Сосед-некромант

Равид — Я очень рад, что вы не стали поднимать шум, — участие в голосе Джонса было в равных долях перемешано с издевкой. — Похвальное благоразумие. Равид с наигранным удивлением приподнял брови. — В таком случае, быть может, вы велите вашим друзьям отпустить меня? — Он чуть шевельнул плечом, которое все еще стискивала рука одного из напавших молодчиков. — Нет резона удерживать того, кто не сопротивляется. Джонс с интересом взглянул на него и покосился на окошко, за которым быстро мелькали отсветы от уличных фонарей, будто прикидывал, не станет ли он пытаться выпрыгнуть из экипажа, несущегося на полном ходу. Подозрения были небеспочвенны — сбежать отсюда Равид мог, пусть и пришлось бы приложить усилия, но в побеге прямо сейчас не видел резона. Он напомнил себе, что только глупец станет вырывать сорняк, не узнав, как далеко тянется корень. Если таинственный наниматель Джонса не погнушался послать за ним один раз, ничего не стоило повторить это; оппонента столь самонадеянного и беспринципного стоило знать в лицо и по имени, прежде чем что-либо предпринимать. — Отпустите его, — наконец смилостивился Джонс, и хватка клешнеподобных рук на плечах Равида ослабла. — Вам не нужно так напрягаться, господин Саари. Покуда вы не доставляете нам неудобств, мы не причиним вам вреда. Равид коротко улыбнулся уголками губ в ответ. Искренности в этих угрозах набиралось едва ли на жалкую медяшку — если бы таинственный наниматель желал ему вреда, его скорее попытались бы поймать в подворотне, избить или зарезать, а не везли с притворной учтивостью неизвестно куда. А если Джонс и его «друзья» все же желали почесать об него кулаки исключительно из праздного интереса, у него было чем ответить. Пусть он и не любил причинять боль, но придушить или серьезно обжечь человека не составляло труда. Сейчас, однако, все силы уходили на сохранение самообладания. Выходило с огромным трудом: гнев и негодование полыхали в груди, плюясь яркими искрами, которые готовы были вот-вот сорваться с кончиков пальцев, чего допускать не стоило. Пусть он не знал ни имени, ни титула человека, к которому его везли, но о причине, по которой кому-то понадобилось похищать Равида, было очень легко догадаться. Варианты с недовольным клиентом или конкурентами из Гильдии ювелиров он отмел сразу — первые вряд ли расщедрились бы на целое похищение, а вторые скорее попытались бы поджечь лавку. Истинная причина как раз в это время, по его прикидкам, отправилась вместе с Чарли и мадам Беатриче на очередной «магический» сеанс. Злость на брата то вспыхивала высоким пламенем, то угасала, стоило лишь вспомнить, чем окончилось подобное в прошлый раз, многие века назад. Равид хотел надеяться, что в этот раз Эяль не совершил ничего непоправимого, не убил кого-то — в таком случае обращались бы с ним гораздо менее учтиво, а то и прислали бы сразу полицию, а не эту компанию подозрительных типов. Но даже если обошлось без жертв, брата все равно ждал впереди серьезный разговор, а может, даже наказание. При мысли об этом горькое сожаление укололо сердце даже через пелену гнева. Как ни горько было это признавать, Чарли был прав, тысячу раз прав, обмолвившись, что похождения Эяля нанесут урон именно его, Равида, репутации. Но о брате сейчас думать не стоило. Тот мог ощутить его гнев и явиться сюда, чтоб узнать, что случилось; что делать в таком случае, Равид не знал. Спастись самостоятельно было гораздо легче, а Эялю безопасности ради следовало сейчас оставаться подальше. Экипаж ехал быстро, то и дело мягко подпрыгивая на неровностях дороги; возница пустил лошадей стремительной рысью или даже галопом. Поначалу пытаясь угадывать, с какой скоростью и куда они едут, Равид вскоре бросил это занятие. Мысли его вернулись к неизвестному человеку, который ожидал его. Ситуация казалась неприятной, но такой знакомой. За долгие годы путешествий по миру не раз и не два с ним бывало подобное. Не всегда удавалось найти магическую лавку, чтобы купить скрывающий амулет, не всегда они служили исправно — и тогда приворотные чары, ненужные, тяготящие, поражали встреченных мужчин и женщин. Ослепленные любовной лихорадкой или первобытной похотью, те лишались рассудка и творили разные, порой ужасные дела. Сам того не желая, Равид расстроил не меньше дюжины свадеб в разных городах и деревушках от Лондона до Стамбула; не раз приходилось бежать от навязчивых визави, порою через черный ход или даже окно. Два века назад в Северной Италии, где он притворялся добропорядочной вдовой, пока искал сапфировый перстень с тайным отделением для сыпучих ядов, в него влюбились разом отец и сын из местной купеческой династии. Страстный характер и горячая кровь не позволили им отступиться, и дело окончилось дуэлью; впервые в жизни Равида из-за него стрелялись, и впервые из-за него отец убил сына. Он бежал из города через пару дней, закономерно опасаясь мести обезумевшей от горя родни. В другой раз чары едва не стоили жизни ему самому: добропорядочная замужняя испанка, которую он обхаживал, чтобы выманить заклятое на медленную смерть ожерелье, сперва страдала, долго и со вкусом, от их «трагической и невозможной любви», а после решила окончить ее раз и навсегда. В очередную их встречу сеньора подсыпала Равиду яд в вино; поменять бокалы местами не составило особого труда. Как говорили, она скончалась той же ночью — проклятье ожерелья все же сработало. Оставалось лишь надеяться, что на этот раз удастся обойтись без излишних жертв. Спустя некоторое значительное время экипаж ненадолго остановился; снаружи раздался чуть слышный скрип открывающихся ворот, и через несколько секунд они вновь поехали, но медленнее. — Мы на месте, — любезно пояснил Джонс и вновь покосился на окошко. — Сейчас мы проводим вас к моему нанимателю. Еще раз напомню, лучше проявить благоразумие, господин Саари, и не пытаться кричать, нападать или сбегать. Равид снова шевельнул уголком губ в подобии улыбки. Джонс, очевидно, считал его человеком недалекого ума — только тот, кому страх затмил рассудок, не понял бы сам, что именно здесь и сейчас все, им перечисленное, бесполезно и даже опасно. Спокойствие и молчание были главными его союзниками; а еще, возможно, следовало ненадолго перенять у Эяля манеру держать себя и говорить, раз уж Равида приняли за него. По дорожке, присыпанной белой, будто светящейся свете масляного фонаря галькой, он проследовал за Джонсом к черному входу в особняк, внушительный, какой-то напыщенный на вид. Мысленно Равид невесело усмехнулся: то ли таинственный хозяин дома держал его на одном уровне с прислугой, то ли изо всех сил старался скрыть похищение от домочадцев. В дверях их встретила молчаливая, неулыбчивая девушка в сером платье. — Его сиятельство ждет в синей комнате, — прошелестела она Джонсу и, дождавшись кивка, скрылась в темном ответвлении коридора. Равид с вялым любопытством повел бровью: его ждала встреча с графом. В темноте, нарушаемой лишь светом нескольких небольших ламп на стенах, особняк казался особенно таинственным и, вероятно, призван был внушать благоговейный трепет. Полы были устланы мягкими коврами, скрадывающими шаги, а со стен белесыми пятнами смотрели бесстрастные лица на портретах в тяжелых рамах; повсюду поблескивали начищенные часы и статуэтки на искусно резных полках. Потянув носом, Равид ощутил запахи еды с кухни, полироли для дерева, духов и табака. Джонс провел его на третий этаж, почти в конец длинного коридора. На месте этого человека Равид ежесекундно оборачивался бы, чтобы проверить, не прихватил ли «гость» с одной из полок что-нибудь ценное — или тяжелое; впрочем, Джонс был или пугающе беспечен, или до безобразия самоуверен. Он обернулся всего раз, когда остановился у входа в комнату, и Равид, поймав его взгляд, с независимым видом сложил руки на груди. — Ваше сиятельство? — Негромко постучавшись и дождавшись отклика, Джонс приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В то же мгновение спина его ссутулилась, а в голосе появились какие-то заискивающие нотки. — Ваш… гость прибыл, ваше сиятельство. Тихий голос из комнаты что-то ответил, коротко и неразборчиво, и Джонс развернулся к Равиду. Подобострастное выражение на его лице сменилось смесью равнодушия и легкого презрения; он кивнул и скупым жестом указал на дверь, веля проходить внутрь. Равид ответил ему коротким взглядом и медленно, с достоинством прошествовал мимо, с некоторым удовлетворением отмечая, какой волной едва сдерживаемой кислой досады плеснуло в ответ. Внутри синей комнаты царила атмосфера тщательно созданного, какого-то нарочитого уюта. Ковер здесь был таким густым и мягким, что ступать на него уличными башмаками казалось святотатством; высокое окно прикрывали занавеси цвета берлинской лазури, ниспадающие мягкими складками до пола, бархатные, без единой налипшей пылинки. Развернутые к камину кресла казались мягкими даже на первый взгляд, а на низком столике между ними поблескивали графин с бренди и стакан. Дрова в топке камина почти прогорели, и Равид неожиданно для самого себя засмотрелся на переливы оранжевого и красного света в угольях. — Как неучтиво с вашей стороны войти и не поздороваться, господин Саари, — мягкий, чуть скрипучий голос человека, сидящего в одном из кресел, вырвал его из медитативного оцепенения. — Впрочем, я не сержусь на вас. Добрый вечер. Этому мужчине на