Сосед-некромант

Чарли Многочисленные обрывки знаний, которые Чарли почерпнул из разных источников, от старых бестиариев и досужих россказней до утверждений Равида самолично, в унисон гласили, что после любовной близости с инкубом любое разумное существо должно испытывать истощение и упадок сил. Собственный прежний, пусть и крайне скудный, опыт говорил, что спад настроения и легкая хандра наступали после абсолютно любого соития. Реальность, однако, ниспровергала разом оба эти тезиса: такого духовного подъема, как теперь, он не испытывал уже очень давно. Волнительное, трепетное ощущение, расцветшее в груди ночь назад, не угасло ни во время новой смены на службе, ни даже на следующий день. Оно то накрывало восторгом, мешая дышать, и превращало колени в студень, то быстрее гнало кровь по жилам и создавало незримые и неощутимые крылья за спиной. Чарли не старался сдерживать улыбку, которая против его желания появлялась на губах, и то и дело переходил с размеренного, степенного шага на неподобающе быстрый, практически вприпрыжку. По некотором размышлении наедине с собой он пришел к выводу, что не только и не столько постельные утехи, какими бы долгими и восхитительными они ни были, стали причиной столь чудесного настроения. К приятному послевкусию после них прибавлялось радостное осознание, с каким доверием открывались ему близнецы. Сперва Эяль допустил в святая святых собственную голову, а теперь и Равид так просто, бесхитростно и открыто рассказывал не только забавные истории из своего прошлого, но и серьезное, личное — про семью. Раздумья о странной, не поддающейся осмыслению «семье» братьев в конце концов натолкнули Чарли на мысль, что с его собственной родней ему несказанно повезло. Пускай его изгнали из дома, пускай матушка из всех детей к нему относилась с особой прохладцей, пускай порой задирали дядья и кузены — но ни один член клана Галламор, начиная, вероятно, с первого предка, не казался ему пугающим и опасным в той мере, чтобы сравнивать их с колдуном, похитившим близнецов. Чарли мельком видел его в воспоминаниях Эяля — но связанные с хозяином эпизоды были неизменно наполнены такой чистой, всепоглощающей ненавистью, что он невольно гнал их от себя. К собственной семье он не испытывал и тысячной доли такого — лишь печаль и обиду за несправедливое отречение в сердцах. Чарли ясно осознавал, что в какой-то степени он был непозволительно счастливым человеком в сравнении с Равидом и Эялем: его собственный отец, Кендрик Галламор, любил его — и, вероятно, даже больше, чем остальных детей. Без меры баловал и поощрял шалости, разнимал их детские потасовки со старшим братом, но не наказывал; за все детство Чарли не мог припомнить ни единого раза, когда отец взял бы в руки розгу. Домашние говаривали, что Чарли уродился точной его копией, в отличие от первенца, Оливера, оттого и проистекала особенная приязнь — отец, которому тогда уже подходило к шестидесяти, становился сентиментален; а может, он попросту старался восполнить ту родительскую теплоту, на которую скупилась матушка. Уже повзрослев, Чарли осознал, что добрых три четверти своих детских шалостей он начинал лишь ради того, чтобы обратить на себя ее внимание. Материнское безразличие казалось ему мучительным; пусть он не мог выразить свои чувства разумной речью, но это не мешало замечать его. Он подолгу, насколько хватало воздуха, проводил в озере под водой, чтоб показать, что ничем не хуже родичей, которых природа одарила жабрами; он убегал в сад или в поля, где перепробовал на зуб все травы и коренья, съедобные на вид и не слишком. Всякий раз ему казалось, что уж теперь-то матушка похвалит его, пожалеет, выругает или выпорет — но та лишь с горестным вздохом отправляла за доктором. Даже на слова последнего о том, что ребенка необходимо отдать в медицину или науку, дабы поощрить безудержный исследовательский талант, она отвечала, что с таким талантом получится разве что анатом — чтоб не вредить живым людям. Что же, в чем-то она была права. Отец же, напротив, громко радовался его успехам и так же громко ругался от беспокойства. Уезжая в Абердин по делам, разрешал Чарли заглядывать в рабочий кабинет и брать книги; возвращаясь, частенько читал сам, вслух. Иногда, когда позволяло время, они уходили на озеро вместе, и хоть зрелый возраст не позволял отцу плавать быстро, как прежде, он учил надолго задерживать воздух и правильно нырять. Он сам обучал Чарли фамильным чарам, когда матушка отказывалась, ссылаясь на его упрямство и лень — или перепоручал кому-то из родни с наказом не гневаться на ошибки. Теперешний, взрослый Чарли не мог найти у себя в памяти моментов, что омрачили бы память об отце — за исключением, наверное, лишь того злополучного дня, когда он признался семье в своей расположенности к некромантии и был изгнан. Отец не ругался, нет — он лишь рассеянно кивал на каждое гневное, обидное слово матушки, и в его постаревших глазах было больше рассеянной печали, чем сочувствия. Многочисленные отвлеченные размышления, однако, неблагоприятно влияли на здравый рассудок Чарли: о письме от дедушки Родерика, что ждало на столе, он вспомнил лишь вечером после службы. Он вскрывал конверт с некоторой долей стыда и чувства вины, которое только усилилось, стоило лишь прочесть приглашение на чай и беседу о некоем срочном и важном деле. Впрочем, гнетущее ощущение быстро его покинуло. Дедушка полагал важной и срочной абсолютно любую свою затею; будь на то крайняя необходимость, он описал бы проблему в том же письме или, в крайнем случае, прибыл лично. Оттого Чарли отправил в ответ записку с согласием — и уже на следующий день отправился в Ходж-Хилл. Едва выйдя из экипажа, при одном только взгляде на дом дедушки Чарли невольно улыбнулся: в памяти будто наяву встал предыдущий его визит сюда, напоминающий более не то приключение, не то вовсе преступление. С этой улыбкой он вошел внутрь — на сей раз как подобает, через парадную дверь, — и даже ожидаемое присутствие вышедшего из кабинета Гэри не смогло омрачить его настроения. — Вы наконец сподобились навестить сэра Родерика, как я погляжу, — вместо приветствия сообщил тот, стоило Чарли только появиться на пороге. — Он так давно вернулся, а вы до сих пор не почтили его визитом. Я начинаю думать, что вы вспоминаете дорогу сюда лишь для того, чтобы украсть книгу из библиотеки или занять денег. — Доброго дня, Гэри, — Чарли дернул уголком рта, изображая улыбку, и кивнул. — Мне весьма лестно, что вы беспокоитесь не только о благополучии дедушкиной коллекции, но и о моих финансах. Но я хочу вас уверить, что моего жалованья вполне хватает на жизнь. О книгах также можете не тревожиться, теперь у меня есть письменное разрешение брать их. С возвратом, конечно же. Гэри абсолютно не стоило знать, что он все же планировал узнать у дедушки Родерика, может ли тот — и пожелает ли — дать взаймы на адвоката. Деньги на аванс у Чарли имелись — очень кстати