому. Впрочем, он всегда мог попросить подозрительно притихшего сейчас Эяля поднять пыль и все скрыть. — И как давно отсутствует ваш отец? — спросил он, устроившись на краешке кресла, и сморщил нос, чтоб не чихнуть. — Давно… Или не очень… не знаю, — нахмурилась девушка. — Но он скоро вернется, я уверена. Вернется. Ведь я его жду. На ум Чарли пришли слова баронета Уимборна о том, что предыдущий хозяин дома умер, а наследникам дом оказался не нужен; кусочки мозаики, кажется, сошлись. Мисс Уолш действительно не понимала, что скончалась — и довольно давно, судя по тому, сколь заброшена была ее спальня. Возможно, отец пережил ее на несколько лет, а она все еще ждала, когда он вернется из деловой поездки, и продолжала существовать как прежде, как ей казалось. — Вас не беспокоит одиночество? — осторожно спросил он. — Или с вами живет кто-то еще? Компаньонка, прислуга… — Мы живем здесь вдвоем с папенькой, — наивно улыбнулась девушка. Она снова присела на стул и теперь нервическим движением разглаживала несуществующие складки на эфемерном подоле платья. — Раньше у нас были кухарка и горничные, но их пришлось распустить. Дела в лавках, наверное, идут неважно, нам стало не хватать денег. Мы обязательно наймем новых, как только сможем. Но вы правы, доктор, я уже давно ни с кем не беседовала, как с вами. — Я рад услужить вам, — вежливо склонил голову Чарли, чувствуя, как болезненно отозвались ее слова где-то в груди. — А как же баронет Уимборн? — Он… — Мисс Уолш замолчала на долгих полминуты и замерла, словно превратившись в выцветший портрет самой себя на фотографической карточке. Она будто бы вспоминала, о ком говорит Чарли, или… Придумывала, с неожиданной ясностью осознал он. Искала причину, по которой Уимборн мог существовать в ее фантастическом мирке. — Когда наши дела стали совсем плохи, мы были вынуждены сдать два этажа дома в аренду. Мне так грустно, доктор, — она зябко поежилась, — этот квартирант просто ужасен. — Он беспокоит вас? — уточнил Чарли, припомнив вдруг беспокойство и подозрения Эяля. — Творит что-то недоброе? — Да, да, — закивала девушка, и воздух вокруг нее заколебался. — Он творит недоброе с нашим домом. Он вздумал сделать ремонт и устроить здесь свое ужасное безвкусное ар-нуво — в доме, где я выросла! Это совершенная наглость. А еще он повесил в холле портрет своей невесты, а сам… — Что — сам? — Водит сюда толпы гостей! — возмущенно воскликнула мисс Уолш. — Они смеются, пьют, играют в карты и не выказывают никакого почтения к бедной покойной леди. Некоторые набираются наглости и заходят сюда. Однажды мне пришлось накричать на одного молодчика и кинуть в него вазочкой для цветов, только тогда он ушел. Мне очень стыдно за неподобающее поведение. — Милая мисс Уолш, вам не стоит корить себя, — мягко ответил ей Чарли. — Вы защищали свою честь и покой от вторжения. — Да, да, от вторжения, — вновь кивнула она. — Я несколько раз пыталась поговорить с этим бесчестным господином о том, чтобы тот приструнил гостей, но он отмахивался от меня, как от мухи! А затем сюда поднялся один из его дружков, который ходит к нему как к себе домой… Вы знаете, бывают такие джентльмены, сам красивый, будто ангел с картины, а глаза злые. Он размахивал руками и кричал, что мне не место в этом доме. Требовал, чтобы я убиралась. Мне было так страшно, что я спряталась в спальне и долго не выходила, — в уголках глаз мисс Уолш блеснули и растаяли дымом слезинки. — Доктор, вы можете поговорить с ним, с этим ужасным соседом? Вы мужчина, вас он послушает. — Я… всенепременно, — сказал Чарли дрогнувшим голосом. В груди его все сильнее росла острая, мучительная жалость к бедной девушке. Умом он понимал, что рано или поздно придется изгнать ее, именно это он обещал мадам Беатриче, но было ли это добром для самой мисс Уолш? Что дальше ждало ее душу, задержавшуюся в земном мире? — Я так благодарна вам, доктор, — девушка приложила полупрозрачные руки к груди. — С тех пор, как папенька уехал, мне было так грустно. Вы очень добры. Мне нечем расплатиться с вами, но, может быть, вы придете ко мне еще? Чарли сглотнул судорожно подкативший к горлу ком. — Если вы пожелаете, — просипел он. — Но сейчас вам пора отдохнуть. — Но ведь еще так рано, — возразила она. Чарли решительно покачал головой. Чтобы «экзорцизм» прошел удачно, мисс Уолш нужно было затихнуть на время, но сейчас добиться этого он мог лишь увещеваниями. — Вы много беспокоились сегодня и долго сидели за вышивкой, — размеренно начал он, вкладывая в каждое слово толику магии и надеясь, что это поможет убедить ее уснуть — или изобразить сон. — Я как доктор настоятельно рекомендую вам на сегодня покончить со всеми делами. Вы заслужили покой. Девушка неожиданно замерла вновь и как завороженная уставилась ему в глаза. — Да, — эхом отозвалась она. — Покой… Словно сомнамбула, она поднялась со стула, подошла к кровати и медленно легла прямо поверх покрывала, не потревожив ни пылинки на нем. Чарли внутренне возликовал — пусть интуитивно, по наитию, но он, казалось, нашел верный метод. — Доктор, — шепнула меж тем мисс Уолш, — вы побудете со мной, пока я не усну? Медленно кивнув, Чарли также прошел к постели и сел на самый краешек. Девушка слабо улыбнулась ему, и в этот момент он живо увидел перед глазами другую картину — эту же постель, но неубранную, и саму мисс Уолш, еще живую, но очень бледную, всю в испарине, с побелевшими до синевы губами. Глаза ее в воображении Чарли уже потускнели в преддверии скорой кончины. Не удержавшись, он против всякого этикета протянул ей руку, и мгновение спустя в нее легла уже совсем прозрачная девичья ладонь, маленькая и холодная. — Доброй ночи, мисс Уолш, — шепнул он, чувствуя, как вновь подбегает ком к горлу. — Отдыхайте, и пусть сон ваш будет крепок и безмятежен. — Сесилия, — прошелестела она в ответ. — Вы можете звать меня Сесилия, доктор. — Доброй ночи, мисс Сесилия, — одними губами повторил Чарли. — Отправляйтесь на покой. Глаза девушки закрылись, юное миловидное лицо разгладилось и будто стало еще более прозрачным; прошло мгновение, еще одно — и она истаяла, будто утренний туман под лучами солнца. Чарли, все еще с неловко вытянутой рукой, остался в комнате