вид можно было дать пятьдесят лет или около того; высокий лоб с залысинами, круглое, несколько обрюзгшее лицо, глаза чуть навыкате, крючковатый нос и тонкие губы придавали ему неуловимое сходство с жабой. Улыбка его ничуть не красила — наоборот, внушала неосознанную неприязнь. Равид мог поклясться, что не был представлен ему лично, но, тем не менее, знал это лицо — как, впрочем, и все в Бирмингеме. Лорд Гриффитс, граф Мальмсбери, любезно подсказала память. Примерный семьянин, владелец значительной доли акций главной бирмингемской верфи, меценат, член городского совета и один из главных кандидатов на пост лорд-мэра. Достопочтенная матушка Йена, леди Рихтер, самая большая сплетница из всего круга общения Равида, много рассказывала о нем в одну из прошлых встреч, с особым ехидством подчеркивая, как старательно его сиятельство блюдет напоказ безупречную репутацию. Теперь стало ясно, почему слово «напоказ» в ее речи было подчеркнуто с таким тщанием. — Добрый вечер, ваше сиятельство, — кротко ответил Равид, ловя себя на том, что смотрит не в глаза графа, а на топорщащиеся рыжеватые волосы над его лбом. Удовлетворенный ответом, тот улыбнулся чуть шире. Его цепкий взгляд окинул Равида раз, другой; от него исходила легкая, сдержанная заинтересованность, сдобренная некоторым недоумением. — Присаживайтесь, — велел он, кивнув на кресло. — Желаете выпить? — Я желаю объяснений, — просто ответил Равид. Он послушно сел, выпрямился, расправив плечи, и сложил на коленях сомкнутые в замок руки. Прежнее намерение вести себя подобно Эялю испарилось без следа. — Я не имел чести познакомиться с вами, так что, полагаю, произошла какая-то ошибка… — Довольно кокетства, — медовым голосом оборвал его Гриффитс. — Любезный мой, поверьте, я не ошибаюсь никогда. А уж нашу встречу в театре я не смогу забыть до окончания жизни. Своим неожиданным появлением на моем балконе вы полностью затмили для меня Уайльда. Вы думали, что исчезнете, не назвав своего имени, и мы больше не увидимся? Как видите, у меня превосходная память на лица и прекрасные исполнительные помощники, которые способны найти в этом городе кого угодно. Равид слушал его с самым бесстрастным лицом, какое только мог изобразить. От него не требовалось, похоже, ни подтверждения, ни опровержения этих слов — граф, как и все люди, с легкостью додумывал общую картину и за себя, и за других. Однако же нарочитое спокойствие нервировало его: улыбка чуть увяла, недоумение во взгляде читалось отчетливее. Все верно, все так и должно было случиться — при ближайшем рассмотрении спутать Равида с братом мог только младенец. — Вы полагали нашу встречу первой и последней, быть может, — продолжил по капле цедить Гриффитс. — Не вняли моим мольбам о новом свидании. Что же, мне пришлось взять дело в свои руки. Я повторю вам еще раз: я желаю встречаться с вами регулярно. — Он выразительно замолк, и в воздухе между ними буквально повисло невысказанное «А когда я чего-то желаю, это должно быть исполнено». Равид промолчал и не повел даже бровью. Прежде ему доводилось знавать таких мужчин, как этот граф: как правило, в беседах они были избирательно глухи и слышали только себя — а значит, стоило дать ему выговориться. — Разумеется, видеться здесь мы не можем, — продолжил тот, удовлетворившись, видимо, молчанием или приняв его за смирение. — Если в моем доме начнут мелькать сомнительные юнцы, люди станут что-то подозревать. Считайте, сегодня я оказал вам исключительную любезность тем, что пригласил сюда. На будущее же я арендовал для свиданий небольшой коттедж в Ярдли. Адрес вам знать необязательно. Когда вы понадобитесь, я отправлю Джонса, и он отвезет вас куда нужно. Равид едва удержался от смешка. Если Джонс и его молодчики собирались и дальше хватать его в центре города на глазах у возможных свидетелей, рано или поздно ими могла заинтересоваться полиция — если, конечно, предприимчивый Гриффитс не подкупил и ее. — Разумеется, я ожидаю, что в дальнейшем вы будете более… любезны, — по лицу графа пробежала тень недовольства, что гость не соответствует его ожиданиям. — Вам не будет нужды изображать монашеское целомудрие. Мне понравился тот голубой наряд с золотом, в котором вы посещали спектакль, и желаю, чтобы вы наряжались в нечто подобное. Вы станете приезжать заранее, так что у вас будет время привести себя в порядок, одеться и встретить меня со всей теплотой и лаской, на которую вы, я уверен, способны. Он не предлагал и не спрашивал, а буквально диктовал собственные условия. За его мягким, вкрадчивым голосом прятались непререкаемые металлические нотки человека, не приемлющего возражений; вероятно, он думал, что это внушало трепет и уважение. Равид шевельнул уголком губ, сдерживая усмешку — в сравнении с бывшим хозяином граф был всего лишь робким трепещущим юнцом. — Разумеется, если вы будете достаточно ласковы, я не останусь в долгу, — милостиво бросил меж тем Гриффитс. — Удовлетворение должно быть обоюдным, не правда ли? Я замолвлю словечко некоторым своим знакомым, и вы станете получать заказы на украшения от людей достаточно благородных и обеспеченных. Вы сможете наконец съехать из ночлежки, где сейчас обитаете, и поселиться в более пристойном жилье. Также я могу поспособствовать, чтобы вас приняли в Гильдию. Могу представить вас в свете как своего протеже — не сразу, конечно, а когда вы сделаете себе какое-никакое имя. Я же не могу марать свое имя знакомством с безродными и безымянными молодыми людьми. Позднее я подберу для вас достойную невесту с приятным приданым, а сам стану любезным другом вашей семьи. — Бедной девушке придется закрывать глаза на шалости своего мужа? — не удержавшись, пробормотал себе под нос Равид. — Шалости? — Гриффитс приподнял уголки губ. — Что вы, господин Саари, это не шалости, а выражение признательности покровителю. Я бы даже сказал, благодарность за доброту и благосклонность. Он помолчал, несколько демонстративно покачивая стакан с остатками скотча. То и дело он посматривал на Равида, и всякий раз его взгляд сопровождался ощутимым недоумением. Лишенный действия приворотных чар Эяля, он явно не понимал, почему не испытывает прежней приязни. — Сколько времени на размышление вы мне даете? — стараясь звучать максимально вежливо и отстраненно, спросил Равид — скорее из вежливости, поскольку ответ уже знал заранее. Действительно, Гриффитс заулыбался так сладко и ядовито, словно Равид сказал какую-то исключительно смешную шутку. — Ну полно вам, мой дорогой, мы ведь оба с вами знаем правильный ответ без всяких размышлений, — бросил он и медленно, грузно поднялся из кресла. — Также я надеюсь, что вы человек умный и не станете рассматривать другие варианты. Он сохранял предельную любезность, и в его словах не звучало ни капли угрозы, но подтекст был предельно ясен. В случае отказа уже на следующее утро Джонс или какой-то другой наемный помощник шепнет пару слов констеблю, и Равида буквально через несколько дней тихо осудят на десять лет тюрьмы за мужеложство. Он постарался сохранить лицо: сбегать из темниц ему доводилось так давно и редко, что навык этот он подрастерял, да и восстанавливать не особенно хотел. — Надеюсь, я сумел донести до вас свои скромные желания, — произнес Гриффитс, глядя на Равида сверху вниз с видом абсолютного хозяина положения. — За завтраком мы обсудим их чуть более детально. А пока вы можете переночевать в гостевой спальне, — он коротко махнул рукой в сторону двери на противоположной от камина стене. — Для вас уже приготовили постель. Равид поднялся и аккуратно отступил за спинку кресла. Граф держался с ним подчеркнуто отстраненно и за весь разговор не позволил себе даже предосудительного взгляда, не говоря уже о жестах, но непонятно было, продолжится ли такое вежливо обращение и дальше. Возможно, согласившись ночевать в указанной спальне, Равид должен был приготовиться к тому, что радушный хозяин явится за благодарностью и признательностью сегодня же. Вероятно, сомнения отразились на его лице, и оттого Гриффитс снисходительно улыбнулся: — Разумеется, если вы не желаете пользоваться моим гостеприимством, вы можете покинуть дом и отправиться в Бирмингем. Правда, вам придется одолеть тридцать миль в темноте, на холоде, по разбитой дороге… Руки все не доходят нанять рабочих, чтобы ее вымостили, особенно с этими бастующими клячами. Полагаю, завтра к полудню вы доберетесь до своей ночлежки. Желаете попробовать? Хотя я надеюсь, что вы поступите благоразумно, — он многозначительно улыбнулся. — Благоразумие не велит мне ночевать в чужих домах, — просто и кротко ответил Равид, сложив руки на груди. — Вот как, — улыбка Гриффитса стала шире, а в глазах зажегся нехороший огонек. — Неужто вы не ночевали даже у этого юнца из коронерского бюро, как его там… у Чарльза, верно? Ходит слушок, что вы с ним, так скажем, непозволительно близки. На вашем месте я не стал бы продолжать общение с ним. Подумать только, человек на службе закона, а сам этот закон вовсю нарушает. Надо будет как-нибудь при случае шепнуть пару слов его руководству. — Он с намеком приподнял брови, и Равид чуть напрягся, тщательно сохраняя бесстрастное лицо, хотя огонь в груди неприятно зашипел. — Я вернусь за вами утром. Надеюсь, ночлег несколько вас смягчит, и за завтраком вы взглянете на меня с прежней теплотой. Не дожидаясь ответа, явно желая оставить последнее слово за