пришелся гонорар за экзорцизм; их, впрочем, явно было недостаточно, судя по оговоркам и полунамекам Мура. Он понимал это и сам: пусть обвинения и казались беспочвенными и надуманными, но слишком сломленным уходил из мортуария доктор Уильямс, слишком смирившимся с арестом — в таком состоянии несложно было продавить его на признание, а значит, не стоило жалеть денег на то, чтобы Мур взялся за дело как можно скорее. Равид, конечно, предлагал свою помощь, но портить едва установившуюся нежную дружбу с ним и Эялем материальными обязательствами Чарли не смел. — Я рад, что вы хоть раз озаботились разрешением, — не моргнув глазом, продолжил меж тем Гэри. — Я также буду рад, если вы станете возвращать книги самостоятельно. Сэр Родерик нанимал меня за тем, чтобы я следил за его сокровищами здесь, в доме, а бегать за вами по всему Бирмингему мне, знаете ли, не с руки. — Скорее, не с ноги, — как можно тише пробормотал себе под нос Чарли, глядя, как тот, прихрамывая сильнее обычного, прошел к одному из кресел, и добавил чуть громче: — Вероятно, в порядке ответной вежливости мне стоит поинтересоваться вашим здоровьем. Я могу порекомендовать вам одного моего друга, он талантливый врач. Я уверен, что вашего жалованья хватит, чтобы оплатить его услуги. Гэри устроился в кресле, осторожно вытянув ногу и приставив трость к подлокотнику, и желчно улыбнулся в ответ: — Благодарю покорно. Моими травмами занимались лучшие доктора Англии, и то, что вы наблюдаете сейчас — это лучшее, что они могли сделать. Я сомневаюсь, что человек из вашего круга, — он чуть заметно поморщился, — сможет совершить нечто еще более значительное. — Родовая травма? — стараясь не выказывать любопытство слишком явно, поинтересовался у него Чарли. Тот сморщил нос, демонстрируя, что вопрос, как часто бывало, неуместен, но пару секунд спустя все же смилостивился и бросил: — Несчастный случай на охоте. Такое бывает, знаете… Впрочем, для того, чтобы это знать, нужно выбираться с родными и друзьями на охоту, а значит, поддерживать отношения со своей семьей, верно? Это был обманный укол, болезненный, и оттого Чарли не сразу нашелся с отповедью. Он задержался у входа, не решаясь сесть напротив Гэри и ответить на его взгляд, несколько более заносчивый, чем обычно; впрочем, он не успел опомниться, а в гостиную уже спустился дедушка Родерик, бодрый, свежий, сияющий, словно весь предыдущий день его начищали песком и мелом. Чарли мысленно вздохнул: похоже, его ждала очередная история о новой любви на всю жизнь. Сколько их было за прошедшие годы, он сбился со счета. — Чарли! — Голос его был полон искренней радости, а плавник на кончике хвоста подрагивал. — Сколько раз я должен повторять тебе, что ты самый желанный гость в моем доме? Не нужно стоять в дверях и дожидаться приглашения, проходи и располагайся без стеснения! Повинуясь, Чарли вошел. Сердце его при виде дедушки Родерика исполнилось ответной радости, но глаза ее не разделяли: его морковно-оранжевая шелковая рубашка и глянцевито поблескивающая жилетка оттенка бургундского вина в предвечернем неярком свете казались возмутительно яркими и буквально обжигали взгляд. Ни простые темные брюки, ни брошь черненого серебра, исполненная в виде головы вепря, не могли приглушить такое буйство красок. Рядом с ним Чарли, одетый в излюбленное серое, показался сам себе подмастерьем похоронного распорядителя, забредшим случайно на ярмарку. — Я надеюсь, вы не успели договориться до дуэли, а? — жизнерадостно спросил дедушка, как только Чарли сел подле него на софу. — Я очень надеюсь, что нет. Молодым людям стоит вести меж собой дружбу, и мне было бы очень приятно, если бы вы, мои дорогие, поддерживали теплые отношения. — Я сомневаюсь, что Гэри с его чопорностью способен на теплые отношения, — заметил Чарли. — Во всяком случае, я откажусь, пожалуй. — Чарльз всегда отказывается от отношений с другими людьми, — Гэри повел плечом и бросил на него несколько снисходительный и жалостливый взгляд. — А мне хватает общения, благодарю за беспокойство, сэр. Как подобает активному и культурному человеку моего возраста, я посещаю театр, слежу за новыми книгами, стараюсь не реже раза в неделю бывать на светских мероприятиях и поддерживать обширный круг общения. Словом, делаю все то, чего так избегает Чарльз. Право слово, я даже ни разу не видел его в салоне у баронета Уимборна, а там бывают все мужчины и юноши нашего возраста. — Баронет Уимборн, как я наслышан, склонен приглашать к себе всякий сброд, — коротко кивнул Чарли, натянув на лицо маску равнодушного спокойствия. — Я предпочитаю в свободное от службы время, а его у меня не так много, общество графа Смолбрука. К слову, мы дружим с ним уже много лет по велению сердца, а не по... обязанности. — Граф Смолбрук не успел влиться в общество, а уже запятнал себя некрасивыми выходками, — поморщился Гэри. — По крайней мере, в его доме не обитают привидения, пугающие гостей, — парировал Чарли. — Я полагаю, достаточно! — Дедушка Родерик не прекратил улыбаться, но в голосе его прозвучали предупреждающие нотки. — Я не ведаю, какая кошка пробежала между вами, но если вы не желаете общаться друг с другом, вы могли бы сказать об этом гораздо короче. Постарайтесь не разругаться окончательно, чтобы не испортить мне настроение. Я и так пребываю на грани печали и грусти… — Ни его довольный голос, ни хитро блестящие глаза этот тезис не поддерживали. — Недавно я проводил ревизию коллекции и обнаружил, что кое-чего недостает. Голова шамана, которую я привез с собой из индийских колоний, исчезла. — Вы отправляли ее Чарльзу, — любезно подсказал Гэри, кивнув на него. — Весьма вероятно, она до сих пор лежит у него. — Это неправда, — он покачал головой. — Я отправил ее назад на следующий же день, и у меня нет оснований не доверять почтальону, который ее доставлял, я заплатил ему тройную цену. Если желаете, я встречусь с ним и спрошу о голове. — Не нужно, — отмахнулся дедушка. — Я помню этого вздорного пернатого юношу, что принес мне посылку. После этого я убрал голову в тисовую шкатулку и оставил на полке в комнате с экспонатами органической природы. Сейчас шкатулка на месте, но головы там нет. — Я все же предположу, что вам следует строже спросить с Чарльза, — настойчиво повторил Гэри. — Он уже забирал без спроса ваши книги, а теперь, вероятно, перешел и к другим экспонатам. К тому же кто еще знал о том, что вы обладаете такой редкостью? — Например, о ней знал Гэри, — возразил Чарли, ощутив, как нарастает в груди глухое недовольство. — А значит, может знать и половина города, раз он поддерживает широкий круг общения… — Я прошу вас, довольно! — дедушка Родерик чуть нахмурился и коротко дернул хвостом. — Я не для того вас собрал. Чарли, я прошу тебя, если это возможно, попробовать отследить ее перемещения по остаточному магическому следу. — Боюсь, это невозможно, — он покачал головой. — В ней не было даже искры магии, даже если шаман