один. Теперь вокруг воцарилась абсолютная тишина — даже с улицы не доносилось ни звука, — и тем острее и тяжелее он ощутил неприятную, сосущую пустоту, поселившуюся в сердце. Найти тому причину он не мог. Казалось бы, за годы службы в мортуарии он развил в себе иммунитет к чужим смертям, в особенности к смертям незнакомцев, и ограничивался лишь вежливым кратким сочувствием. Однако к мисс Сесилии Уолш он отчего-то проникся симпатией всего за несколько минут общения — возможно, потому, что она была призраком, с которым мог наладить общение лишь некромант вроде него, а может, он просто поддался сентиментальному порыву. Поднявшись на ноги, он вновь закрыл глаза и осмотрел комнату магическим взглядом, но, к своему вящему удивлению, не обнаружил ни следа пребывания в ней привидения. Кровать оказалась пуста и нетронута, за исключением краешка, где сидел он сам, и стул у окна также не был занят. Не дрожал воздух от эфемерных колебаний, и, как ни силился, Чарли не мог отыскать ни следа того, что здесь еще несколько мгновений назад обитал дух юной девушки. «Она упокоилась, как ты ей и велел, — внезапный голос Эяля, раздавшийся в голове, заставил его подпрыгнуть на месте. — Именно так и изгоняют беспокойных духов, разве я неправ?» «Я не имею ни малейшего понятия, — растерянно признался Чарли. Голову его понемногу заполнял фоновый шум мыслей и эмоций Эяля, и он с благодарностью погрузился в них после гнетущего, как оказалось, молчания. — Я впервые изгонял призрака. Вернее, я всего лишь хотел поговорить с ней и упросить вести себя тише. Я полагаю, существуют специальные ритуалы для изгнания, но не знаю ни одного и точно не проводил ничего сейчас». «Ритуалы, заклинания и принадлежности для избавления от духов нужны слабым чернокнижникам, чтобы черпать силы извне, — объяснил тот. — Сильному колдуну достаточно лишь правильно попросить. Ты велел ей уйти на покой, и она послушалась. Ты не должен грызть себя за это, беспокойным душам не место на земле». «Вы все это видели, дорогой мой?» — Все еще недоумевая, Чарли еще раз окинул комнату уже человеческим взглядом и вышел. Стоило ему переступить порог, как позади взметнулось облако пыли, стирая все следы, что он оставил. «Видел ясно, как своими глазами, — ответил тот и следующим порывом ветра сдул пыль с одежды Чарли. Тон его голоса был странным, будто Эяль тщательно сдерживал какие-то эмоции, не желая показывать их. — Но не мог ничего сделать или сказать, ибо ты, некромант, пребывал на грани мира живых, там, куда джиннам нет хода». Чарли подумал, что не почувствовал никакого выхода за грань — он все так же пребывал в своем теле, живом и осязаемом, и лишь смотрел вокруг не простым зрением, а потусторонним, объяснить которое не мог и сам. «Ты говорил, не открывая рта, как со мной, но с духом, — чуть ворчливо добавил Эяль. — В жизни не встречал такого одаренного и одновременно такого невежественного колдуна! Возвращайся в зал и рисуй свой круг». Ничего не ответив, Чарли послушно побрел обратно в залу. Едва он наклонился к оставленной шкатулке за мелом, как Эяль вновь мягко перехватил управление и сам начал быстро-быстро вычерчивать на паркете круг со сложным узором внутри. Чарли даже не успевал следить и запоминать. «Я был бы глупцом, если бы доверил рисование какого-либо магического узора чернокнижнику, — объяснил он, выписывая вокруг рисунка иудейские буквы. — Даже если ты выдумаешь его тотчас же, кто знает, какую силу ты в него вложишь и чем это обернется». «Однажды я собственной кровью чертил октаграмму Трисмегистуса, чтобы удержать ходячего покойника, но у меня ничего не вышло, — припомнил Чарли. — И этот круг не сработает никогда, в паркете слишком много щелей, вы просто его не замкнете. — А что означают эти буквы?» «Ты слишком юн, тебе рано знать такие слова, — усмехнулся Эяль. — Я видел в твоей голове, что ты чертил. Ты должен быть благодарен всем богам, которым молишься, что твой ритуал не сработал, эта октаграмма удерживает лишь духов, которых ты с помощью нее вызвал. Нам нужно поторопиться, я слышу шаги на лестнице». В самом деле, не прошло и полминуты, как мадам Беатриче в сопровождении нетерпеливо увивающегося вокруг Уимборна. — Я вижу, вы закончили? — воскликнул он, подойдя к самому краю круга. — Какая сложная пентаграмма. Вам нужно для нее что-то еще? Свечи, травы, кровавые жертвы? — Я же сказала, крови не нужно, — царственно отмахнулась мадам. — Впрочем… Принесите вино, баронет. Окропим им круг для закрепления ритуала. Уимборн торопливо кивнул и отправился вниз, за вином, часть которого, судя по загадочно блестящим глазам мадам, они уже успели прикончить. Едва стих скрип лестницы, как она, посерьезнев, повернулась к Чарли: — Ты узнал что-нибудь? Он кивнул: — Это был призрак молодой девушки, ее звали Сесилия Уолш, дочь торговца тканями, бывшего владельца этого дома. Умерла несколько лет назад предположительно от лихорадки или чахотки. Страдала от того, что гости баронета заходили на ее этаж, пыталась подать ему знаки, но он не видел. И еще… — Он отвел глаза. — Если вы желаете раскрутить его на несколько сеансов, вам придется договариваться с Эялем, чтоб он изображал призрака. Я побеседовал с призраком мисс Уолш и случайно изгнал его. Прошу прощения. — Поразительно, — покривила губы мадам. — Ладно, я придумаю что-нибудь. Спасибо тебе за содействие, дорогуша. А теперь отойдите в сторону, пока я буду дурить этому болтуну голову. Эяль, душечка, ты все помнишь? Не отвечай, я в тебе уверена. Приступим. Чарли послушно отошел к стене и уже оттуда уставился на то, как мадам, опять приняв властный и царственный вид, приняла из рук Уимборна ополовиненную бутылку вина и принялась брызгать внутрь круга. — Я попытаюсь установить контакт с призраком и узнать, чего он желает, — процедила она. — А от вас, баронет, потребуется самое сложное. Вы должны молчать, молчать так, словно от этого зависит ваша жизнь. Один звук — и контакт будет разорван, и тогда я уже не смогу вам помочь. Вы меня поняли? Уимборн отчаянно закивал, напоказ зажав рукой рот. Чарли, слушая вполуха, отвернулся: мадам наверняка знала, что делать, а представление, в котором не участвовал Равид и почти отсутствовал