собой, он отступил к выходу; Равид, уже не сдерживая себя, усмехнулся вслух, глядя ему в спину. — Неужто я больше не нравлюсь вам? — спросил он, чуть растягивая гласные. Гриффитс обернулся, приподняв брови, и Равид изобразил на лице легкую ядовитую улыбку, старательно копируя выражение, какое видел на лице Чарли. — Вы не ощущаете той же силы влечения, что и в театре? Должно быть, вам непонятно, почему вы видите перед собой не того прекрасного незнакомца, а какого-то неприметного иностранца? Тот дернул уголком рта, и Равид вновь ощутил на кончике языка его недовольство. — Вы, верно, считаете себя умным человеком, — продолжил он, сохраняя ровный голос. — Пока я буду ночевать в гостевой комнате, подумайте, где вы все-таки ошиблись. Он вновь натянул на лицо маску спокойствия и смирения, но Гриффитс все же поддался на провокацию: улыбка сползла с его лица, глаза чуть потемнели, а пальцы шевельнулись так, словно хотели схватить Равида за грудки и встряхнуть. Впрочем, уже через мгновение он взял себя в руки. — Я никогда не ошибаюсь, господин Саари, — протянул он. — Вас смутила моя холодность? Это всего лишь естественная реакция на вашу нарочитую скромность. Я понимаю, вы обескуражены столь внезапной встречей. Я даю вам время освоиться и вернуться к прежнему образу. Поверьте, вам стоит лишь облачиться в другой наряд, расслабиться и вести себя более раскованно, и вы удивитесь, с каким пылом я вам отвечу. На сей раз он не стал дожидаться ответа и буквально вылетел из комнаты, порывисто и стремительно. Дверь громко хлопнула, и несколько долгих секунд Равид полуосознанно ждал услышать скрежет ключа в замочной скважине. Впрочем, его не последовало: лорд Гриффитс, очевидно, считал, что силы его убеждения вполне достаточно, чтобы кого-либо удержать. Еще немного побуравив взглядом дверь, Равид вернулся в оставленное кресло и повернулся к камину. Угли уже почти прогорели, но под его взглядом по их поверхности вновь заплясали приятные глазу полупрозрачные язычки пламени. Безапелляционные требования и практически не завуалированные угрозы не были для него внове ни сейчас, ни две сотни лет назад; люди, облеченные властью и любящие ею злоупотребить, не менялись по сути своей. Прежде это не было для Равида проблемой — он мог бы за несколько часов собрать невеликий скарб, упаковать сокровищницу, схватить брата и в тот же день покинуть Бирмингем. В мире осталось еще достаточно городов, в которых он не успел пожить, да и тех мест, где время уже стерло его следы, было предостаточно. Однако именно теперь он не мог так просто сбежать: угрозы Гриффитса касались не только его самого, но и Чарли. Мысли об этом вызывали глухую тоску, раздражение и смутную тревогу. Равид не желал ни бросать своего прекраснодушного некроманта, повинного лишь в том, что опасно привязался к ним с Эялем, ни подвергать его опасности. Граф, конечно же, мог блефовать и запугивать — но проверять его слова не хотелось, а противопоставить им было нечего. Да, леди Рихтер, как, возможно, и прочие сплетницы, с особым удовольствием рассказывала, что младший брат Гриффитса, эксцентричный ученый-химик, в открытую сожительствовал с отставным офицером Британской армии — но при столь влиятельном родственнике полиция с готовностью закрыла бы глаза, даже застав их за непристойностями на публике. У Чарли же таких покровителей не было — и его дедушка, и Йен с новообретенным титулом вряд ли смогли бы быстро и без ущерба вытащить его из тюрьмы в случае навета. Равид сполз чуть ниже по мягкой спинке кресла. Он ясно осознавал, что должен предпринять что-то раньше, чем Гриффитсу выдастся возможность претворить слова в жизнь. О том, чтобы согласиться на его беспардонные предложения о встречах, не шло и речи — Равид не собирался отдавать в его руки ни самого себя, ни брата. Мысль об убийстве промелькнула и пропала: лишать кого-то жизни он не любил более всего. А смерть такого видного человека, даже тихая, бесшумная и бескровная, обязательно вызвала бы подозрения, и им с Эялем все равно пришлось бы бежать, а то и выбираться сперва из тюрьмы. Равид вздохнул. Слишком быстро он привык к спокойной жизни, пустил корни и обзавелся привязанностями. Разум его, когда-то способный мгновенно придумывать выходы из затруднительных ситуаций, теперь медлил, мысли текли слишком вяло и неторопливо. Конечно, у него была впереди целая ночь — но и ее могло оказаться мало. Мысли сами собой вернулись к Чарли. Сложись звезды чуть иначе — и Равид сейчас не сидел бы в чужом доме в неизвестном пригороде, а беспечально спал в одной постели с ним, позабыв обо всем… Позабыв. «Быть может, мне стоит поискать в книгах какие-нибудь заклинания забвения?» — прозвучал в его голове знакомый и почти родной уже голос, глуховатый, будто через толщу воды, и губы Равида сами собой растянулись в улыбке, а на сердце потеплело. Милый, прекрасный Чарли — в тот вечер, когда он произнес эти слова, он искренне желал помочь, и ему это удалось. Лишить Гриффитса памяти и тихо сбежать, не попадаясь никому на глаза — лучшего выхода придумать было нельзя. Радость, однако, быстро сменилась озадаченностью. Равид пользовался многими чарами и заклятьями, еще большее количество запоминал просто так, на всякий случай, но ни одно из них не умело избирательно стирать людям память. Слишком тонкой материей был человеческий мозг, и слишком просто казалось приложить чуть больше сил и не просто лишить воспоминаний, а начисто выжечь разум. А теперь эта предосторожность сыграла против Равида: в момент большой необходимости в голове не находилось самого нужного. Или… Равид закрыл глаза и сосредоточенно нырнул в глубины собственной памяти. Как бы часто он ни забывал о своей сути, она никогда не покидала его — он все еще оставался инкубом, привязанным к сокровищнице. Хотел он того или нет, все ее содержимое до сих пор хранилось в его памяти, в том числе и книги по черной магии, принадлежавшие прежнему хозяину. Много веков Равид не обращался к этим воспоминаниям, но все же они покоились в глубине разума — все, до последней буковки. Верно, их время настало сейчас. Сперва рукописные строки на финикийском будто расплывались перед внутренним взором, но чем глубже погружался Равид, тем четче становились воспоминания. С легким содроганием он мысленно перебирал страницы, столь же яркие и сочащиеся злой магией, как и более тысячи лет назад. Некоторые из заклятий он узнавал: какие-то практиковал сам, воздвигая защиты вокруг сокровищницы, а какие-то, напротив, испытал на себе, когда хозяин пытался сотворить из него инкуба и подчинить своей воле. Некоторые страницы он перелистывал как можно скорее, чтобы не вникать в описания ритуалов, а на других задерживался, находя что-то полезное. Все сильнее в нем укреплялась благодарность вселенной за то, что никто из ныне живущих не знал, сколько знаний, полезных в той же степени, что и опасных, хранилось в его голове; в противном случае нового пленения было бы не избежать. Несколько долгих часов спустя, когда он уже почти оставил надежду найти чары, что не требовали ни зелий, ни длительных ритуалов, ни магических кругов, как удача все же улыбнулась ему. На одной из страниц из воспоминаний он с облегченным выдохом рассмотрел рисунок печати забвения — маленького, помещающегося в ладони круга, расчерченного прямыми линиями и испещренного арамейскими буквами. Мало кому удалось бы скопировать ее в точности; для ювелира с многовековым опытом, однако, это не составляло труда. Несколько раз перечитав описание и отложив в памяти рисунок, Равид медленно вынырнул из глубин собственного разума и открыл глаза. Огонь в камине уже прогорел, но разжигать его заново он не стал, чтоб не тратить силы. Он поднялся и оглядел комнату вокруг себя, ища, на чем можно нарисовать печать. Книги, теснящиеся на полках подле двери в спальню, были отвергнуты сразу — вырванные страницы могли спровоцировать ненужные подозрения; в шкатулке с письменными принадлежностями, найденной на камине, не нашлось даже завалящей визитной карты; на лоскутах ткани, оторванной от штор, постельного белья или собственного наряда, мелкий рисунок мог расплыться и лишиться силы. В задумчивости Равид машинально, по привычке потрогал колечко-амулет, вдетое в крыло носа, взглянул на собственную ладонь и шумно выдохнул, осененный несколько сумасшедшей идеей. Ножичек для очинки перьев сам прыгнул в руку из шкатулки, и он принялся за работу. Спустя еще какое-то время он аккуратно отворил дверь и вышел в темный коридор, стараясь ступать бесшумно. Путь его лежал в хозяйскую спальню; интуиция подсказывала, что искать ее стоило в одном крыле или хотя бы на одном этаже с «синей» комнатой, которую Равид покинул — вряд ли граф определил бы его в комнаты, принадлежащие супруге или прочим домочадцам. На всякий случай он приоткрыл дверь в гостевую спальню и несколько секунд вслушивался в тишину, а затем отправился дальше. Тишина встретила его и во второй, и в третьей по счету комнате, но уже в четвертой за едва приоткрытой дверью он услышал негромкое ровное дыхание. Гриффитс спал спокойно и безмятежно, словно дитя, повернувшись на бок и уложив ладони под щеку. Понаблюдав за ним пару секунд от входа, Равид приблизился, на ходу вынимая кольцо-амулет из носа. — Проснись, — шепнул он и, присев на край кровати, самыми кончиками пальцев коснулся руки Гриффитса. Тот заворчал