обладал ею при жизни. — Краем глаза он заметил, как Гэри дернул уголком рта, будто насмехаясь над его неспособностью отыскать несчастную голову, и с недовольством отвернулся. — Печально, но ожидаемо, — кивнул дедушка. — Гэри, к тебе у меня более ответственное поручение. Я велел горничным перетряхнуть весь дом, чтобы найти голову. Завтра они займутся этим, а ты проследишь, чтобы во время поисков не пострадал и не пропал еще какой-нибудь экземпляр. — Завтра… — Гэри недовольно нахмурился. — Я хотел попросить выходной как раз завтра. У меня имеются некоторые срочные дела. По моей… научной работе. — Я думаю, твои дела могут подождать еще день, — ответил ему дедушка Родерик. — Я ценю то, что ты так увлечен антропологией, но не стоит в угоду ей забывать о службе, я не за выходные плачу тебе. Ты и так берешь их довольно много. — Я прошу меня извинить, — без малейшего сожаления в голосе сказал тот, склонив голову. — Но даже если вы намерены урезать мне жалованье или уволить, я все равно не брошу свои исследования. Для меня нет важнее занятия, и я не устану вам это повторять. — Мой юный друг, я не стану взыскивать с тебя за такое рвение, — голос дедушки Родерика неуловимо смягчился. — Думаю, я даже отпущу тебя сегодня на остаток вечера, если это поможет тебе разобраться с делами. Но утром ты будешь обязан явиться. — Я сердечно благодарю вас, сэр. — Гэри медленно поднялся и, припадая на ногу, побрел к выходу. — Обещаю быть завтра. Не успел он уйти, как в гостиную заглянула Дженни, девушка с кухни, и пригласила к чаю; дедушка Родерик оглянулся, словно надеялся возвратить Гэри, и лишь затем направился в столовую. — Я не знаю, с чего ты так взъелся на моего секретаря, — сказал он, едва только Чарли занял место рядом по правую руку от него. — Я думаю, ты можешь быть с ним помягче. — Что ты, я не имею ничего против Гэри, — Чарли покачал головой. — Если бы он не цеплялся ко мне всякий раз, как видит, я с радостью исполнил бы твою просьбу. Так что сперва тебе стоит узнать, чем я так ему не угодил. — Тем, что своим поведением обманываешь его ожидания, я полагаю, — сказал тот, с благодарной и несколько масленой улыбкой кивая разливающей чай Дженни. — Ты имеешь приблизительно тот же старт в жизни, но не стремишься всеми силами улучшить свое положение, как сделал бы он. Это его… фрустрирует. — Тот же старт? Его тоже выгнали из семьи за некромантию? — как можно более невинным тоном уточнил Чарли, и по лицу дедушки пробежала тень. — Мой дорогой, мы уже говорили об этом, никто не изгонял тебя из семьи, ты все еще Галламор и все еще обладаешь способностью творить водные чары, — укоризненно вздохнул он. — Что до Гэри… Его отец промотал все свое состояние и приданое жены, после чего повесился, чтоб избежать встречи с кредиторами. Бедный мальчик рос в семье своего дяди, брата матери. Тот дал ему воспитание, как и своим родным детям, и, думаю, даже определил содержание, но Гэри, как и ты, не наследует ни имени, ни титула. В армию ему не податься с его здоровьем, а прозябать на государственной службе, как он говорит, не для него. Вот и ищет свое призвание в антропологии. Даст Бог, представит научный труд в Академию наук, может, станет преподавать. Славный юноша. — И, тем не менее, голову шамана мог взять у тебя только он, — заметил Чарли. — Я в этом не сомневаюсь, — усмехнулся дедушка. — Я уже говорил тебе о том, что клыки нагов — это редкий и крайне дорогой ингредиент для зелий, за который на черном рынке платят безумные деньги? Без них это просто комок высушенной плоти, который завтра очень удачно найдется где-нибудь в комнатах, завернутый в почтовую бумагу. — На твоем месте я бы сразу же извлек их и заменил на поддельные, — сказал Чарли и взял себе черносмородиновую булочку, мягкую и очень свежую на вид. — Мой дорогой племянник, можешь даже не говорить об этом, — улыбка дедушки сделалась еще шире и хитрее. — Мне давно не семнадцать, и кое-что в этой жизни я знаю без подсказок. Он развернулся полубоком, будто красуясь. Лишь несколько долгих секунд спустя Чарли разглядел, что клыки вепря на броши, украшающей жилет, выглядят чересчур матовыми и желтоватыми для серебра; от внезапного осознания он невольно растянул губы в ответной улыбке. — Но если ты ничего не теряешь, — все же спросил он, — к чему была эта сцена? Зачем ты пригласил меня, чтоб припугнуть его поисками? — Нет, что ты, это вышло случайно, — отмахнулся дедушка. — Тебя я пригласил совершенно по иному поводу, который скоро явится сюда. Ты сам увидишь. — Надеюсь, не на смотрины, — Чарли окинул взглядом стол, накрытый на четверых. Третий прибор явно предназначался для ушедшего Гэри, а четвертый — для таинственного гостя. Или гостьи. — Я все еще не намерен жениться. Если ты заочно пообещал мою руку какой-нибудь прекрасной леди для ее дочери или племянницы, то я не собираюсь участвовать в этом. Руку, впрочем, могу принести с работы. Дедушка, однако, уже его не слушал. Улыбка на его лице стала вдруг шире, а глаза затуманились; Чарли нахмурился, не понимая, что же именно в его словах вызвало такую реакцию, но получил ответ уже через пару мгновений. — Как хорошо, что ты напомнил мне, — проворковал дедушка и, развернувшись, кивком подбородка указал куда-то за спину Чарли. — Взгляни. В некотором замешательстве он обернулся: на стене позади его стула висела в простой тонкой раме внушительного размера картина. Такой художественный стиль был незнаком Чарли: слишком большие, нарочито грубые мазки охристого, коричнево-серого и кирпично-красного цветов накладывались друг на друга, словно нагромождение глиняных черепков, и перемежались резкими, чистыми сполохами яично-желтого и голубого. Отдельные пятна никак не желали складываться в единую картину, как бы Чарли ни щурился и ни наклонял голову вправо или влево. — Я могу поинтересоваться, что это за произведение и откуда оно у тебя? — растерянно пробормотал он, развернувшись обратно к дедушке. — Вид на Бирмингем с высоты птичьего полета, — отстраненным и до неприличия приторным тоном ответил тот. — Так ты не разглядишь, нужно отойти на десяток шагов. Просто потрясающая картина, не находишь? Нужен немалый талант и тончайшее чувство вкуса, чтобы изобразить нечто подобное. И поверь, у прекрасной дамы, которая преподнесла мне столь дивный подарок, в достатке и того, и другого, а все прочие ее добродетели я просто устану перечислять. Чарли вздохнул. О том, что дедушка Родерик в очередной раз вздыхал по незнакомой леди, он уже подумал; того, что леди ответила взаимностью и даже таким занятным образом продемонстрировала свою благосклонность, и заподозрить не мог. Обычно дедушка менял объекты воздыханий с фантастической скоростью и порой даже не успевал представиться им, редко доходил до обмена письмами или подарками. Теперешняя влюбленность, однако, явно вышла за его привычные рамки. — Я поражаюсь даже не тому, что ты едва вернулся в Англию и уже успел найти даму