Эяль, было ему неинтересно. Неожиданно по всему его телу прокатилась какая-то незнакомая теплая волна, будто от прикосновения горячей руки, а под ребрами томительно потянуло; Чарли замер и напрягся всем телом — ему самому не было причины испытывать подобные ощущения, а значит, они исходили от Эяля. «Вы готовитесь участвовать в представлении мадам?» — поинтересовался он. «Я ищу ах шели, чтобы узнать, в порядке ли он, — буквально отмахнулся от него Эяль. — Не отвлекай меня». Чарли послушно замолчал, прислушиваясь к ощущениям. Это было… странно до крайности: под слоем собственных усталости, апатии и желания поскорее вернуться домой, под вуалью разноцветных неразличимых эмоций Эяля вдруг появилось нечто новое — спокойное и подернутое рябью, будто озерная гладь в летний день с легким ветерком. Чарли не мог дотянуться до нее, даже если пытался, и ощущал лишь отдаленные слабые отголоски эмоций Равида — но и те оказались практически незаметны за собственным волнительным смущением, что на секунду ему разрешили соединиться на духовном уровне с обоими близнецами. «Он спокоен, — объяснил Эяль несколько секунд спустя странно изменившимся голосом, — но также сердится на меня и не желает видеть. Я прогневал его». «Если Равид сердится на то, что вы вселились в меня, то я буду защищать вас перед ним, — пообещал Чарли, с удивлением отметив, как недовольно заколебался Эяль при упоминании имени брата. — На эту авантюру согласились мы вдвоем, вдвоем и предстанем перед ответом». Некоторое время Эяль молчал, а вихрь его мыслей закружился быстрее и многоцветнее. Сбоку от них мадам Беатриче заунывно взывала к призраку. «Брат моего сердца не станет гневаться на тебя, — наконец заключил Эяль и будто бы даже улыбнулся, обрадованный предложением. — Мне нужно помочь старому лицедею. Если хочешь, я могу в это время показать тебе другие свои воспоминания». Чарли, секунду подумав, согласился, и в следующий же миг сердце его затрепетало от волнения и восторга: перед его глазами расстилалось бескрайнее зеленовато-голубое море, а вокруг витал благословенный запах соли, водорослей и солнца. Где-то на задворках сознания завывал ветер, бьющийся в окна залы, и мадам Беатриче надрывно описывала страдания бедного призрака, но Чарли более не обращал на это внимания.

***

За свою не слишком долгую жизнь Чарли был порядком наслышан о чудесных фантастических видениях, которые являются курильщикам опиума, как и о том, насколько быстро к подобным видениям можно пристраститься. Теперь, побывав в воспоминаниях Эяля, поистине невероятных и неописуемых, он в полной мере понимал тех несчастных: если картины, что являлись им, были хоть на десятую долю такими же, что открылись ему, немудрено было обрести нездоровую зависимость. Он и сам испытывал за собой нечто подобное: едва Эяль растормошил его после окончания «экзорцизма», как Чарли, сам того не осознав, спросил, можно ли побывать в его воспоминаниях еще раз. «Может быть, я позволю тебе, но позже, — ответил ему Эяль. — Вселениями нельзя злоупотреблять. Твой разум не способен вместить в себя память джинна, и если я пробуду в тебе слишком долго, твоя глупая голова лопнет, как перезрелый арбуз». Действительно: пока Уимборн с выражением глубочайшего облегчения на лице расплачивался с мадам Беатриче, Чарли, окончательно вынырнув из чужих воспоминаний, ощутил, как голову стиснула с висков легкая боль, которая, однако, грозилась перерасти в настоящую мигрень. Доводить ее до кровоизлияния в мозг — именно его, должно быть, Эяль описал столь поэтично — было никак нельзя. Он зажмурился, глубоко дыша, и, чтобы отвлечься, вслушался в непрекращающуюся болтовню баронета. — Я так благодарен вам, мадам, — восклицал он, отсчитывая купюры. — Вы просто не представляете. Так радостно знать, что это была всего лишь несчастная девушка, а не… Боже, что я несу. Так радостно, что она наконец упокоилась с миром. Страшно подумать, сколько времени она пробыла здесь, в этом доме. А… подскажите, пожалуйста, вы не заметили здесь никаких иных призраков или сущностей? Мадам покосилась на Чарли, и тот аккуратно покачал головой. — Больше никто не явился на мой призыв, — милостиво ответила мадам, и на лице Уимборна отчего-то отразилось неподдельное облегчение. — Как правило, призраки задерживаются там, где умерли, как несчастная мисс Уолш, которая окончила свои дни здесь, в этом доме. Вы, должно быть, желали знать, нет ли рядом с вами призрака вашей невесты, дорогой баронет? Хотите заказать сеанс связи с ней? — Н-нет, нет, — торопливо замотал головой тот. — Я не стану тревожить мисс Готфилд, да упокоит Господь ее душу. Я… эм-м… Боялся, нет ли здесь иных сущностей, которые могут вредить мне и моим гостям. — Если вы не имеете привычки убивать бездомных и прятать их тела в винном погребе, то вам нет нужды бояться их мстительных духов, — снисходительно фыркнула мадам, и лицо Уимборна исказилось так, словно он брал уроки мимики у Йена. Мадам, явно польщенная, хихикнула: — Ах, дорогуша, не пугайтесь моего чувства юмора. Если у вас вдруг возникнут иные проблемы с существами из загробного мира, вы знаете, где меня найти. Баронет вновь рассыпался в комплиментах и поспешил проводить их вниз. Сам он, когда они покидали дом, вновь вернулся к портрету невесты и замер, прикипев взглядом; когда Чарли закрыл за собой входную дверь, мадам фыркнула: — Скорбит он, надо же. Знаю я таких красавцев. На людях показательно вздыхает по безвременно ушедшей прекрасной даме, а как только все отвернутся, дом уже полон выпивки и распутных юношей. — Не нам с вами судить, мадам, не нам с вами, — проскрипел Чарли, направляясь к экипажу и с неудовольствием ощущая, что головная боль не желает отступать. Он был даже благодарен мадам с ее шуточками про испорченный бутерброд — им было проще простого объяснить возможное болезненное выражение на лице. — Мне кажется, он был довольно искренен, когда говорил о ней. — Душечка, даже если собрать искренность всех светских шалопаев этого города, ее будет меньше, чем у меня, — расхохоталась мадам, устраиваясь на сиденье в экипаже. — А я занимаюсь бесчестными промыслами дольше, чем ты живешь на этом свете. Если бы он в самом деле так обожал свою