недовольно, дернул плечом. — Проснись и взгляни на меня. Он звал еще и еще, и добрую минуту спустя тот наконец приоткрыл мутные спросонья глаза. Этого было достаточно — чары Равида накрыли его в тот же миг. — Вы все-таки соизволили прийти, прекрасный юноша, — невнятно, но донельзя масляным тоном пробормотал Гриффитс. — Я знал, я знал… Он приподнялся, опираясь на локоть, и вторая его рука потянулась к колену Равида. В воздухе разлился приторный привкус вожделения, крепчающий с каждым мгновением; не дожидаясь, пока оно полностью захватит разум графа, Равид с легкой обнадеживающей улыбкой поднял левую руку и приложил раскрытую ладонь, все еще сочащуюся сукровицей, к его лбу. — Забудь меня, — прошептал он, вкладывая в жест толику силы и глядя Гриффитсу прямо в остекленевшие глаза. — Забудь мое имя и лицо. Забудь, что знал меня, отныне и навсегда. Едва договорив последнее слово, Равид толкнул его обратно на подушку; тот обвалился грузно, словно мешок с песком, и медленно смежил веки. На лбу его сверкнула золотом и впиталась под кожу печать забвения. Еще с минуту Равид постоял рядом с постелью, прислушиваясь к дыханию Гриффитса, теперь гораздо более тихому; когда же, по его расчетам, обморок после заклятья плавно перетек в обычный сон, он так же тихо вышел из комнаты и притворил за собой дверь. По соседству со спальней, за одной из дверей, где стояла тишина, обнаружился рабочий кабинет; ни секунды не медля, Равид отправился туда. В памяти Гриффитса его более не существовало, а значит, не должно было существовать также ни единого слова на бумагах. Графу было известно многое и о нем, и о Чарли — а Джонс или иные люди, кто собирал эти сведения, вряд ли отчитывались лишь устно. Торопливо, стараясь не шуметь, Равид принялся перебирать содержимое ящиков массивного письменного стола. Долговые расписки и письма деловым партнерам интересовали его мало, и он быстро пробегал их привыкшими к темноте глазами, а затем клал на место; следом за ними отправлялись резолюции городского совета и отчеты управляющего о ведении хозяйства — Равид лишь отметил в памяти название поместья, где находился сейчас, «Пикфорд-Холл». Он продолжил просматривать документ за документом, папку за папкой, пока наконец в самой глубине нижнего ящика не наткнулся на перевязанную бечевкой тощую пачку писем без конвертов. Это было именно то, что нужно, понял он тотчас же, как только взгляд машинально выцепил в одной из строк имя «Чарльз Галламор». С все возрастающим негодованием Равид внимательно прочел все письма с первой и до последней строки. Отправитель — Джонс, судя по торопливой подписи «Дж.» в конце каждого листка, — с пугающей скрупулезностью описывал доходный дом, совместные променады Равида и Чарли, в том числе в Брандвуд-Энд на похороны, время, в которое Чарли отправлялся на службу и возвращался. Отдельно Джонс отмечал с досадой, что не может попасть в ювелирную лавку, так как вечно находит ее закрытой, и Равид, прочтя это, мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Чары, что придавали входной двери иллюзию запертой, он накладывал на всякий случай, дабы отвратить людей, имеющих против него недобрые намерения — и, как оказалось, чаровал не зря. Досадливо дернув уголком рта, Равид щелкнул пальцами, и по центру одного из листков бумаги заплясал маленький огонек. От него занялись другие, слишком медленно, тлея и чадя; от еще одного недовольного взгляда, однако, они вспыхнули всерьез, ярким крупным сполохом, после которого обычно не оставалось даже малейших хлопьев сажи. Как только погасли последние язычки пламени и в кабинете стало темно, Равид вновь вышел в коридор и направился к следующей двери. Пусть Гриффитс и держал его визит в тайне ото всех, все же нельзя было оставлять и шанса, что кто-то из домочадцев, случайно узнавший о его планах, проговорился. Особенно Равида волновала жена: иные женщины, может быть, закрывали глаза на интрижки мужей с томными юношами, но, бывало, наоборот — знали и потворствовали. Спальня леди Гриффитс нашлась в противоположном крыле. Она, однако, казалась давно покинутой, как будто хозяйка ее отсутствовала не менее месяца. Возможно, так и было — не одна леди Рихтер предпочитала проводить самую промозглую и неприятную часть зимы не в Бирмингеме, а на каком-нибудь курорте на континенте. И все же Равид обошел всю комнату кругом, сунул нос в шкафы и ящики комода — уже из чистого любопытства. Напоследок он открыл большую инкрустированную шкатулку, стоящую у кровати, и заглянул внутрь. Тонкой работы кольца и серьги, богато украшенные камнями колье, резные изящные камеи работы разных мастеров из Гильдии ювелиров не привлекли его интереса; на самом дне, однако, он выловил брошь с крупным чистым сапфиром, который размером и формой огранки напомнил ему камень из проклятого ожерелья, так полюбившегося брату. Секундой спустя брошь перекочевала под одну из складок тюрбана Равида, а на бархатной обивке осталось маленькое, незаметное плетение скрывающих чар, подсмотренных в одной из книг в памяти. Гриффитс обещал не остаться в долгу за его визиты — что же, одно украшение было достаточной платой за сегодняшнюю встречу. Уже в коридоре Равид испытал укол сомнения: он не знал, правильно ли дарить Эялю новые украшения — ведь именно он в первую голову был виноват в том, что Равид очутился в такой малоприятной ситуации. Недовольство и гнев вновь занялись злым чадящим пламенем в груди, и лишь через несколько долгих секунд он подавил их. Все его существо будто разделилось надвое. Одна часть желала наказать Эяля за беспечную глупость, за то, что снова охотился на мужчин, не сменив лица, и этим подверг опасности и их обоих, и Чарли; другая же часть, та, что была неразрывно связана с братом на глубинном, непостижимом уровне, полыхала жалостью и всепрощающей любовью, говорила, что злиться на брата — все равно что злиться на часть себя. Эта двойственность и неопределенность мутила рассудок, замедляла ход мыслей, и Равид с некоторым усилием вернулся в настоящее. Разобраться с собой и Эялем он мог и позже, а сейчас его ждало другое неоконченное дело, гораздо более насущное. Комнаты первого этажа были пусты и темны, и лишь из-за одной двери пробивалась полоска света. Оттуда же шли и давешние не выветрившиеся до конца запахи еды — значит, кто-то тихо коротал ночь на кухне. Равид облегченно выдохнул: еще немного, и там уже начали бы замешивать тесто на хлеб к завтраку, а пока что еще оставалось время на чары. Едва он приоткрыл дверь и заглянул внутрь, как улыбка его стала чуть шире: за кухонным столом сидел собственной персоной Джонс. Шляпа его лежала на столешнице рядом со стаканом вина и надкусанным ломтем пирога. Он, казалось, уже засыпал, но, услышав шорох, тут же встрепенулся. Похвальная наблюдательность для наушника и шпиона; впрочем, против чар инкуба она была бесполезна. — Что вы здесь делаете? — спросил Джонс с подозрением и недовольством в голосе. Равид улыбнулся ему, кротко и мягко, и на мгновение смежил ресницы — и тот неожиданно зарделся в ответ и враз растерял всю напряженность. — Не могу заснуть, как и вы, — негромко ответил он, мелким шагом приближаясь к столу. — Чужой дом так гнетет. Камин совсем прогорел, мне так не хватает тепла… — Он вздохнул. Джонс выпрямился и расправил плечи, как делали порой люди, красуясь перед объектом приязни. Глаза его заблестели знакомым стеклянным блеском. — Оставайтесь здесь, со мной, — завороженно проговорил он, не сводя взгляда с Равида. — Я поделюсь с вами теплом... — Я вижу, вы добрый и понимающий человек, — Равид подошел еще ближе. — Вы остались, потому что ждали меня? — Да, да… — зачастил Джонс, влюбленно хлопая глазами. Казалось, только самообладание, наработанное на грязной службе, не давало ему тотчас сорваться с места и полезть к Равиду с поцелуями. — А что же ваши друзья? — невинно поинтересовался у него Равид, сделав еще шаг и наклонив голову. — Они тоже остались ночевать здесь? — Зачем они вам, дорогой мой, — совершенно зачарованным тоном протянул тот. Это был хороший знак: еще немного — и он ответит на любые вопросы. — Я один сумею вас согреть… — Мне любопытно, — Равид пару раз хлопнул глазами, подражая брату. — Они здесь? Ответьте мне. — Нет, — послушно сообщил Джонс. Самообладание наконец оставило его, и он, поднявшись с табурета, шагнул Равиду навстречу. — А где же они, господин Джонс? — Эти слова он практически выдохнул. — В ночлежке на Колмор-Роу, они снимают комнаты на пятом этаже, — Джонс схватил его за руку и прижал к губам. — Прошу, довольно вопросов. Придите ко мне в объятия… — Вы такой торопливый, — ласково укорил его Равид. — Вы даже не разденетесь? Прошу вас. Окрыленный такой откровенной просьбой, Джонс в считанные секунды избавился от пиджака и жилетки, снял рубашку и выбрался из брюк — и в одних кальсонах вновь шагнул навстречу, норовя заключить Равида в объятия. — Идите ко мне… Равид встретил его движение на полпути. Поднял руку с печатью забвения на ладони и со всей силой приложил ее ко лбу Джонса: — Забудь меня! Мгновение — и тот как подкошенный рухнул с глухим звуком на пол. Равид опасливо ткнул его в бок ногой, аккуратно вставил кольцо-амулет обратно в ноздрю и сам принялся раздеваться. Теперь ему предстояло добраться до Бирмингема, и в безликом костюме неприметного человека, умеющего мастерски теряться в толпе, делать это было безопаснее.