сердца, — сказал он, глядя, с каким неприкрытым восторгом дедушка разглядывает картину, — а тому, что в Бирмингеме и его окрестностях еще остались дамы, к которым ты не питал чувств. — Представь себе, порой совершенно дивные сокровища скрываются перед самыми глазами, — как-то польщенно ответил тот, совсем позабыв о чае. — Мы познакомились на приеме у твоего друга, графа Смолбрука, в Брандвуд-Энд. Ты так спешно удрал оттуда со своим приятелем в тюрбане, что этого не застал. Поверь, такой ослепительной красоты я не встречал даже в самых дальних колониях на Востоке. Это изящество, эта царственная стать, этот небесный голос, поверь, мой дорогой племянник, в нее невозможно не влюбиться! Мы успели обменяться адресами для переписки, и я отправил ей ожерелье с сердоликом, а в ответ, как видишь, получил эту картину. Теперь всякий раз, принимая пищу, я смотрю на нее, и сердце мое поет от любви… — Я надеюсь, твоя таинственная дама — это не леди Ллойд? — осторожно уточнил Чарли. — Ты весьма крупно оскандалишься. Интрижка с супругой мэра — это не шутка. — Ну что ты, к этой многоуважаемой леди я не испытываю ничего, кроме глубокого почтения, — покачал головой дедушка. — Но при всем уважении к ней я смело готов признать, что дама, укравшая мое сердце, прекраснее в сотни раз. В ней совершенно все: и лицо, и прическа, и манеры, и крылья… — Погоди… крылья? — В груди Чарли зашевелилось очень нехорошее подозрение. — Верно, крылья, — совершенно отрешившись от действительности, подтвердил дедушка Родерик. — Это хумаюн-птица, ее имя Шахри, если тебе это о чем-то говорит. После фуршета она порадовала собравшихся своим талантом, исполнила несколько персидских погребальных песен. Некоторые из них я уже слышал, но кое-что меня заинтересовало, и я обратился к ней, тогда еще исключительно с этнографическим интересом. Но не прошло и нескольких минут нашей беседы, как я влюбился безоглядно. — А… — Чарли судорожно сглотнул, несколько раз открыл и закрыл рот, не зная сперва, что на это ответить. — Я знаю, о ком ты. А ты ведь помнишь, что у мадам Шахри есть муж? И очень ревнивый. Он за один косой взгляд в сторону своей драгоценной супруги готов пустить в ход когти. Узнает о вашей переписке — и того и гляди вспорет тебе живот, и даже я не смогу тебя заново собрать. Живого, я имею в виду. — Ах, да, мне прекрасно об этом известно, — беспечно отмахнулся дедушка. — Это все тот же вздорный пернатый почтальон, Бенни или Дэнни… Шахри пообещала мне, что сохранит нашу переписку в тайне, чтобы не навлечь его гнев. Но знал бы ты, как будоражит ощущение этой запретности, опасности нашей связи! От них моя любовь разгорается только жарче. — Я… вижу, — озадаченно крякнул Чарли и почесал в затылке. Удивление, что дедушка Родерик не распознал в Шахри мужчину, с каждой секундой все крепло. Ему самому хватило для этого пары минут беседы, а такому влюбчивому охотнику до внимания прекрасных дам, как дедушка, достаточно было, верно, и нескольких секунд. По всей видимости, розовый флер новообретенных чувств застил глаза сильнее, чем дым из угольной котельной. — А… тебя даже не смущает, ну… Что своей фигурой Шахри совершенно не напоминает барышню? — Не будь таким зашоренным, — чуть укоризненно улыбнулся тот. — Не каждую женщину Господь одарил пышным телом и приятными глазу округлостями, но их отсутствие не делает прекрасных дам менее прекрасными, скажем так. К тому же хумаюнам и не нужно иметь… кхм, признаков женственности. Они откладывают яйца, а не производят детей на свет таким же путем, как люди. — Ты в этом уверен? — уточнил Чарли, сощурившись. — Конечно, уверен, — без раздумий ответил дедушка Родерик. — Пару лет назад я привез из Персии расписанную золотом скорлупу от яйца хумаюн-птицы. Это весьма редкий и дорогой дар, бесценный, если хочешь знать. Чарли вздохнул. Его подмывало сообщить прямо, как есть, что безошибочное чутье дедушки на женщин в этот раз подвело; однако как это сделать, чтоб не вызвать скандал, он не знал. — И все-таки я всерьез обеспокоен за твое благополучие, — сказал он вместо этого, комкая в руке льняную салфетку. — Переписка с леди Ллойд стоила бы тебе лишь репутации, но то, что ты затеял, может стоить тебе жизни… Он не успел договорить. Его прервал приглушенный стук дверного молоточка; практически сразу после скрипнула, открываясь, входная дверь, так быстро, будто расторопная Дженни поджидала неизвестного посетителя. Чарли напрягся, вслушиваясь в приглушенные приветствия: голос принадлежал мужчине, но разобрать тембр и тем более узнать, кто говорил, он пока не мог. — А вот и мой сюрприз, — неожиданно спокойным голосом сообщил дедушка Родерик. Взгляд его прояснился, и одурманенно-влюбленная улыбка пропала, будто ее и не было; Чарли, верно, должен был успокоиться этим видом, но напротив, лишь сильнее насторожился. — Я предпочел бы, чтобы ты прямо сказал мне, кого мы ждем к чаю, — попросил он, вслушиваясь в приближающийся звук шагов. — Я не люблю сюрпризы, ты ведь знаешь. — Этот тебе точно понравится, — непререкаемым тоном возразил дедушка и кивнул на двери: — Иди и поздоровайся. — Я не понимаю, что… — Чарли обернулся всем корпусом и в следующую секунду замер, смятенный и ошарашенный, лишь взглянув на выросшую в дверном проеме такую знакомую фигуру. — Олли? — Чарли! — Брат без промедления вбежал в столовую, схватил его за плечи и, вздернув со стула, притянул к себе в долгом и невероятно крепком объятии. Оливер практически не изменился за те годы, что Чарли его не видел — разве что несколько серебристых волос появилось в шапке его рыжевато-каштановых кудрей да морщинки стали чуть заметнее. Но остался прежний сияющий взгляд глаз болотного цвета, и по-лягушачьи широкий улыбчивый рот, и глухой голос — «будто из ночного горшка», как говаривали они в детстве. — Десять лет, помилуй Боже, десять, — торопливо, сбивчиво воскликнул он, схватив Чарли за плечи и заглянув в лицо. — А ты все такой же мальчишка… Как я скучал, знал бы ты! — Я… тоже, — осторожно ответил Чарли, чувствуя, как прежнее замешательство отступает, а на его месте неудержимо ширится беспримесная радость от неожиданной встречи. — Я тоже очень соскучился, Олли. Ты… какими судьбами здесь? — Повидать тебя, разумеется! — Оливер с детства знакомым жестом взъерошил ему волосы, улыбаясь еще шире. — Вас обоих. И уладить кое-какие семейные дела, но черт возьми, это успеется! Как ты тут устроился? Почему живешь не у дедушки? Я думал, увижу тебя еще третьего дня, как приехал, а ты только сегодня появился. Неужто женился и завел свой дом? — Я… У меня все хорошо, — выдавил Чарли, оглушенный вопросами. Он вернулся на место, как только брат отпустил его, и вновь принялся комкать уже измятую салфетку. — Я живу в городе, снимаю апартаменты в доходном доме. Служу анатомом при коронерском бюро. Иногда потрошу трупы, но в основном пишу отчеты в бюро, в приходской совет и в архив. — Он замолк и, подумав, поднял левую руку и покрутил