Рози, я могла бы раскрутить его на вызов духа. Твой бестелесный дружок сыграл бы ее. А так… ни любви, как говорится, ни денег. Чарли не ответил. Он откинул голову на спинку сиденья, вновь зажмурившись; мгновение спустя его вновь окружил до невозможности сильный запах медового клеверного цвета, в голове стало непривычно тихо и пусто, а еще через секунду его руки коснулась ласковая и теплая ладонь Эяля. — Забавное представление устроил лицедей, — довольным голосом сообщил тот. — Я желаю и дальше участвовать в таких, это веселее, чем охранять караваны или соблазнять врагов хозяина и подсыпать им яд в пищу. — Буду иметь в виду, — кивнула довольная мадам, но Эяль, не дослушав, уже растворился в воздухе. Когда они добрались до доходного дома, более всего Чарли хотел выпить капли от мигрени и уснуть — до утра оставалось всего несколько часов. Он не стал пересчитывать, деньги, которые от щедрот своих вручила ему мадам за участие в сеансе, и оставил до утра письмо от дедушки, принесенное вечерней почтой. Уже лежа в постели, он пожалел, что не уговорил Равида остаться на ночь — а возможно, ему удалось бы пригласить сюда и Эяля. Впрочем, он не имел права настаивать, а братьям нужно было поговорить и примириться наедине, с глазу на глаз. Засыпая, он попытался еще раз нарисовать перед глазами обрывистый берег над Северным морем, увиденный в памяти Эяля, и, к его великому удивлению, картина вновь встала перед глазами — пусть не трехмерная, но все еще яркая и даже с фантомным запахом соли и холода. Действительно, подумал Чарли с тихим восторгом, те образы, что видел он, теперь стали и его воспоминаниями — а значит, в такие вечера, как сейчас, он мог возвращаться туда и засыпать под шум ветра и океана. Капли и короткий сон не сумели полностью снять боль; впрочем, само осознание того, что в голове Чарли теперь поселился ряд совершенно удивительных обрывков памяти, принадлежавших Эялю, того стоило. Нельзя было сказать наверняка, что именно прекрасный марид открыл ему, сколько фрагментов, сам того не зная, Чарли ухватил в водовороте его сознания и уложил теперь в собственном. Заглядывать в новообретенные воспоминания он пока резонно опасался — да и делать этого на службе уж точно не стоило, чтобы не застрять надолго в собственной голове. И все же, то и дело отрываясь от осмотра полудюжины новоприбывших покойных — два погибших от ножевых ранений, один с размозженной головой, предположительно из той же драки, чахотка, лихорадка, болевой шок от ожогов половины тела, — Чарли мысленно возвращался к увиденному накануне. Все яснее он убеждался в том, что источником его малоприятных ощущений после путешествий по чужой памяти был вовсе не объем ее, а поразительная и неописуемая разница в восприятии человека и джинна. Чарли полагал, что обладает в силу своей природы достаточно развитым зрением — способность видеть мир во всем его полноцветии и в трех декартовых измерениях была благословенна. Но физические возможности Эяля превосходили его собственные не менее чем на порядок: один Бог знал, как тому удавалось даже в телесном воплощении видеть мир кругом себя, вдали и вблизи, в мельчайших подробностях, весь и одновременно. Было ли это связано с воздушной его природой или такое свойство имели все джинны, в том числе и Равид, он не знал и опасался спрашивать. В голове сама собой возникла глупая мысль, что рядом с братьями ни на секунду нельзя расслабляться и позволять себе неприличные жесты или выражения лица, даже отвернувшись и встав спиной к спине. Это одновременно вызывало смех и нервировало — хотя вряд ли что-либо должно было нервировать его после того, как накануне Эяль пропутешествовал по его собственной памяти и выудил оттуда все самое сокровенное. Едва Чарли осознал это, как смех разобрал его уже всерьез: прекрасный марид все же оказался до крайности коварен, и самая главная цель его вселения стала понятна только теперь. Что же — если он в самом деле залез к Чарли в голову, чтобы получить из нее сведения, какими он сам не готов был делиться, это в полной мере позволяло в ответ перебирать и исследовать те воспоминания, что остались — в качестве этакой мены — у самого Чарли в голове. Открытие это изрядно развеселило, и до самого вечера он пребывал в приподнятом настроении, которое не смог подпортить необычайно сердитый Дэвид, прибывший за подготовленными к похоронам покойниками — на сей раз, что удивительно, не со странным молчаливым Саймоном, а с новым напарником, щуплым, суетливым, с явственной примесью индийской крови. — А, этот, Сай? Да провались он пропадом, недоносок, — сплюнул Дэвид в ответ на прямой вопрос, куда подевался предыдущий его напарник. — Почитай как третий день не выходит на службу. Да может уж и не выходить, вон, дали вместо него… — Он махнул рукой. — Оно и к лучшему. Странный он, этот Сай. Пить со всеми после смены не пьет, на шутки не отвечает, слова из него клещами тянуть надо. Блаженный, наверное, или болен чем. Черт с ним. Доктор Уильямс, прибывший на смену вечером, также был непривычно радостен и бодр. На его лице цвела улыбка, пусть и почти незаметная для стороннего наблюдателя, а потухший обычно взгляд ожил. — Вы ожидаете в гости мисс Уильямс, должно быть? — полюбопытствовал Чарли — иной причины такому настроению он придумать не мог. Доктор опасливо оглянулся на входную дверь, будто за ней мог поджидать Деллинджер, и секунду спустя осторожно кивнул. — У нее наконец выдалось немного свободного времени, чтоб навестить старика-отца, — негромко добавил он с неуловимой мягкостью в голосе, но тут же нахмурился: — Я надеюсь, вы спрашиваете не затем, чтобы увидеться с нею лично? Если вы желаете искать внимания Жаклин, вам следует сначала испросить разрешения у меня. — Я и в мыслях не имел притязать на вашу прекрасную дочь, доктор, — Чарли неудержимо улыбнулся еще шире. — Прошу простить меня за тот нескромный вопрос. Это было чистой воды любопытство. — Понимаю, — коротко кивнул Уильямс не то с облегчением, не то с разочарованием. — Но если вы все же желаете остаться на чай, я не возражаю. Чарли был готов согласиться тотчас же. В его голове один за другим рождались вопросы, которые он мог бы адресовать Жаклин, от