***

Когда небо начало светлеть, а на востоке забрезжило тусклое пока еще мартовское солнце, Равид добрался до Элмдона, уставший и недовольный собой. Он долго раздумывал, не одолжить ли у Гриффитса экипаж или хотя бы лошадь, но в итоге отказался от этой идеи: слишком крупной была бы пропажа, которую в любой момент могла обнаружить прислуга, слишком много сил пришлось бы затратить, чтоб замести следы. Хватало уже того, что он оставил на кухне спящего Джонса в одних лишь подштанниках и башмаках — но как тот собирался выкручиваться из компрометирующего положения перед кухарками, Равиду было неинтересно. Он забрал с собой лишь мешок из-под муки, куда сложил собственные приметные вещи, и с полдюжины миль шел пешком; так было проще, но ноги от такого не радовались. Удача еще не полностью исчерпала свою благосклонность — на почтовом дилижансе, идущем из Манчестера, нашлось свободное место, и за небольшую плату уже вскорости Равид доехал до Бирмингема. Он тихо радовался собственной идее переодеться в костюм Джонса: ни прочие пассажиры, ни прохожие на улицах не обращали на него внимания, пусть даже одежда была не по размеру, брюки топорщились из-за поддетых шальвар, а спрятанная под пальто коса наверняка напоминала небольшой горб. Ради маскировки можно было стерпеть даже то, что вещи эти крепко пропахли Джонсом — тот явно носил их, не снимая, неделю, а то и больше. До середины дня Равид пробыл на Колмор-Роу. Опьяненный чарами Джонс дал ему лишь примерное направление, но не точный адрес — а доходных домов и ночлежек выстроилось вдоль улицы больше, чем обитало блох на бродячей собаке. В поисках нужного Равид обошел, верно думать, добрую их половину. Где-то его принимали за констебля в штатском и гнали, где-то, напротив, пытались пожаловаться на соседей; в одном из домов он наткнулся на место обитания жриц любви и поспешил сбежать сам, пока его не сочли человеком, ищущим их благосклонности. В один из домов он попросту не решился зайти — слишком остро тянуло оттуда нищетой, безысходностью и чужой болью, так что еще около часа с языка не сходил отчетливый привкус горечи. Лишь почти дойдя до площади Виктории, Равид разыскал наконец дом, где квартировали молодчики Джонса; когда, расправившись с их памятью о себе, он вышел обратно на улицу, Биг-Брам пробил час дня. Окончив дело, он отправился в лавку — медленным, размеренным шагом. Он истратил почти все силы, раз за разом наколдовывая печать забвения, такую маленькую, но такую мощную; после бессонной ночи и долгих походов от дома к дому слабость чувствовалась особенно остро, и пожелай кто-нибудь вновь украсть Равида среди бела дня — ему удалось бы это без труда и сопротивления. Защиты же, которыми он окружил свою сокровищницу, могли дать ему немного времени, чтобы передохнуть; Равид даже против собственной воли поблагодарил мысленно Джонса за бесценные сведения о том, как исправно работают его чары. На остатках сил он добрался до места. Спрятав добытую брошь с сапфиром в одном из ящиков в мастерской, Равид присел на табурет и через каких-то пару мгновений уснул, уронив голову на верстак. До доходного дома госпожи Либби он добрел лишь поздним вечером, проспав весь день. Отдых не принес облегчения и не помог восстановить силы, а от неудобной позы неприятно ныли спина, шея и плечи — тело Равида слишком хорошо притворялось человеческим. Он ощущал себя совершенно разбитым; даже дотянуться до брата не получалось — тот, чувствуя его злость и усталость, прятался, опасаясь показываться на глаза. Сам того не осознавая, Равид поднялся на третий этаж и свернул в холл, к криво подвешенному светильнику. Ноги несли его к Чарли, подгоняемые усталостью и голодом, и на сей раз даже слабые угрызения совести не сопровождали его. Чарли звал его к себе — пусть вчера, а не сегодня, — и без лишних вопросов пускал в свой дом и свою постель. От такого неприкрытого, чистосердечного доверия у Равида сладко сжималось и трепетало в груди; отвлекшись на собственные мысли, он машинально занес руку, чтобы постучать, и лишь затем ощутил наложенные на дверь чары. Чарли все еще не вернулся домой. Последние остатки сил покинули Равида, и он едва не осел на пол там же, у двери, рядом с мешком с одеждой. Хорош бы он был, промелькнула в голове мысль — могучий ифрит в ворованном наряде, грязном, пропахшем его собственным и чужим потом, сидящий у дверей возлюбленного некроманта, словно бродячий пес. Хотя Чарли уже видел его в совершенно никчемном состоянии… Он позабыл обо всем, едва на лестнице раздались знакомые шаги; они стихли у входа в коридор, однако вместо знакомой приязненной ауры Равид ощутил прохладное недоумение. Очевидно, Чарли попросту его не узнал. — Чарли, — слабо позвал он, развернувшись. — Вы предлагали остаться у вас. Могу ли я теперь воспользоваться вашим гостеприимством? Теплая, оглушительная, ошеломляющая волна силы едва не сбила Равида с ног, а уже в следующую секунду Чарли таким знакомым движением подхватил его под руку и потянул за собой в апартаменты. В голове мелькнула и пропала мысль, что точно так же накануне его хватали и заталкивали в экипаж; но если тогда он не испытывал ничего, кроме негодования, то сейчас слушался беспрекословно и с удивительным для самого себя доверием. Он знал эти руки, знал, что они не причинят вреда, и оттого теперь их касания приносили лишь радость и успокоение. — Мой хороший, мой прекрасный друг, я так надеюсь, что это вы, а не какой-то новый морок, — чуть лихорадочно шепнул Чарли. Прямо в крохотном темном холле избавил Равида от чужих шляпы и пальто и прижал к себе, заключив разом в крепкие объятия и в кокон из собственной ауры. Он едва заметно вздрагивал; когда Равид обнял его в ответ, закаменевшие плечи расслабились далеко не сразу. — Чарли, — негромко повторил Равид, прижавшись лбом к его плечу. — Это действительно я. Вы хотите, чтобы я поведал о чем-то, что знаем лишь мы двое? — Он на секунду задумался. — Из всех человеческих органов на ощупь вам приятнее всего печень. Когда я впервые остался у вас на ночь, вы предложили положить меж нами столовый нож или кочергу… Вы можете расслабиться и не переживать. — Я верю вам, мой дорогой, вашу магию никто не в силах подделать, — Чарли сдавленно, даже как-то вымученно усмехнулся и обнял его крепче. — Я обеспокоен не поэтому. Мне пришлось пережить одну не очень приятную ситуацию этим вечером, но ничего страшного не случилось. А теперь, когда вы рядом, все стало совсем хорошо. Вы в самом деле желаете остаться у меня? — В его голосе послышались разом восторг и надежда. — Да, — Равид закрыл глаза, всем существом впитывая силу, которой щедро делился с ним Чарли. Его охватило блаженное спокойствие, не нарушаемое ничем, кроме мысли, что еще немного — и придется прервать объятия, чтобы пройти в апартаменты. Не желая этого делать, он полуосознанно провел руками по спине Чарли от талии вверх, до воротника пальто, зарылся пальцами в шелковые волосы на затылке и мягко потянул. — В таком случае… — Запнувшись, тот судорожно вдохнул и блаженно выдохнул, ластясь к руке. — Вы расскажете мне, отчего вы пришли ко мне в чужой одежде и уставший, как будто провели этот день на рудниках? Если, конечно, мне позволено это знать. — Я расскажу вам все, — с готовностью ответил Равид. — Могу ли я воспользоваться вашей ванной комнатой? — Даже не спрашивайте о таких мелочах, — улыбнулся ему Чарли. К неудовольствию Равида, он разомкнул руки, скинул с плеч пальто и распахнул дверь в гостиную. — Моя ванная, моя постель и я сам в полном вашем распоряжении. Если желаете, я заварю чаю. Более всего Равид сейчас желал избавиться наконец от одежды, неприятной, грязной, пропахшей букетом гадостных запахов бирмингемских трущоб. Он не понимал, как Чарли, такой аккуратный и чистоплотный, мог обнимать его без единого признака неприязни на лице и во взгляде; самому себе он был бы неприятен. Оттого, не тратя времени на ответ, он спешно пересек гостиную и направился в небольшую прохладную туалетную комнату. Шум воды из кранов, наполняющей старую, скромных размеров медную ванну, показался Равиду таким же прекрасным, как пение водопада Саар, которого он так давно не слышал. Он торопливо скинул одежду Джонса, едва удержавшись от того, чтобы спалить ее тотчас же прямо на кафельном полу, выступил из шальвар, с наслаждением потянулся, разминая уставшие мышцы — и лишь теперь услышал от дверей шорох и скрип шагов. — Не стойте там, входите, — позвал он и сам удивился, каким неожиданно требовательным вышел голос. — Вы ведь хотели послушать мой рассказ? Чарли, помедлив, заглянул внутрь. Скулы его пунцовели так, словно он не видел Равида столь бесстыдно нагим прежде, но все же он не отводил глаз — наоборот, разглядывал, жадно и со странным восторгом. Против собственной воли Равид сравнивал его взгляд с теми, что бросали на него Джонс и Гриффитс, попав под воздействие чар, но не замечал сходства. — Я не посмею нарушать ваше уединение, если вы того не захотите, — глуховато сказал Чарли, прервав молчание. — И я резонно опасаюсь, что ваш брат будет… несколько возмущен, что я уединился с вами. Мне удивительно, что он все еще не материализовался здесь. — Он… — Равид осторожно потянулся к Эялю. — Не думаю, что он явится сейчас. Я был зол на него весь прошедший день. Не без причины. Не желал видеть. И теперь он прячется от меня и придет лишь в том случае, если я его позову. — Ох, — по лицу Чарли пробежала