ею в воздухе. — Холост и таким же планирую оставаться. В общем… Это вся моя жизнь за эти годы. Расскажи лучше, как поживаешь сам. Как чувствует себя твоя достопочтенная супруга? — О, у нас все идет своим чередом, — Оливер нахмурился было, выслушав краткий рассказ Чарли, но тут же заулыбался вновь. — Моя леди в добром здравии. Минувшей осенью подарила мне третье дитя, девочку, такую крохотную и всю в чешуе, совсем как Лесли и ты в младенчестве. Матушка души в ней не чает. — Да?.. — От удивления Чарли выронил салфетку и вытер повлажневшие вдруг ладони о брюки. — Я… поражен, если честно, прости мне мою невежливость. Матушка ведь с прохладцей относится к нашей… озерной части. — Мне думается, она оттаяла сердцем с тех пор, как ты сбежал из дома, — в глазах брата мелькнула едва заметная грусть. — И моих детей, и дочек Донны она любит всем сердцем. Возвращайся хотя бы ненадолго, и ты сам убедишься в этом. И по тебе она очень соскучилась. — Я… — Чарли запнулся и отвел глаза. Недоумение в его груди мешалось с поднявшимся вдруг возмущением — он яснее ясного помнил, что он не сбегал, попросту не смог бы сделать это сам. — Я не могу вернуться. — Ты опасаешься, что тебя не примут обратно? — Оливер улыбнулся немного растерянно и озадаченно. — В чем-то ты прав, наверное. Они долго гневались на тебя, дома только и разговоров было о том, что ты уродился слишком гордым и бессердечным, даже не был на похоронах отца, не писал писем и совсем забыл о родне. Но с тех пор так много воды утекло, что даже самый жаркий гнев утих бы. Я уверен, они простят тебя, выругают на чем свет стоит, но простят. И матушка… Она почти не вспоминает о тебе с тех пор, но тебе просто нужно приехать и поговорить с ней. Ты все еще ее сын, и она поймет тебя, если ты объяснишься. Чарли до боли крепко стиснул край сиденья собственного стула. Ему казалось, что смысл слов, сказанных братом, ускользает от него, натолкнувшись на плотную завесу потрясения и недопонимания. — А ты? — выдавил он бесцветным голосом, взглянув в глаза брата. — Ты тоже считаешь меня бессердечным гордецом? Что я предал семью, сбежал… — Я думаю, ты просто запутался, — Оливер пожал плечами. — Но очень хочу помочь тебе. Хочу, чтобы ты вернулся в семью, чтобы все было как раньше. Ты ведь все еще мой брат, и я тебя очень люблю. Если мне удастся помирить тебя с семьей, моей радости не будет предела. — У тебя не получится, — каждое слово выходило у Чарли все труднее. Слишком долго он носил обиду и печаль в душе, но теперь не мог выплеснуть ее; весь клан считал виноватым его — а стало быть, его собственным словам не было веры. — Ну брось, братик, хватит упрямиться, — в голосе Оливера появились покровительственные, немного менторские нотки. — Возвращайся в клан. — Я не могу… — Чарли сглотнул. — Не могу вернуться туда, откуда меня выгнали, когда узнали, что я некромант. Ты ведь знаешь меня, Олли. Я ни за что не ушел бы по своей воле. — Это какое-то недоразумение, я уверен, — мотнул головой тот. — Может быть, матушка гневалась слишком сильно, но это всего лишь эмоции! А отец наверняка не был против, он любил тебя. Любил больше, чем всех нас… — Он дернул уголком рта, словно давя старую обиду. — Будь выше прежних ссор, я прошу тебя. — В самом деле, Чарли, — неожиданно добавил дедушка Родерик, до этого подозрительно притихший. — Никто в здравом уме не сердится на зимние ветры, летнюю грозу и женские крики. Тем более что твоя матушка — человек нервический, да это и неудивительно, с ее-то жизнью… — Я не могу вернуться, — размеренно, почти по слогам повторил Чарли, покачивая головой и отведя взгляд. — Вас там не было. Вы ничего не знаете. В тот день, когда матушка узнала, что я некромант, она отреклась от меня. Кровью и магией. Ни отец… — Он судорожно сглотнул опасно подкативший к горлу ком. — Ни отец, ни кто-то еще не посмел ей перечить. И потому на следующий день я ушел. Он не понимал, никак не мог взять в толк, отчего брат и дедушка смотрят на него так — удивленно и даже немного негодующе, будто на обидчивого ребенка, топающего ногой от обиды. Будто он врал; будто у него были на то причины. Почти минуту они провели в напряженном молчании, но затем Оливер осторожно, чуть натянуто улыбнулся. — Не может такого быть, — сказал он. — Матушка впрямь может сгоряча бросить что-то обидное, но в ее отречении нет смысла, ведь она не глава семьи! Ты все еще Галламор, был им всегда и будешь до конца своих дней, и никто даже не думал выгонять тебя из семьи. Я готов даже спорить, что отец защищал тебя перед ней. Он ведь всегда это делал. Чарли не ответил, да и слышал его едва-едва. Он помнил, и слишком ярко, что отец не сказал ни слова за весь вечер, лишь кивал, прислушиваясь к обвинениям и проклятиям матушки. Помнил — и не мог высказать это вслух, зная заранее, что и эти его слова поставят под сомнение. — Ну, допустим, она наговорила сгоряча дурного, — подхватил за Оливером дедушка, чуть склонившись к Чарли. — Но то было десять лет назад, хватит лелеять обиду. Давно пора уже помириться с ней и забыть об этом небольшом недоразумении. Как будто она тогда впервые тебя выругала, в самом-то деле. — Она всегда такая была, — согласился Оливер. — Нервическая, ты правильно говоришь. Но видится мне, все леди такие. Мы уже не неразумные дети, чтобы обижаться на это. — Ну, — дедушка Родерик понимающе прищурился, — у вашей матери было большее оправдание ее состоянию, чем у иных дам. Подумайте сами, сколько ей было, когда ее отдали за вашего отца — семнадцать? Шестнадцать? Она небось не перечитала еще все любовные романчики из материной библиотеки, а ее уже отправили замуж, да за вдовца пятидесяти лет, да еще и забыли предупредить о том, что людей в нашем клане почти что нет. Бедная девочка едва не лишилась чувств прямо у алтаря, а затем на год замкнулась в себе. Благо Олли вышел на вид совсем человеком, только это ее и утешило. Чарли дернул щекой. Еще когда он жил в клане, только не способные говорить на суше дальние родичи и самые старые старики не поведали ему, что он появился на свет, весь покрытый чешуей и лишь к двум годам сбросил ее и вылинял в человека; сам он не помнил ни дня из того времени. Очевидно, в сравнении с Оливером, донельзя похожим на матушку, он был неудачным ребенком. — Чарли, — вдруг позвал его брат чуть более громким, чем раньше, голосом. — Вернись к нам, пожалуйста. И послушай моего совета: как выдастся возможность, поезжай домой. Повинись перед матушкой, поговори с ней и с другой родней. Она гордая женщина и не сделает первого шага навстречу, но и ты уже взрослый мужчина, поступи как подобает. — А совсем возвращаться вовсе не обязательно, — добавил, хитро сияя глазами, дедушка Родерик. — Если пока не нагулялся и не хочешь, чтоб тебя связали обязательствами перед семьей. Зато чуть позже, когда захочешь остепениться, у тебя будет надежный тыл и поддержка. — Это точно, — подтвердил Оливер. — Мы не забываем о своих. Еще