отвлеченно-философских вроде дальнейшего пути человеческой души после смерти до сугубо практических — в прошлый раз она обещала разузнать, не обретаются ли в городе души их оживших покойников. Он уже открыл рот, чтобы сообщить о решении, как в дверь постучали. Это был странный глуховатый стук, который исходил будто бы снизу. Впрочем, на удар ногой это не было похоже — тот вышел бы громче. Недоуменно переглянувшись с Уильямсом, Чарли приоткрыл дверь, и в то же мгновение в образовавшемся просвете показалась внушительного размера львиная лапа, рыжевато-песчаная и обманчиво мягкая. Чарли опешил и отступил на шаг; дверь тотчас же распахнулась целиком, и на пороге возник сфинкс. Он доходил ростом до груди Чарли, но был столь широк в плечах, что едва помещался в дверной проем. Сложенных крыльев, плотно прижатых к спине, было сейчас не разглядеть под темно-серой шерстяной попоной с едва заметными нашивками по бокам. Голову сфинкса венчал полицейский шлем, из-под которого змеились по шее и вокруг лица толстые короткие косы, в которые была заплетена грива. Оглядев кабинет пристальным подозрительным взглядом серо-голубых, будто светящихся глаз, сфинкс отступил, давая дорогу невысокому плотному мужчине, также в полицейской форме. За его спиной, к неприятному удивлению Чарли, держался офицер-коронер Мортон. — Доброго вам вечера, господа, — мужчина коротко кивнул Уильямсу, затем Чарли. — Мое имя инспектор Снайдер, а это, — он кивнул на молчаливого сфинкса, — сержант Нив. С офицер-коронером вы, я полагаю, знакомы. Нам нужен доктор Джон Уилфорд Уильямс. — Это я, — чуть сбившимся голосом ответил тот и, оттеснив Чарли, вышел вперед. От его прежнего настроения не осталось и следа: взгляд потух, спина ссутулилась, и на трость он опирался всерьез, словно потеряв возможность стоять самостоятельно. — Чем обязан, джентльмены? — Доктор Уильямс, — на лице инспектора появилась странная желчная улыбочка, — именем Ее… — он сплюнул и коротко выругался. — Именем Его королевского величества вы арестованы. — Я… прошу прощения? — С лица Уильямса сбежала вся краска. — Вы обвиняетесь в том, что, находясь на службе в городском мортуарии, в здравом уме и с ясным умыслом совершили ряд актов незаконной некромантии, — сообщил инспектор. — Сие деяние принадлежит к числу наиболее опасных преступлений против общества, а вы, доктор, уже отбывали наказание за подобное. Посему мы обязаны немедленно препроводить вас в тюрьму Уинсон-Грин, где вы будете дожидаться суда. — Я… Я не понимаю, почему… Бога ради, вы… — Уильямс отчаянно замотал головой. Пальцы его, сжимающие навершие трости, задрожали. — И не советую оказывать сопротивление при аресте, — коротко рыкнул сержант Нив и выразительно провел по полу когтями. — Я прошу прощения, джентльмены, но по какому праву вы обвиняете доктора Уильямса? — вырвалось у Чарли, прежде чем он успел окоротить себя. — У вас есть неоспоримые доказательства его вины? — А вы, должно быть, хотите разделить его участь, Галламор, — прошипел офицер-коронер Мортон, протискиваясь между полицейскими. — Да будет вам известно, что ваш коллега, — последнее слово он практически выплюнул, — уже имел в своей биографии эпизод противозаконной некромантии, за что был осужден. К несчастью, за него поручились уважаемые люди, в том числе верховный некромант Англии и Уэльса, ваш дорогой господин Траоре, и мы скрепя сердце приняли его на службу. Однако прежние наклонности дают о себе знать, верно, доктор Уильямс? Я готов спорить на половину своего жалованья, что при обыске мы обнаружим в вашей квартире и здесь темномагические книги и приспособления, которыми вы пользовались, чтобы экспериментировать над оживлением трупов. Чарли хотел было возразить вновь, но осекся, и в груди его похолодело: книги действительно были, и одна из них, откуда он срисовывал октаграмму Трисмегистуса, лежала прямо на столе, под бумагами. К несчастью, Мортон заметил его взгляд и, приблизившись, извлек ее и демонстративно пролистнул. — Я… — Уильямс открыл рот, будто хотел что-то возразить, но остатки сил на глазах покидали его. — Я прошу, чтобы мне предоставили защитника. — Не беспокойтесь, суд над вами пройдет по всем правилам и по всей строгости, — процедил Мортон, и по его кивку на запястьях Уильямса замкнулись кандалы. — Как-никак, на кону репутация всего коронерского бюро. Городской совет будет внимательно следить за процессом, — он криво усмехнулся, — если, конечно, у них будет время со всеми этими протестами. А пока вас ожидает камера, доктор. А вы, Галламор, останетесь здесь, пока я не пошлю за кем-то из ваших коллег. — Я могу сам взять эту смену, — стараясь говорить ровно, предложил Чарли. — И избавиться от возможных улик? Ну уж нет, — поджал губы Мортон. — Благодарите Бога и свою безупречную репутацию за то, что я не стану увольнять вас и отдавать под суд как соучастника. Хотя мог бы, ведь именно ваши руки уничтожили первые плоды черных дел господина Уильямса. Но с этого дня вы будете появляться в мортуарии только на время своих смен, и если я узнаю о хоть малейшем намеке на деяния вне ваших обязанностей, вы вылетите отсюда в ту же секунду. Вам ясно? Дернувшись всем телом, как от удара розгой, Чарли кивнул. В полном молчании он проводил взглядом согбенную спину доктора Уильямса, который послушно проследовал на выход под конвоем сержанта Нива, даже не обернувшись. Мортон и Снайдер вышли следом — и Чарли на секунду показалось, что дверь, ведущая в анатомический театр, приоткрылась буквально на дюйм, и в щели за нею мелькнула одетая во все черное фигура Деллинджера. В полнейшей прострации Чарли опустился на стул для посетителей. Звенящую пустоту в голове понемногу вытесняли мысли, одна неприятнее другой. Мерзкое, тошнотное ощущение, что Уильямса арестовали без вины, не озаботившись доказательствами, подъедало изнутри; собственная глупость, по которой Мортон обнаружил на столе одну из книг, которую теперь точно используют как улику, жгла невыносимым чувством вины. Стыд за то, что Уильямса увезли в тюрьму, а сам Чарли, который был ответственен уже за то, что не доложил о первых беспокойниках как подобает, тяжестью лег на сердце. Хотелось спешно, пока не явился сменщик, кого