тень. — Я, вероятно, тоже должен попросить у вас извинения. В нашей вчерашней эскападе я повинен в той же степени, что и Эяль. Мы… — Вы? — Равид от удивления так резко развернулся, что коса хлестнула по спине. — Один беспринципный благородный господин накануне вечером украл меня и пытался склонить к тайным сношениям. Я все же надеюсь, что вы к этому непричастны. Чарли замер на месте на середине шага, неловко взмахнув руками, и несколько секунд не моргал и, казалось, не дышал; затем, ожив так же резко, в два широких шага преодолел расстояние, их разделявшее, и вновь обнял, стиснув в руках так крепко, будто Равид мог пропасть прямо сейчас. От накатывающих волн его эмоций и силы — особенно темной теперь, неконтролируемой, опасной — стало жарко и трудно дышать; огонь в груди от них, однако, лишь вспыхнул ярче. — Чарли, тише, тише, со мной уже все в порядке, — Равид мягко высвободился из его объятий, заглянул в распахнутые глаза, посветлевшие сильнее обычного, и легко погладил по щеке. — Ничего серьезного не случилось. Я достаточно взрослый джинн и могу сам разобраться с подобным. — Вы… Боже, прекрасный мой, я переживаю и буду переживать за вас, несмотря на весь ваш жизненный опыт, — Чарли тряхнул головой, а губы Равида сами собой растянулись в улыбке. Он шагнул в полную горячей, исходящей паром воды ванну и начал рассказывать, стараясь сохранять ровный бесстрастный голос. Чарли подал ему мыло и мочалку, но уже через несколько минут, все так же молча, забрал, чтобы помочь растереть шею, плечи и спину. Это оказалось неожиданно так приятно, что Равид начал отвлекаться и сбиваться; от каждого прикосновения восхитительно жесткой люфы под его рукой по коже пробегали волны мурашек, а разум отвлекался от пережитых приключений и требовал хоть несколько минут не думать ни о чем, а лишь блаженствовать. — Ваши храбрость и изобретательность достойны восхищения, — медленно проговорил Чарли, выслушав историю до конца. — Я… Господи. Я не могу найти слов. Пару минут назад я готов был отправиться в поместье, где живет ваш похититель, и сделать с ним что-нибудь ужасное и мучительное, пусть это неподобающе для джентльмена. Теперь я лишь рад, что вы в безопасности. Вы позволите расплести ваши волосы? Зачарованный движениями его рук, Равид кивнул. Напряжение отпустило его окончательно, и он готов был соглашаться на все, о чем Чарли просил его, лишь бы тот оставался так же близко и не прекращал прикасаться. — Я думал, что мог перестараться с печатью и выжечь кому-то из них разум, — пробормотал он, откидывая голову, когда Чарли, закончив с косой, без лишних просьб и предупреждений принялся намыливать ему волосы, медленно и невыразимо приятно. — В таком случае врачи или анатомы спишут все на кровоизлияние в мозг, — невозмутимо сообщил тот, наклонившись, и неожиданно на каких-то полмгновения накрыл губы Равида своими, словно дразнясь. — Поверьте, мой драгоценный, вас вряд ли будут искать. Равид недовольно нахмурился, досадуя о прерванном поцелуе, но тотчас же не удержался от одобрительного вздоха, стоило Чарли лишь начать аккуратно и уверенно массировать голову под волосами. Остатки мыслей покинули его, уступив место ощущениям; несколько долгих блаженных минут Равид, жмурясь, отдавался им без остатка. — Я принесу для вас полотенце, — вырвал его из забытья тихий голос Чарли. — Вы окончите мыться сами или позволите мне? Равид, подумав, покачал головой. В конце концов, он не был беспомощным младенцем или больным, не способным позаботиться о себе, как бы ни было приятно принимать помощь. Оттого, когда Чарли вернулся, он, уже выбравшись из ванной, стоял на прохладном полу и отжимал волосы; пар, исходящий от них, пах теперь, к счастью, лишь мылом. — Если желаете чаю, то я прошу вас пройти в гостиную, — в голосе Чарли появился едва уловимый трепет. — Подыскать вам что-то из своей одежды? Прошу простить, что вынужден ненадолго оставить вас одного, я… после смены мне тоже необходимо мытье. — Ваша забота мне очень приятна, но вы и так сделали для меня уже много, — ответил ему Равид, принимая из его рук полотенце. — Я подожду вас в спальне. — Ему показалось, что после этих слов глаза Чарли блеснули особенно ярко. Он не стал зажигать свет и возвращаться за вещами в мешке, лишь задернул шторы и устроился у изголовья кровати, поджав под себя ноги и завернувшись в одеяло. Приглушенный шум воды из-за стены наводил дремоту, но тело, раздразненное прикосновениями, волнующими, хоть и невинными, желало настоящих ласк, не замаскированных под помощь с мытьем. Он все же успел провалиться в дремоту, ожидая Чарли, и сонно заморгал, когда тот, целомудренно одетый в кальсоны, но с обнаженным торсом, появился на пороге спальни. Равид обласкал взглядом его шею с прилипшими к ней мокрыми кончиками волос, плечи, на которых даже в сером полумраке ярко виднелись блестящие чешуйки, тронутую румянцем грудь и живот с редкими мелкими каплями воды на светлой коже. Желание, утихшее было в полудреме, разгоралось с новой силой, медленно, но неуклонно. — Я надеюсь, сегодня вы не станете говорить о целомудрии, — он откинул одеяло и со всем бесстыдством потянулся, не оставляя места для полунамеков и недопонимания. Не потребовалось более ни слова. Словно завороженный, Чарли шагнул вперед, не сводя с него горящего взгляда; скулы его раскраснелись еще сильнее, а губы приоткрылись, и прикоснуться к ним своими Равиду теперь хотелось нестерпимо. — Вы позволите мне… — сдавленным голосом начал было Чарли, со вновь пробудившейся робостью опустившись на край кровати. — Да, да, на все ваши просьбы и мысли, — решительно перебил Равид, придвигаясь ближе. От одного лишь восхищенного взгляда кожа его горела и жаждала прикосновений, немедленных и настойчивых. — Я желаю вас, Чарли, желаю всего, что вы можете предложить и… Договорить он не успел. Чарли потянулся к нему, в одну секунду нашел пальцами пальцы, а губами коснулся рта, сперва осторожно, будто бы пробуя. Равид выдохнул недовольно и за руку дернул его к себе, прижался грудью к груди, чтоб поделиться огнем, терзающим его — и этого оказалось достаточно. Прерывисто ахнув, Чарли опрокинул его на постель, не расцепляя рук и целуя так крепко и жадно, словно впервые получил дозволение. Он опустился сверху, накрыл собой, так знакомо и правильно устроившись меж разведенных ног, и Равид стиснул его бедра коленями, прижимая еще крепче и ближе. Он не мог вдохнуть и шевельнуться; огонь от близости растекался под кожей, ввергал в лихорадочную дрожь, кружил голову. — Еще, — только и сумел выдохнуть он, когда Чарли приник губами к шее, дразня и лаская. Руки его лежали теперь на бедрах Равида, восхитительно крепко сжимали и коротко поглаживали; Равид в ответ провел пальцами по его спине, вниз и вверх, лаская нежную кожу там, где она соприкасалась с плотной и гладкой чешуей. — Еще… Чарли шептал ласковое, покрывая поцелуями его плечи, ключицы и шею, коротко, будто неосознанно, толкался бедрами в его пах, но этого было мало, так мало; ухватив его ладонью за затылок, Равид просунул вторую руку меж их животами, нащупывая застежку кальсон. — Мой прекрасный, вы… — Чарли приподнялся над ним, встал на колени, глядя на него помутневшими, одурманенными глазами. Губы его порозовели от поцелуев, а грудь тяжело вздымалась; от этой картины собственное вожделение казалось невыносимым. Воспользовавшись заминкой, Равид расстегнул несколько пуговиц, скользнул ладонью под пояс; ответный тихий вздох теплой волной прокатился по коже. Вдохновленный, он торопливо сдвинул белье с бедер и самыми кончиками пальцев провел по разгоряченной коже, тонкой и нежной, там, где сливались воедино бедро и низ живота. При звуке еще одного громкого выдоха, так похожего на стон, по всему телу побежали мурашки от предвкушения. Пару мучительно долгих секунд он любовался тем, как гармонично Чарли был сложен, как сильно возбужден, как сладко вздрагивал от таких нехитрых ласк; затем тот вновь склонился над ним, целуя, и провел ладонью от плеча до бедра. Теперь застонал уже Равид, когда Чарли вновь коснулся языком и губами его плеча, груди, дразня и лаская, оставляя беспорядочные поцелуи, более похожие на ожоги. Но рука его будто нарочно лежала на бедре Равида, не двигаясь; он дразнил, словно не замечая, какой невыносимо жаркий огонь разгорается от его прикосновений. — Чарли, — задыхаясь и дрожа, Равид вновь схватил его за затылок и потянул на себя, вжался бедрами в бедра, горячо, сладко и наконец без единой преграды. — Я прошу вас… Перестаньте испытывать меня! Я хочу… — Вы… — Тот вновь взглянул на него, и в его опьяневших глазах мелькнуло сомнение. — Прекрасный мой, драгоценнейшее из созданий, я так сильно желаю вас, но... Опасаюсь, что не смогу порадовать вас так, как должно... Что слишком потороплюсь… Равид оборвал его новым поцелуем и обхватил ногами за талию, прижимаясь как можно ближе и теснее, притираясь твердым и горячим естеством, ища хоть подобия близости. Чарли коротко застонал ему в рот, вздрагивая и жмурясь; затем, оторвавшись на полмгновения, взмахнул рукой в сторону дверей. Из гостиной раздался негромкий глухой грохот и перестук, будто на пол горстью швырнули что-то тяжелое. Равид недоуменно приподнялся, досадуя, что какая-то сила вновь стремится прервать и отвлечь их, а Чарли мотнул головой, вновь покраснев, будто бы от стыда; еще через секунду в его ладонь впорхнула смутно знакомая банка, а в воздухе запахло