ни одного Галламора клан не бросил на произвол судьбы. Чарли медленно поднял глаза, всмотрелся в его лицо, пытаясь найти иронию во взгляде, но видел лишь участливое, покровительственное выражение, какое и положено иметь старшему брату. Оливер говорил совершенно искренне — и сам не осознавал, что прямое опровержение его словам сидело ровно напротив, не в силах произнести ни слова в свою защиту. Он мог бы, наверное, придумать отповедь — но вместо этого перед глазами вновь вставали картины, которые Чарли так тщательно прятал в глубинах памяти под ворохом ничего не значащих пустых воспоминаний. В ушах стояли рассерженные возгласы матушки — «ведьмин подменыш», и «дурное семя», и «чертово отродье», и «как ты посмел притащить домой свою чернокнижную дрянь» и снова и снова, все громче с каждым повтором: «Ты мне не сын». Будто он был властен над собственной некромантией. Будто он не пробудил ее, дремлющую прежде где-то в глубине души, а подхватил в Бирмингеме, словно дурную болезнь. Будто это он сам в одночасье стал кем-то иным, мерзкой тварью, которая пожрала настоящего Чарли и выдавала себя за него… А теперь он же должен был, по всеобщему мнению, просить за это извинений. Он пару раз глубоко вдохнул, пытаясь усмирить заколотившееся сердце, и с жалким подобием церемонной улыбки на дрожащих губах поднялся со своего места. — Я прошу прощения за то, что вынужден откланяться, — старательно артикулируя, произнес он и похлопал себя по кармашку жилета, где держал часы. — Я должен успеть нанести визит к своим друзьям. Дедушка, благодарю за твой сюрприз. Оливер, я был рад встрече и беседе. Передай своей супруге мои искренние пожелания здоровья для нее и младенца. Не дожидаясь ответов, просьб, дальнейших требований, он развернулся на каблуках и чинно прошел в переднюю. Сердце никак не желало успокаиваться, а в груди разливалась горечь. «Ты мне не сын, — стучало в ушах опять и опять, — ты мне не сын». Он не стал брать экипаж или садиться в трамвай; и он почти побежал, гонимый разворошенными воспоминаниями, без которых так спокойно жилось раньше. Он отчаянно надеялся, что холодный и влажный вечерний воздух остудит голову и вернет ясность рассудку, но тщетно. Чувства, которые он так старательно подавлял, теперь исторгались, словно гной из задетого нарыва, и буквально затапливали его. Где-то глубоко внутри, крохотной частью сознания, что еще сохраняла способность мыслить ясно, он понимал, что хотели сказать ему Оливер и дедушка Родерик. Что мама тогда не могла подчинить свою неприязнь; возможно, от нелюбимого, неправильного сына она и не ждала ничего хорошего — а затем, получив подтверждение худшим своим подозрениям, излила на него разом все страхи, все разочарование и весь гнев. А родня поддержала ее молчанием лишь потому, что впервые со времен Гриффита Галламора в семье родился черный маг… Но разве это было справедливо — обвинять его в том, что сам он не мог контролировать? Упрекать за неотрывную его часть, которую он не выбирал, от которой не мог отказаться по щелчку пальцев? Часть, которую он, вероятно, унаследовал именно по материнской линии? Ни одного Галламора не обвиняли в том, что он родился с хвостом или без хвоста, с жабрами или без перепонок меж пальцами — но он, Чарли, был негоден таким, каков есть. Глаза предательски жгло злыми слезами. Оливер без задней мысли сообщил ему в лицо, что Галламоры не бросают своих… но о Чарли забыли, стоило ему покинуть родной дом, и даже не пытались не то что вернуть — поговорить, отправить письмо или весточку, показать, что все еще ждут домой. В самом деле, им не было в этом нужды: лес остается лесом и без одного гнилого дерева, и клан не оскудел без одного вышвырнутого мальчишки. Верно, было проще простого свалить всю вину на него за его спиной, уличить в гордыне, в обиде — и ждать от него извинений. А ведь это была не обида, с ясностью понял он, но острое осознание, что его бросила собственная семья — все, кто у него был. Что он остался совершенно один. Галламоры не бросают своих — а он своим, как оказалось, и не был. Теперь Чарли с особой остротой вспомнил, с каким безразличием, с какой выжженной пустотой в душе возвращался в Бирмингем. Как болели обрубленные, будто настоящие конечности, связи с семьей в его душе. Как он пытался понять, кем был теперь, оторванный ото всех, ничтожество, от которого отказалась родная мать. Как жил по инерции, ничего не желая и ничего не ожидая. Как добровольно и с готовностью замуровал себя в подвале мортуария. А что изменилось с тех пор? Он понимал теперь, что Гэри со всей его уничижительной вежливостью был абсолютно прав. У Чарли не было ни амбиций, ни интересов, ни желания больше общаться даже с людьми, которых считал самыми близкими друзьями. Как давно он писал Генри не по нужде, а по желанию? Когда в прошлый раз выходил на променад? Читал книги не по медицине или черной магии, а художественные? Выбирался в театр или на светские мероприятия, а не выбрасывал приглашения, едва прочитав? Брал в руки клюшку для крикета? Вся его жизнь текла по единожды и навсегда установленному распорядку, нарушение которого вызывало тревогу и тоску. И где-то в глубине души тихий ненавязчивый голосок продолжал повторять, что большего ему и не нужно. Большего он недостоин. Что выдающегося, яркого происходило в его жизни год, полгода, два месяца назад? До того, как к нему в мортуарий со своей странной отчаянной просьбой явился Равид? Может, была какая-то закономерность в том, что именно вместе с ним Чарли осторожно, понемногу начал впускать в свою жизнь новые события и эмоции. Равид не знал его прежде и оттого не измерял заготовленной меркой; верил в него и доверял ему — так, как не должен был доверять чернокнижнику и некроманту. Равид смотрел на него как на ценность — и пусть Чарли не замечал этого прямо, но осознание проникало в его голову исподволь, тайно, согревая и радуя. Даже с возвращением брата Равид не забыл о нем и продолжал привечать, доверять и раскрываться все больше и больше. Эяль же… как и многие другие, он честил Чарли последними словами и грозился страшными карами, но ни разу не исполнил угроз; мог бы бежать от него стремглав, но держался рядом, и не по велению старшего брата, а сам, с желанием и любопытством. Он будто смог преодолеть свою неприязнь к нему, чернокнижнику — тогда как целый клан Галламоров не смог этого сделать. Как не смог сделать этого даже отец. Как странно теперь было осознавать, что в какой-то момент он оказался так похож на отцов Равида и Эяля. Теперь, десять лет спустя, воспоминания несколько потускнели, но каким нечеловеческим предательством казалось в тот роковой день молчаливое одобрение слов матери! Будто такой, новый и негодный сын, разом перестал быть ему нужен. А может, тогда оправдались и его страхи? Чарли вдруг вспомнил единственную взбучку, полученную от отца, после того, как он, десятилетний тогда мальчишка, заплыл на северо-западную