бы там ни нашел Мортон, перебрать все шкафы в поисках других темномагических книг, вынести и спрятать все, что могли найти и обратить против Уильямса — но чем это помогло бы? Все яснее и яснее в голове Чарли становилось подозрение, что обвинение было заведомо выдвинуто против вполне определенного человека. Какая-то мерзкая, противная мыслишка на границе сознания уверяла, что стоит благодарить Бога, что этим человеком избрали не его самого; Чарли с отвращением затолкал ее куда поглубже. Он должен был сделать что-то. Как минимум бежать со всех ног к Джорджу Муру и просить его выступить адвокатом Уильямса — благо деньги на это у Чарли имелись. В голове родилась новая недобрая мысль о том, что Уильямс в самом деле мог быть тем самым некромантом, что поднимал покойников, но Чарли спешно задавил и ее. Именно Уильямс первым стал настаивать, что нужно сообщить в коронерское бюро — стал бы он сам себе так мостить дорогу в тюрьму? К тому же за все время службы Чарли не разглядел в его ауре ни капли магического дара. Бежать, со всех ног он должен был бежать к Муру. А еще… сообщить Жаклин. Словно в ответ на его мысленный призыв по комнате пробежал легкий холодок, зашуршали юбки, и девушка соткалась из воздуха перед его глазами. — Чарли-младший? Здравствуйте! — мелодично поздоровалась она, и Чарли торопливо подскочил со своего места, чтобы помочь ей снять шерстяной жакет. — Я не ожидала вас увидеть, но все равно рада. А где отец? Вы вновь собрались из-за ожившего мертвеца? — Мисс Уильямс… — Чарли запнулся. Он не знал, как сообщить печальные известия максимально корректно и вежливо, не испугав, и, как назло, времени, чтобы придумать, не было. Оставалось лишь сказать напрямую. — Вашего отца обвинили в незаконной некромантии, арестовали и сейчас везут в тюрьму Уинсон-Грин. — Что?.. — Жаклин отступила на шаг и медленно осела на стул напротив, сминая юбки. — Нет. Не может быть. Почему? Что… что они предъявили? — Никаких прямых доказательств, — глухо ответил Чарли, опустив голову. — Лишь сказали, что его уже судили ранее за то же самое, и нашли книгу… Простите меня, мисс Уильямс, книгу они нашли по моей вине. — Это какой-то вздор, — потерянным голосом пробормотала та, комкая подол платья в руках. — Отец уже сполна отбыл наказание за все, в чем его обвиняли, и потерял даже больше, чем они требовали! А теперь… теперь за то, чего он не совершал, ему грозит виселица. Как такое могли допустить? Чарли решительно сжал губы: — Мы не оставим его. Я найму адвоката, вы засвидетельствуете в суде, что в свои смены доктор не занимался черной магией… — Боюсь, это невозможно, — горько ответила Жаклин. — В лучшем случае мои слова не примут на веру, в худшем — обратят против него. — Но почему? — непонимающе переспросил Чарли. — Потому, что вы жница и можете показаться соучастницей? — Нет, что вы, это не в наших силах, мы провожаем души, но над телами не властны, — покачала головой она. — Я не могу показываться в суде, потому что юридически меня не существует и не должно существовать. — Она резко вскинула голову, и в неярком свете пронзительно блеснули ее глаза — правый, дождливо-серый, и левый, цвета первой весенней зелени. — В прошлый раз, шестнадцать лет назад, отец был осужден за то, что сотворил меня. В немом ошеломлении Чарли смотрел, как с лица Жаклин стекает искусно наложенная иллюзия, открывая несколько тонких, но ясно видимых швов — самый длинный тянулся наискосок через лоб, переносицу и правую щеку, остальные примыкали к нему, как притоки реки. В темных волосах блеснули белокурые и рыжеватые пряди, а один уголок губ приподнялся, совсем как параличный. Теперь было ясно видно, что даже глаза Жаклин отличались размером и разрезом. Все ее лицо было сшито из разных кусков, будто лоскутное одеяло. — Я, наверное, должна объясниться, — пробормотала она, отведя взгляд. Чарли бестрепетно кивнул. В иной ситуации он принялся бы тормошить доктора Уильямса, вызнавая, как тот сумел создать такое искусное творение, но теперь мог лишь внимать. — Мой отец служил в медицинском корпусе Королевского колледжа в Лондоне, — начала Жаклин. — Его пригласили туда отсюда, из Бирмингема. Называли одним из крупнейших молодых талантов и прочили блестящую карьеру, возможно, даже должность следующего верховного некроманта. В Лондоне он женился и вел благополучную и беспечальную жизнь, но им с мамой не удавалось обзавестись детьми. Мама очень страдала от этого. Она покровительствовала приюту для сирот, но очень желала иметь свое дитя. Они старались зачать без малого двадцать лет, но безуспешно. — Двадцать? — перебил Чарли. — Но доктору не дашь на вид и пятидесяти! — Отцу шестьдесят семь, — грустно возразила Жаклин. — Некроманты, даже лишенные магии, живут дольше обычных людей и стареют медленнее. А мама была простым человеком, и ее детородный возраст подходил к концу. От постоянного нервического напряжения она начала болеть. Отец ничего не мог сделать с этим. А после… Я не знаю, как такая мысль пришла к нему в голову, но он, прочтя «Современного Прометея», вознамерился создать дитя черномагическим способом и привести в своей дом как родного сына или дочь. Она вздохнула. — Мама очень хотела дочь. И отец взялся за дело. Он долго вел переписку с графом Бланшаром, главой Парижской академии магов и алхимиков, и с его помощью воссоздал состав, которым сам Парацельс оживлял гомункулов. Но просто поднять из мертвых тело какой-то девушки он не мог, это было бы бесчестно по отношению к ней и ее родным. Вместо этого он посещал мортуарии и анатомические театры и брал небольшие фрагменты тел — невостребованных, обезображенных, тех, к которым был доступ, — из которых собрал мое. Поверьте, Чарли, на этой земле нет человека, который бы сделал это искуснее. Свое творение он оживил при помощи эликсира Парацельса, и появилась я. Чарли молчал, медленно моргая. Он должен был догадаться, что у обычного человека не могло получиться дочери-жницы, что за происхождением Жаклин кроется что-то необычайное — но и помыслить не мог, насколько. Не получалось осмыслить, этично ли красть части тел у покойников — хотя он и сам из желания пошутить делал так в юности, — совсем невозможно было понять, откуда