жиром и травами. Воспоминания о том, как в прошлый раз они использовали эту же самую заживляющую мазь, калейдоскопом промелькнули перед глазами Равида и растаяли. Теперь, свободный от всяческого стыда, он, казалось, втрое ярче и острее чувствовал каждое движение пальцев, жаркое дыхание на своей коже, сладость на языке. Он едва дышал, жадно вбирая в себя бурлящие вокруг эмоции, гладил Чарли по волосам и спине, подавался бедрами навстречу, без слов требуя больше и быстрее; а целую бесконечность спустя, когда тот подхватил его под бедра и потянул на себя, Равид застонал в полный голос, громко и бесстыдно. Они толкались бедрами навстречу друг другу, торопливо, жадно и беспорядочно, искали губами губы, не целуясь, а лишь прижимаясь и рвано дыша. Чарли вновь лихорадочно бормотал, загнанно, едва слышно, поглаживал в такт движениям, и Равид горел, обнимая его, стискивал пальцами плечи; от блаженства он практически не помнил себя, не видел ничего, кроме полных бесконечного восторга глаз Чарли, не слышал ничего, кроме разделенных на двоих стонов. А затем огонь, полыхающий внутри, вырвался наружу и поглотил их обоих, целиком и без остатка, и более не было ничего. Медленно, очень медленно он вынырнул из блаженного полузабытья. Пальцы сами собой скользнули по волосам Чарли, перебирая и приглаживая взлохмаченные пряди. Тот счастливо выдохнул и попытался было разомкнуть объятия, но Равид, недовольно ворча, лишь крепче обхватил его руками и ногами, не давая расцепиться. Какое-то время ему казалось, что он утолил жажду близости, но сладкое ноющее ощущение глубоко внутри обернулось вдруг новым голодом. — Даже не думайте, — пробормотал он в шею Чарли, когда тот вновь попытался отстраниться. — Мы еще ничего не окончили. — Мой прекрасный друг, — словно бы потрясенно выдохнул тот, найдя его взгляд, и Равид вновь забыл, что нужно дышать, от того, какой бесконечной любовью и благодарностью были исполнены эти будто светящиеся опаловые глаза. — Я ведь говорил вам, что я жаден, как ифрит, — напомнил он, успокаивая вновь забившееся быстрее сердце, и добавил прежде, чем успел обдумать сказанное: — А к тем, в кого влюблен, я жаден вдвойне. Я не отпущу вас, пока в вас осталась еще хоть капля сил. Просияв, Чарли опять потянулся за поцелуем. Он обнимал Равида, гладил по плечам, груди и бокам, касался губами рта, скул и шеи и коротко блаженно вздыхал от ответных прикосновений; так и не расцепив их любовной хватки, вновь вжал его в постель, едва загоревшись вожделением. Но на сей раз он двигался медленно и размеренно, и Равид без стеснения стонал уже в полный голос от каждого проникновения в чувствительную, сладко ноющую плоть. Теперь он уже не горел, но тонул, погружаясь все глубже в сладкое забытье — и лишь крепкие объятия Чарли не давали ему потеряться вовсе. Где-то в глубине сознания он ощущал смутное, едва уловимое присутствие брата — казалось, тот был рядом, но не решался проявить себя. Он до сих пор опасался прогневать Равида вновь, но безумно хотел явиться сюда, к ним, чтобы присоединиться к их пиршеству или хотя бы просто быть рядом. Равид неуловимо коснулся его. Прежний гнев в нем утих и истлел, и вины брата в неудавшемся похищении он тем более не ощущал. Им еще предстоял серьезный, тяжелый разговор — но не этой ночью. Сейчас Равиду было слишком хорошо, и делиться этим бесконечно сладким блаженством он не желал даже с Эяли. Еще долго он пребывал в полузабытьи, не желая сбрасывать с себя пелену томной неги. Он едва пошевелился, когда Чарли выпустил его из объятий и отправился в ванную комнату за влажной ветошью; лишь приоткрыл глаза, улыбаясь, когда тот, вернувшись, устроился рядом, чтобы обтереть их животы от следов близости. А вскоре на смену блаженству пришла приятная сонливость, и Равид не заметил даже, как провалился в дремоту. Сквозь сон он смутно осознал, что Чарли помог ему сесть и заплетал волосы в косу — очевидно, к занятию этому он пристрастился еще быстрее, чем к поцелуям и ласкам. Уже улегшись обратно и обняв руками подушку, Равид неожиданно ощутил, как Чарли вновь опустился сверху, на этот раз поглаживая спину и целуя в щекотное местечко за ухом. — Вы обещали, что не отпустите меня, — в его негромком голосе слышалась улыбка, — неужто я вконец вас вымотал, мой хороший? С удивлением Равид понял, что Чарли был готов к новой близости; он мягко, ненавязчиво притирался сзади, но не давил и не пытался взять сразу же — будто вновь испрашивал разрешения. — М-м… — Равид хотел ответить, что желает и сейчас, в третий раз, что уже отвечал согласием на все желания и идеи Чарли, но не смог высказать столь длинную фразу. Тогда вместо лишних слов он приподнял бедра и аккуратно развел колени, приглашая; большего, очевидно, и не требовалось. Вновь проваливаясь в блаженное полусонное состояние под мерные неторопливые движения, окутанный ласковой теплой аурой, он неожиданно заметил, как по простыням и шторам, едва задевая ткань, пробежал легкий неуловимый ветерок. Равид невольно улыбнулся решимости брата. Сейчас, в приятном полузабытьи, он не возражал совершенно.

***

Предутренний сон после ночи любовных игр был особенно крепок, и Равид нисколько не желал открывать глаза. Он нежился в знакомых объятиях и неосознанно вслушивался в ровное сопение у уха; в полудреме чувства обманывали его, и он был уверен, что слышал дыхание брата, которое не спутал бы с чьим-то другим во веки веков, что Эяль обнимал его во сне, как привык. Он напрягся, приоткрыл глаза, сделал вялую попытку повернуться — и морок растаял. Чарли, не просыпаясь, собственническим жестом прижал его крепче к себе. Когда Равид проснулся в следующий раз, шторы на окне уже были отдернуты, а Чарли не лежал рядом с ним, а сидел, умытый, удивительно свежий и сияющий, будто не отдал накануне все силы голодному инкубу. От одного лишь его вида в груди вновь потеплело, словно внутренний огонь узнал его и потянулся, силясь дотронуться еще раз. — Мне снилось нечто удивительное, — сообщил Чарли вместо приветствия. — Будто ночью я обнимал двоих, а не одного. Равид сонно моргнул, и губы его сами собой растянулись в понимающей улыбке. — В таком случае нам снилось одно и то же, — ответил он. — Или, вернее, Эяль был здесь тайком и ночевал с нами. — Я надеюсь, вы не станете сердиться на него еще сильнее? — в глазах Чарли мелькнула тень беспокойства. — Что вы, я не сержусь… — Равид приподнялся, сел на постели и повел плечами, сбрасывая остатки сна. — Наоборот, я очень его понимаю. Будь я суккубом, тоже пришел бы испить вашей силы. Чарли застенчиво улыбнулся: — Я очень рад. Сказать по правде… Я хотел просить у вас за Эяля. Вы так долго были в разлуке с ним, так усердно искали. Поверьте, то, что ради кольца вы были готовы отказаться от своей магии, я не забуду никогда. И теперь… — Чарли, не стоит, прошу вас, — перебил его Равид, покачав головой. — Ваша доброта и желание вступиться вновь поражают меня, но сейчас в этом нет нужды, — Он повел плечом, прислушиваясь к собственным эмоциям — прежние беспокойство, гнев, усталость были сейчас надежно погребены под новообретенным благодушным спокойствием. — Я не в силах сердиться на Эяля слишком долго, что бы он ни сделал, как бы себя ни повел. Лишь один раз… — Он решительно оборвал себя, чувствуя, что не в силах нарушить теперешнее свое настроение самыми темными воспоминаниями. — Нет, я не гневаюсь. Меня лишь снедает беспокойство. Его приворотные чары намного опаснее моих, и оттого люди не в силах забыть о нем, даже когда он скрывается из виду. Потому его запомнили и ваш друг Генри, и лорд Гриффитс. — Вина в том, что лорд Гриффитс вздумал похитить вас, лежит в первую очередь на нем самом, — осторожно заметил Чарли. Он вновь взял Равида за руку, стараясь не то согреть, не то успокоить, хотя нужды не было ни в том, ни в другом. — Я знаю, — кивнул Равид. — Думаю, такого не случилось бы, будь Эяли инкубом. В конце концов, люди, на которых влияют мои приворотные чары, избавляются от них, стоит отвести глаза… — В эту же самую секунду неожиданная, но такая очевидная мысль материализовалась в его голове, и он замер, напрягшись. — Чарли… Вы ведь можете сделать для него такой же скрывающий амулет, как для меня? Тот удивленно приподнял брови, но уже через мгновение взгляд его просиял. — Разумеется, мой хороший. Это совсем не проблема… — Он замолк и прикусил губу. — Но будет ли Эяль его носить? Или воспримет как надругательство и снимет при первой возможности? — Не снимет, если я велю носить, — покачал головой Равид. — Я единственный, кого он называет старшим родственником, и моего прямого приказа он не ослушается. Улыбка Чарли стала чуть шире, и он понимающе кивнул, глядя Равиду в глаза; затем взгляд его опустился ниже, почти осязаемо скользнул по груди и животу и задержался на складках сдвинутого к паху одеяла. — Я… Я все-таки поищу для вас одежду, мой прекрасный друг, — пробормотал он, розовея щеками. — Иначе я не сдержусь и вновь начну приставать к вам, не приду ко времени на службу, и после третьего выговора меня все-таки выгонят. А доктор Уильямс больше не сможет прикрыть мое опоздание. В одну секунду его сияющие глаза поблекли, померкла улыбка, и тень набежала на лицо. Он опустил голову, горько сжимая губы. — С ним случилось что-то недоброе? — Равид осторожно коснулся плеча Чарли, успокаивая. — Из-за этого вы вчера говорили о неприятностях? — Его арестовали, — глухо промолвил тот, не