оконечность Лох-Ал-а-Халла, не предупредив никого, и на целый день задержался в гостях у тамошних водяных. «В тех водах уже век никто не живет! — говорил ему отец. — Это опасное, гиблое место, там только прошлой весной утонуло с полдесятка человек…» А затем он резко замолк и всмотрелся в лицо Чарли со странным, нечитаемым выражением. Может, уже тогда он догадывался о том, что в Чарли просыпались способности некроманта? Или всего лишь переживал, что Чарли встретился со злокозненными духами, что являлись людям и водяным, чтоб измучить и погубить? Чарли двумя пальцами стер собравшиеся на ресницах слезы и шмыгнул носом. Сейчас он пребывал на той опасной грани, за которой мог бы даже самые светлые и согревающие воспоминания омрачить и убить несколькими черными и ядовитыми. Допустить этого он не мог; добрая память об отце, о том, как он любил Чарли, оставалась тем стержнем, который не могло доломать расставание с остальным кланом. И сравнивать его с джиннами, при одном только воспоминании о которых у Равида мертвел взгляд и дрожали губы, было делом в высшей степени недостойным. Мысли в голове вращались каруселью, и Чарли снова и снова метался от гнева к отчаянию, от безразличия к острому разочарованию собой и своей жизнью. Он почти не видел, куда шел, надеясь лишь на память тела, на то, что ноги сами знали путь; слезы то высыхали, то вновь подкатывали, и следовало бы их спрятать от взглядов случайных прохожих, стиснуть зубы и идти, держа невозмутимое лицо, но на это не было никакого желания. Поднявшийся ветер всколыхнул полы пальто, встрепал волосы и холодной волной ударил в разгоряченное лицо, и Чарли ускорил шаг, сутулясь. Не хватало только остыть и заболеть, чтобы целыми днями лежать в постели с жаром и с утроенным пылом жаловаться мирозданию на свою никчемную жизнь. Он должен был собраться с силами, сжать кулаки и затолкать обратно в самую темную глубину разума все переживания, страхи и гнев. Теперь, когда он больше не был один, прятать застарелую боль следовало вдвое усерднее; он мог отравлять ею собственную жизнь, но не жизни других — особенно тех, кто стал ему так близок, как близнецы. Новый порыв ветра оказался сильнее прежнего, и Чарли сощурился, чтобы слезы не выступили вновь, мотнул головой; ему показалось, что перед глазами мелькнуло что-то большое и темное — будто бы птица… И в следующий миг ему в лицо, трепеща краями, словно невесомыми крыльями бабочки, бросился со всей силы мокрый газетный лист. «Прекрасно, — подумал он, едва удержавшись, чтобы не выкрикнуть то же самое вслух, — даже погода устала лицезреть столь жалкую физиономию и отвечает насмешкой». Он аккуратно отлепил от себя бумагу, расползающуюся в руках, и с каким-то неожиданно ожесточенным смехом уставился на один из обрывков. На нем, немного расплывшаяся от воды и оборванная, была запечатлена небрежная карикатура, очевидно, русалки: она была одета в темное прогулочное платье, из-под подола которого выглядывали изящные дамские ножки в высоких башмаках, а из широкого воротника росла натуралистично изображенная рыбья голова. Рисунок, который в любой другой день Чарли воспринял бы с безразличием, сейчас показался ему такой изощренной издевкой, что он не удержался от невеселой, даже скорее злой усмешки. До дома оставалось дойти каких-то полдюжины кварталов, и вот там, в тишине, покое и одиночестве, Чарли мог полностью успокоиться и взять себя в руки. Мироздание, однако, считало иначе, и стоило пройти еще с десяток шагов, как ветер сорвал с его головы кепку и с неожиданной резвостью понес по воздуху через проулок, перпендикулярный нужному пути. — Ах ты… — Чарли подавился возмущением. Поначалу он хотел отвернуться и дальше пойти своей дорогой, сетуя вдобавок на еще одну потерю — в нынешнее его настроение она попадала идеально. Впрочем, здравый смысл уже вскоре взял ненадолго верх. Другой кепки у Чарли не было, а позволить себе тратить деньги на новую он никак не мог. За собственными вышедшими из-под контроля переживаниями он совсем забыл спросить, может ли дедушка Родерик одолжить ему денег на адвоката для Уильямса, а после сегодняшнего семейного воссоединения и не собирался спрашивать; это значило, что платить предстояло самому, откладывая каждый лишний пенни. Оттого, еще раз посетовав на себя и свою несобранность, Чарли со вздохом повернул налево, вслед за порывом ветра. Он надеялся лишь на то, что никакой прохожий не прихватит его кепку себе, приняв за подарок от Провидения, хотя это было бы ожидаемо. К его удивлению, она, нетронутая, лежала на земле в паре десятков шагов; прохожие обходили ее, будто не замечая. Чарли, чуть воспрянув духом, устремился к ней — и вновь подавил желание выругаться, когда она вновь поднялась в воздух. Подобное поведение уже невозможно было объяснить ни силами природы, ни злой насмешкой мироздания — в нем неприкрыто виднелась магическая природа. Кто-то — и Чарли почти уверенно мог сказать, кто — вел его куда-то, безапелляционно и целенаправленно; он лишь не понимал, куда именно. До тех пор, пока кепка не ударилась о неприметную, но очень знакомую дверь маленькой ювелирной лавки, приютившейся в самом начале Бломстранд-роуд. Едва Чарли наклонился, как дверь открылась, и перед глазами мелькнули знакомые темно-серые юбки; мгновением позже цепкая рука схватила его за плечо и с неожиданной силой втащила внутрь. Чарли выпрямился, не вырываясь, и лицом к лицу встретился с напряженным, даже немного сердитым Эялем, теперь уже в его полном телесном воплощении. — Вы… — Чарли замялся, неожиданно для себя ощутив, что сквозь толщу охватившей его печали пробиваются, кроме возмущения после шалости с кепкой, теплота и умиление: несерьезно-сердитое выражение на лице прекрасного марида показалось ему вдруг исключительно забавным. — Дорогой мой, зачем… Газета — это тоже ваших рук дело? Тот не ответил. Обеими руками, удивительно теплыми и приятными после холодного уличного воздуха, он обхватил лицо Чарли и повертел вправо-влево, пристально рассматривая, а затем, отпустив, начал расстегивать пуговицы на пальто. — Невежественный некромант, дитя диких северных земель, — проворчал он. — Тебе, видно, чуждо не только искусство гостеприимства, но и умение быть благодарным гостем. Ты должен был насытиться изысканной пищей и приятными беседами и вернуться ко мне довольным и полным жизни, а не кислым, как пыльный мешок недозрелых подгнивших лимонов... Чарли невольно улыбнулся в ответ на его претензии. В них не чувствовалось ни возмущения, ни желания оскорбить — лишь безобидное поддразнивание, которое будило в душе новую волну тепла, разгоняющего набежавшую печаль. А еще — беспокойство, скрытое, едва различимое, которое то на полмгновения мелькало в медовых глазах, то выдавало себя в напряженных плечах под до странного целомудренной черной рубахой. — А вы сегодня удивительно скромны, мой прекрасный друг, — заметил Чарли уже вслух, когда Эяль, вновь схватив его за