в ожившем творении взялась душа и способность к мышлению. Слишком много вопросов, которые он мог бы обдумать на досуге — в другой раз. — К сожалению, маме появление меня не помогло, — продолжила меж тем Жаклин. — Ее разум уже был необратимо подточен болезнью, и она все больше погружалась в беспамятство. Отец нанимал лучших врачей, я днем и ночью сидела с нею, помогала во всем, разговаривала, но безуспешно. Она угасала. А один из врачей как-то прознал, каким способом я пришла в этот мир, и донес на отца. И его арестовали. А я даже не могла ничего сделать — по закону я была не человеком, но тварью, которую он создал, без права голоса. Единственное, что я смогла — отправить весточку графу Бланшару. Он взялся за все связи и сделал все возможное, на что способен француз в Лондоне. Отцу грозило многолетнее заключение, но после всех разбирательств его приговорили к пяти годам в Тауэре и лишению магии. А результат его трудов приказали уничтожить. — Вас… убили? — севшим голосом выдавил Чарли. — Сожгли, — просто ответила она. — Но моя душа, откуда бы она ни взялась, не могла отправиться на небеса, в преисподнюю или куда-то еще. А знаете, что случается с такими душами? — Догадываюсь, — ответил он. — Они становятся жнецами. — Да, — Жаклин кивнула. — Как и тебя, как некроманта, ждет такая же участь, когда твой земной путь будет окончен. Души существ, соприкасавшихся с черной магией, не могут пойти по иной дороге. Но я отвлеклась. Я стала жницей и заступила на вечную службу. К счастью, у меня появилась возможность навещать отца, чтобы не дать ему умереть от горя. Но, к сожалению, мама не пережила всех этих событий и скончалась. Я самолично провожала ее душу дальше. — Она помолчала, будто сглатывая ком в горле. — После отец вышел из тюрьмы, и граф Бланшар вновь хлопотал за него, и ему разрешили вернуться в Бирмингем и заступить на службу сюда. Многие годы он служил без нареканий, а теперь… — Она замолчала, обреченно качая головой. — Итак, — Чарли сжал кулаки, сосредоточенно размышляя. — Нужно собрать свидетельства всех, кто может сказать слово в пользу вашего отца. Найти магов, которые лишали его дара. Этого графа, который подтвердит, что предыдущие опыты не имеют ничего общего с нашими оживающими мертвецами. Отыскать те трупы, что оживали, будет сложно, но если постараться… Я сегодня же обращусь к своему приятелю, он адвокат, передам ему все ваши слова и попробую нанять, чтобы он занимался делом вашего отца. — Было бы намного проще, если бы полиция не бросилась клеймить преступником отца, а попыталась найти настоящего виновного, — Жаклин резко подняла на него голову. — Я с огромной радостью занялась бы этим сама, но мои возможности в земном пределе ограничены. Я не могу воплощаться надолго, вскоре меня позовет служба. А близких людей, кроме отца, у меня нет. Граф Бланшар, я боюсь, не сможет или просто не захочет помогать вновь, мы слишком часто обращались к нему прежде. С языка Чарли уже рвалось торопливое предложение о помощи, но в ту же секунду он одернул себя: Мортон уже дважды грозился увольнением, и малейшее своеволие могло стать последним на службе в мортуарии, а то и на свободе. С другой стороны, из всех людей, с которыми когда-либо общалась Жаклин, Чарли единственный служил в коронерском бюро и мог исподволь поискать настоящего виновника… Он судорожно глотнул и открыл рот, но девушка опередила его: — Чарли, сейчас только вы знаете все то, что знаю я. Только вас я могу просить о помощи. — Я… — Чарли еще раз замялся. — Я попробую, мисс Уильямс. Я не могу обещать ничего, потому что в любом деле, за которое берусь, я скорее все порчу, чем добиваюсь результата, но если я буду на что-то способен, я попробую помочь вашему отцу. — Я готова помогать вам во всем, пусть я и ограничена в возможностях, — с готовностью взглянула на него та. — Я узнала, как вы просили, нет ли в городе неупокоенных духов с описаниями, которые вы мне давали. Не нашлось ни одного, даже близко похожего. — Хорошо, — медленно кивнул Чарли. — Благодарю вас. Хотя я и не знаю пока, чем мне помогут эти сведения… Но в призраках, как я узнал накануне, я разбираюсь гораздо хуже, чем в мертвых телах, и если в этом деле есть только тела, будет проще. — Вы тоже искали призраков? — переспросила Жаклин. — Тех же самых? — Нет, что вы. Я принимал участие в полушуточном экзорцизме и случайно изгнал призрака. Велел ей отправляться на покой, она легла в постель и растаяла без следа. — Неупокоенные души не могут растаять без следа, — возразила Жаклин. — Их, как и всех, должен забрать жнец. Если вы не встретились с одним из нас, то, полагаю, вы видели не призрака, а фантома. Этакий осколок души, отпечаток, если хотите, который остался на земле. Они обычно истаивают за несколько дней, но если кто-то подпитывает их, то могут жить и дольше. — Она осталась в доме на несколько лет, — кивнул Чарли. — Не понимала, что она умерла, и рассказывала, что живет тут с отцом, который скоро приедет. А отец полгода как скончался, и его наследники продали дом. — Вероятно, именно отец так сильно любил ее, что не желал отпускать, — слабо улыбнулась Жаклин. — Я их понимаю. И его, и ее. За дверью послышались шаги, и она, спохватившись, растаяла в воздухе. Чарли напрягся было, но это оказался сонный и недовольный анатом Грин, присланный Мортоном на смену. Домой Чарли то бежал, подгоняемый необходимостью как можно скорее увидеться с Муром, то неспешно шел, замедлившись и размышляя о том, какое опрометчивое обещание дал едва знакомой жнице. Не обладая ни властью, ни связями, ни знаниями или опытом, он вряд ли мог помочь Уильямсу; голод и то и дело накатывающие волны тревоги и стыда ничуть не помогали мыслить ясно и обдумывать дальнейшее поведение. Самое здравое, что он мог сделать теперь — решать проблемы по очереди. Ужин стоял в списке первым, и потому у ближайшего же встреченного лавочника был куплен рубленый пирог, остывший, но все еще съедобный. Его хватило ровно до конца пути — на крыльцо доходного дома Чарли взбирался, торопливо дожевывая корку. К апартаментам Мура он подошел медленно и постучал не сразу — тот вполне мог еще не вернуться от клиентов, уже отходить ко сну или выпивать у