поднимая глаз. — Обвинили в том, что это он оживлял покойников, и будут судить. А мне всего лишь пригрозили увольнением. Мне так горько, друг мой, ведь я отчасти стал повинен в его аресте, когда избавился от первых двух тел. Ведь их могли исследовать и найти настоящего виновника. Доктор Уильямс лишен магии, он не смог бы поднять мертвеца, — он вдруг резко вскинулся, и глаза его блеснули очень подозрительно, — если и должны были арестовать кого-то, так только меня! А они просто нашли первого попавшегося человека, на которого повесили вину… — Чарли, — Равид крепче сжал его предплечье, погладил, и потянулся обнять. — Я посмею вам возразить. Если бы они искали первого попавшегося, именно вы и отправились бы за решетку. Боюсь, вашего коллегу забрали по прицельному навету. Чарли немного помолчал, мелко и часто дыша, но вскоре расслабился и сам потянулся за объятиями. — У меня есть одно подозрение, — шепнул он так тихо, словно их могли подслушать. — Доктор Деллинджер… вы помните его, наверное, он служит некромантом при медицинской школе, я говорил вам. В ту ночь, когда ожил третий труп, он явился к нам в мортуарий и сразу начал обвинять именно доктора Уильямса. И даже намекал на его прошлое. Возможно, именно он донес… Он снова замолк, и Равид бережно коснулся губами его виска, желая утешить. Едва уловимые нотки соли и мыла с кожи смешались на его языке с горьковатым травянистым привкусом грусти. — Я пообещал дочери Уильямса, что помогу ему, чем смогу, — чуть спокойнее, более ровным голосом продолжил Чарли. — Джордж Мур, адвокат, что живет этажом ниже, согласился помочь, хотя стоить это будет немало. — Если вам понадобится моя помощь, любая, только скажите, — предложил Равид. — И Эяль, думаю, не будет против помочь вам. — Вы так добры ко мне, — Чарли накрыл ладонь Равида, все еще лежащую на его плече, своей. — Спасибо, мой славный. Я опять расклеился. Давайте я подберу вам одежду, вернете ее потом, когда смените на свою. — Моя одежда лежит в мешке у входа в гостиную, — сообщил ему Равид. — Я принесу ее, — Чарли торопливо вскочил. — Не стоит вам щеголять неприкрытым естеством напротив окон, где вас может увидеть любой почтовый сирин. Он спешно выбежал из спальни и так же спешно вернулся. Равид обеспокоенно заглянул ему в лицо, желая узнать, насколько глубоко тот погрузился в невеселые мысли, но вместо печали увидел заинтересованную задумчивость. — Вы в порядке? — уточнил он уже вслух. — Я спокоен, не переживайте, мой дорогой, — Чарли слабо улыбнулся ему. — Я всего лишь вспомнил, что вы сказали недавно, и задумался. Вы единственный, кого Эяль считает старшим родственником — разве есть и другие? Равид приподнял брови. Способность Чарли выуживать из беседы какую-то заинтересовавшую мелочь казалась удивительной, хоть и несколько странной. — Да, — просто ответил он. — У Эяли есть отец. Они не знакомы, и я не уверен, что им выпадет такой случай. Равид и сам видел его всего раз за всю жизнь — но накрепко запомнил встречу. Стоило лишь подумать о ней, как перед мысленным взором вновь появилось телесное воплощение марида — загорелое лицо с острыми скулами, будто вышедшими из-под резца скульптора, нос с едва заметной горбинкой и чуть раскосые черные глаза, четко очерченные губы, растянутые в насмешливой улыбке, и вьющиеся крупными кольцами, совсем как у них с Эялем, черные волосы. Марид был безмерно красив, и неудивительно, что их мама влюбилась в него, лишь увидев. — Равид, мой хороший, мне не нравится выражение на вашем лице, — вырвал его из воспоминаний обеспокоенный голос Чарли. — Вы вспомнили что-то дурное? Я зря напомнил вам об этом своими расспросами? — Нет… не совсем, — Равид покачал головой. — Когда я только-только пробудился после колдовского сна, то отправился на Саар, навестить могилу матери. И там столкнулся с отцом Эяля. Он замолк, повел плечом. О той встрече он не заговаривал ни с кем, кроме брата; доверие к Чарли, однако, неожиданно подтолкнуло его и развязало язык. — Прежде я не видел ни его, ни своего отца, — начал он, отвернувшись к окну, к бледным серым лучам света. — Мама растила нас с Эяли одна и не рассказывала о них. Уже много позже, когда я жил в сокровищнице, ах шели выведал у нее, что она не желала отдавать нас отцам и старалась укрыть от их глаз. Потому она и обратилась к хозяину, чтобы сотворил чары. Он выполнил ее просьбу, а затем выкрал нас. В уплату за колдовство, как он сам говорил. — Он вздохнул и неосознанно потер шрамы на левой руке. — Но за всю ее жизнь они так и не появились на ее пороге вновь. А ведь магии джиннов хватило бы, чтобы вызволить нас… Чарли без лишних слов повернулся к нему и обнял, касаясь осторожно, но бесконечно нежно, согревая. — Пока был жив хозяин, я сначала был заперт в сокровищнице, а позже не мог покинуть деревню рядом с пещерой, — помолчав, продолжил Равид. — И знаете… я ведь жил в человеческом теле и думал, что большинство джиннов такие же, как мой брат и я. Но затем, встретив его отца, понял, как ошибался. В нас с ах шели очень много человеческого. И потому общаться с настоящим джинном оказалось очень сложно, слишком чужда мне была его природа. — Я порой думаю так же, когда мне доводится говорить с вашим братом, — глухо пробормотал ему в волосы Чарли. — Простите, мой хороший, что я вас перебил. — Как бы то ни было, нас воспитывала мама, человеческая женщина, и она привила нам человеческую мораль и образ мыслей, — мягко возразил Равид. — Тот марид… простите, я не могу произнести его имени, оно не поддается человеческому языку. Он едва напоминал человека. Лицом — да, но тело он даже не желал воплощать целиком, и не ходил по земле, а парил над ней. — Он был похож на Эяля? — негромко, с затаенным любопытством спросил у него Чарли. — Разве что любовью к воздушным нарядам, — слабо улыбнулся он. — Он был весь в белом, ах шели понравились бы такие одежды... — Он промолчал, не став добавлять, что марид казался единым целым со своим одеянием, и нельзя было даже сказать, где его смуглая кожа превращалась в летящую материю. — Я не узнал бы в нем отца Эяли, но он увидел мое лицо и обрадовался, словно знакомому. Потом он сказал, что хотел бы отнестись ко мне так же тепло, как к родному сыну, мы ведь даже похожи, но у него не получилось. — Равид вновь передернул плечами. — Он спросил у меня, почему я пришел один, где его сын. А я… Для меня прошло совсем мало времени с того момента, как я заключил Эяля в кольцо, и еще меньше — с тех пор, как кольцо у меня украли. Я до конца времен буду чувствовать вину, но тогда она меня просто пожирала. Но соврать я не смог бы и рассказал все как есть. — Он гневался на вас, — в голосе Чарли не было и намека на вопросительную интонацию. — Он едва не развеял меня на месте, — невесело усмехнулся Равид. — Кричал, что я ничем не лучше своего отца, такой же злокозненный, гневливый и беззаконный, что сердце у меня такое же черное и нечестивое. Что сперва отец по своей сиюминутной прихоти искусил маму, отобрал у него и обесчестил, а теперь я лишил его сына. После он успокоился немного и приказал, чтобы я сию же секунду отправился на поиски кольца, а найдя, отдал ему. Потому что… — он запнулся, не в силах повторить слова, которые до сих пор жгли его, как огнем. — Потому что его сын принадлежит ему, и я не имею на него никакого права. Вот тогда я понял, почему мама хотела спрятать нас с братом от обоих наших отцов. Тогда он слишком сильно напомнил мне хозяина. Я не стал ничего отвечать, молча ушел, но пообещал сам себе, что ах шели он не получит. — Я надеюсь, он не станет преследовать вас с братом теперь, когда вы воссоединились, — неуверенным тоном заметил Чарли. — Я не думаю, что мы еще как-то ему интересны, — Равид с сомнением дернул уголком рта. — С того дня я ни разу его не видел. Мне кажется, он позабыл обо мне и о собственном сыне в ту же секунду, как я скрылся из вида. Мы не были нужны ни ему, ни моему отцу, когда служили колдуну, с чего бы ему искать встречи теперь? А сам я ни за что на свете не стану искать ни его, ни своего отца. — А Эяль? — И он тоже, — просто ответил Равид. — Он сказал мне, что знает о силе, которой обладают джинны, и знает, что отцы могли бы вызволить нас из плена, а его — из кольца. И если мы не нужны им, то и они не нужны нам тоже. Чарли сочувственно вздохнул, ничего не говоря, и лишь обнял его крепче. Какое-то время они посидели молча, искоса поглядывая друг на друга, каждый со своими заботами на плечах и со своими тревогами. — Мой прекрасный Равид, — произнес наконец Чарли, вдруг смущенно запинаясь, и, чуть отстранившись, взглянул ему в глаза, — я полагаю, что не стоит грустить о несостоявшейся семье. В конце концов, у вас уже есть брат, которого вы любите… — И есть вы, — неожиданно для самого себя перебил его Равид. — И… да? — тот окончательно смутился и умолк. — Чарли, — Он наклонил голову и искоса взглянул на него. — За прошедший неполный месяц вы сделали для меня больше, чем многие люди за годы. Так что… — Равид вновь коснулся его руки, но уже не утешая, а дразня. — Я тоже желаю что-то сделать для вас. Подскажите, сколько времени осталось до того, как вам надо будет выходить из дома? Тот недоуменно вскинул брови и покосился на часы: — Сорок минут, может, сорок пять… — Я думаю, небольшая задержка не будет стоить вам службы, — не дав ему договорить, Равид дернул его за руку и уронил на кровать. — А отпускать вас с тягостными мыслями я не намерен.