мадам Беатриче или в пабе. Удача, однако, была милостива: Мур открыл дверь после первого же стука, будто ждал с той стороны. — Чарльз? — удивленно спросил он. — Какими судьбами… Впрочем, не стойте в дверях, проходите и будьте моим гостем. — Я прошу простить меня за визит в неурочное время, — торопливо извинился Чарли. — Надеюсь, я не помешал вашим делам? — Что вы, — Мур жестом предложил следовать в гостиную. — Все мои дела на сегодня окончены, и я предаюсь мечтам о завтрашнем дне. — Я слышал, это весьма полезное умственное упражнение, — Чарли вежливо кивнул и присел в кресло, повинуясь еще одному приглашающему жесту. — Мне стоит у вас поучиться. — Да?.. О, вы не так меня поняли, — с несколько рассеянной улыбкой ответил Мур. — Мои мечты имеют вполне реальный исход. Вы вряд ли мне поверите, но мисс Дита предложила мне завтра сопровождать ее на площадь Чемберлена к зданию городского совета. Она желает понаблюдать за протестом кентавров и, может, пообщаться с кем-нибудь из них. Ее очень интересует, какие реформы они желают выдвинуть на рассмотрение и как к этому отнеслись власти. — И родители ее были столь щедры, что разрешили ей? — удивился Чарли. — Это мероприятие нельзя назвать безопасным. Не уверен, что я решил бы, будь я отцом дочерей. — Разумеется, ей запретили, поэтому мы идем туда тайно, — с гордостью сообщил Мур, понизив голос. — О Чарльз, видят боги, как я счастлив, что мисс Дита оказала мне столь высокое доверие! — Не уверен, что это хороший способ завоевать сердце девушки, но рад за вас, — коротко улыбнулся он. — Что вы говорите! — от возмущения Мур взбрыкнул ногами, и его до глянца начищенные копыта с громким звуком проехали по паркету. — Завоевать сердце такой девушки невозможно, стать ей другом — это уже предел моих притязаний! Чарли хмыкнул, но промолчал. Он уже много слышал о влюбленности Мура в его недосягаемую музу, но сам был невеждой в любовных делах, а потому не давал себе воли судить. Имелся ли в этих посягательствах на дружбу тайный умысел или Мур просто смирился с безответностью чувств и решил довольствоваться малым, было неясно; так или иначе, предвкушение встречи действовало на него благоприятно, и одно это радовало. — Однако же вы пришли ко мне не затем, чтобы выслушивать любовные рулады, верно? — вдруг сменил тему тот. — Что вас привело? — Одно безотлагательное дело, — посерьезнев, ответил Чарли. — Я желаю нанять вас. — Прямо сейчас, ночью? — удивление в голосе Мура стало ярче, но недовольства, что странно, не прибавилось ни капли. — Что же за беда с вами случилась? — Обвинение в незаконной некромантии, — просто ответил Чарли. — Обвинили не меня, иначе я не стоял бы здесь, как вы понимаете… Моего коллегу. Мур медленно открыл и закрыл рот, и вся веселость из его взгляда испарилась. — Продолжайте, — медленно произнес он, и в его тоне послышалось легкое напряжение. Чарли торопливо изложил все, что знал сам, чему стал свидетелем и что услышал от Жаклин — начиная с первого ожившего трупа и заканчивая арестом. С каждой его фразой Мур становился все мрачнее и серьезнее; сперва он постукивал пальцами по обивке своего кресла, но затем прекратил и это, замерев полностью и лишь время от времени задумчиво шевеля ушами. — Это будет сложно, — заключил он, едва дослушав. — Первые два трупа упокоены неизвестно где, и я полагаю, что и третий отправился вслед за ними, а значит, в этом деле слово будет свидетельствовать против слова. Пока что ваш друг в крайне невыгодном положении, а вашему руководству, весьма вероятно, выгоднее быстро провести закрытый процесс, чем проводить полноценное расследование. Сами понимаете, на кону репутация коронерского бюро. — Понимаю, — кивнул Чарли. — Но скажите, Джордж, вы попробуете взяться за это дело? — Попробовать я могу в любом случае, — задумчиво протянул тот. — Но предупреждаю: это будет стоить дорого. Не берусь судить, насколько, но исчислять точно стану десятками фунтов, если не сотнями. И не хочу вас расстраивать, но велика вероятность, что эти деньги уйдут в никуда. Чарли дернул плечом. Его жалованье анатома не позволяло разбрасываться деньгами, и потянуть долгую тяжбу он однозначно не мог. Впрочем, он мог одолжить у дедушки или у Равида, а затем заступить на службу к мадам Беатриче, выполнять экзорцизмы и так возвращать долг. — Я буду благодарен за любые попытки и найду деньги, — сказал он, подумав, и в ответ заработал недоуменный взгляд Мура. — Понимаете, Джордж, я сам замешан в этом деле, если бы не моя глупая беспечность, то, возможно, преступника уже нашли бы. — Или вашего Уильямса арестовали бы на месяц раньше, — предположил тот. — Я по-прежнему искренне не понимаю, зачем это вам. И Чарльз, я солидарен с вашим руководством. Вам самому не стоит вмешиваться, чтобы не попасть под горячую руку, иначе мне придется отстаивать еще и вашу свободу. Не став отвечать и еще раз поблагодарив, Чарли наскоро попрощался и вышел. Разговор, вопреки ожиданиям, вместо успокоения принес лишь новые тревоги и вопросы; впрочем, ничего, кроме как ожидать, ему сейчас не оставалось. Может, и к лучшему — ему точно не мешало немного времени, чтобы прочистить разум и подавить тревогу за Уильямса, его дочь и себя, а уже потом предпринимать что-то еще. В прострации поднявшись на свой этаж, он замер: у самой его двери стоял, готовясь постучать, незнакомец. Он был высок и тощ, одет в короткое пальто не по размеру с нарочито приподнятым воротником и мешковатые брюки, а на голове носил котелок; у его ног покоился подозрительный мешок. В замешательстве Чарли отступил на шаг, не желая попадаться на глаза, но незнакомец уже заметил его и развернулся — и в полутемном коридоре его едва тлеющая аура полыхнула ослепительно ярким огнем. Повинуясь ее свету, словно мотылек, Чарли приблизился на несколько шагов и со смесью облегчения и замешательства рассмотрел такие знакомые прекрасные черты, глаза цвета переспелой брусники и тонкое золотое колечко в носу. — Чарли, — позвал его Равид, и в голосе его послышалась отчаянная усталость. — Вы предлагали остаться у вас. Могу ли я теперь воспользоваться вашим гостеприимством? Не говоря ни слова, Чарли подхватил его под локоть и потянул за собой в апартаменты.