руку, повел за стойку и усадил на прячущийся там табурет. — Пока брат моего сердца трудится в мастерской над хризопразами для матери твоего наперсника-упыря, я смотрю за лавкой, — объяснил Эяль, неуловимо кокетливым жестом заправив прядку волос под шелковый темно-серый тюрбан. — Я не стану ослеплять покупателей красотой, чтоб не прогневать ах шели еще раз. — Я боюсь, вы будете ослеплять, даже если оденетесь в рубище или рясу, — простодушно заметил Чарли. — Твой язык медоточив, как спелый финик, — похвалил тот, зашел за спину Чарли и потянул за ворот пиджака, чтобы снять и его. — Но никакие твои сладкие речи не сокроют от меня истины. Потому отвечай, что за нечестивое отродье смеет терзать моего некроманта? Назови имя, и до восхода я пущу его зловонные потроха по ветру, связав, словно гирлянды, а кости скормлю бродячим псам. Чарли напрягся было, но в ту же секунду на его плечи легли руки Эяля, мягко надавливая и успокаивающе поглаживая. Он закрыл глаза и медленно, полной грудью вдохнул, пытаясь скорее выдумать отговорку. — Мой хороший, ничего страшного не случилось, — начал он, всеми силами стараясь сохранять ровный и мягкий голос. — Я просто… Просто возвращался от дедушки Родерика и вспомнил, что так и не спросил, можно ли занять у него немного денег. Немного расстроился от собственной забывчивости, только и всего. — Складен твой рассказ, но ты смеешь лгать мне, неразумный чернокнижник, — Эяль с силой надавил большими пальцами на выступающий позвонок у основания его шеи, и по плечам и спине разлился болезненный, но приятный жар. — Твои глаза краснее рубина в моем перстне. Никто не станет проливать слезы оттого, что забыл попросить в долг, кроме нищего, а ты не нищий. Глуп тот, кто дерзнул уязвить тебя, так он навлек на себя гнев марида. Назови имя. — Не нужно гневаться, я умоляю вас, в моем состоянии никто не виноват, — сказал Чарли, невольно подставляясь под прикосновения рук и едва сдерживая блаженные вздохи. — Эти деньги мне были нужны, чтобы нанять адвоката. Одного человека, моего коллегу, обвинили в ужаснейшем преступлении, которого он не совершал, и отчасти я также невольно этому поспособствовал. Я уже рассказывал вашему брату об этом, спросите, если не верите, у него. — Вы говорили мне про вашего доктора Уильямса, верно, — раздался совсем рядом негромкий встревоженный голос, и в дверном проеме, ведущем в мастерскую, появился Равид. — Но тогда в вас не было и десятой доли той печали, что терзает вас теперь. Я слышу ее даже через толстую стену. Прошу, не таите, что вас гнетет? Чарли вздохнул. Возможно, высшей нечестностью с его стороны было скрывать что-то от близнецов, которые безбоязненно делились с ним собственными сокровенными воспоминаниями и мыслями… Но стоило подумать о своих переживаниях теперь, как они начали казаться слишком глупыми, лишними, неуместными, и нагрузить ими Равида с Эялем он не смел. — Внимай мне, о неразумное дитя с черным колдовским даром, — Эяль потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза снизу вверх; от его движения жаркая волна мурашек пробежала по всему телу Чарли, и он сосредоточился лишь с большим трудом. — Ты юн и ум твой еще слаб, но твой дар сулит долгую жизнь, много дольше жизней прочих смертных. Ты разочаруешься в людях больше раз, чем солнце сменит звезды над этой землей. Он все знает, понял Чарли, глядя в посерьезневшее лицо, из заострившихся черт которого пропала вся схожесть с девицей. Эяль не просто встретил его на полдороге из Ходж-Хилл, а, возможно, незримо сопровождал все это время, чтобы следить… Или присматривать? — Приучай себя понимать, что люди куда чаще глупы, горды и бесчестны, — продолжил тот. — Всякий из них видит лишь бури своей души, бережет лишь свой шаткий шатер покоя и ради этого готов поступиться чем угодно. Даже отпрысками, плотью от плоти своей. — А еще они зачастую живут самообманом, — добавил неожиданно Равид с помрачневшим лицом. — Видят то, что желают видеть, слышат то, что желают услышать, и никакими разумными речами не заставить их взглянуть на себя со стороны. — Ах шели тысячу раз прав, — серьезно кивнул Эяль. — Они сами себя запирают в темнице своих страстей и мыслят, что страсти эти и есть весь мир, хотя на деле те не стоят яичной скорлупы. Они живут, будто звери в клетках, а тебе, некромант, суждено смотреть на них со стороны и не входить в эти клетки, как бы ни звали. Чарли замер, не в силах собрать воедино мысли и переварить услышанное. Слишком правильными и складными казались слова Эяля и Равида — но так же легко ими можно было описать и его самого. — Но на самом деле в людях есть много хорошего, — вновь вставил задумчивый Равид. — Добра, красоты, благородства… — Благородством наделен и дамасский клинок, а добро можно найти в книге, — ворчливо возразил Эяль. — Даже мой осел был весь из себя хорош, особенно в золотой попоне, но испражняться на ковры это ему не мешало. Чарли фыркнул, не удержавшись, и Эяль, вновь посерьезнев, наклонился к нему: — Ты наделен огромной силой, наивнейший из магов, и этим отличен от прочих. И твоя сила — не забава, а опасное пламя, заключенное в тебе как в сосуде. Если ты станешь поддаваться страстям, они источат этот сосуд, и огонь вырвется на свободу. И тогда станет слишком много тех, кто дерзнет навредить тебе или возжелает твоей погибели. В каждой его фразе было заключено столько искренней уверенности, что Чарли забыл, как дышать. Эяль не ворчал привычно, не поддразнивал и не выплескивал сиюминутные эмоции, а пытался донести до него важные мысли, вправить ему, непутевому, голову и вогнать в нее ума. Но при этом ничего не требовал взамен, а, напротив, даже… поддерживал? Самое ощущение, что Чарли мог просто отклониться назад и опереться на него, поражало. И, казалось бы, ни Эяль, ни Равид не проронили ни одного ласкового слова, ни одного утешения, лишь уверили, что и дальше по жизни ему придется не легче, чем сегодня — но отчего-то вместо тревоги они дарили странное успокоение. Близнецы, казалось, верили, что Чарли способен справиться с переживаниями, не загонять их внутрь, а избавиться от них вовсе — и он тоже почти готов был поверить в это. Острая, невыразимая благодарность расцвела в груди кристаллом о множестве лучей, и Чарли, не в силах озвучить ее, лишь положил ладонь поверх руки Эяля и осторожно сжал. Слова, впрочем, были и не нужны — его чувства, верно, уже распробовали на вкус. — Конечно, всякий чернокнижник, как и любой смертный, может оказаться в той клетке, что сам себе возведет, — теперь из голоса Эяля пропали серьезные нотки, и он стал чуть напевным, почти как у его брата, когда тот собирался рассказывать о чем-то. — Я знавал немало колдунов и чародеев, и о многих доходила молва. Ты и представить себе не можешь, сколько из них отдалось во власть собственной жестокости, алчности или гордыни. Наш хозяин был из таких. Ему была дарована великая сила от крови его отца, могущественнейшего из колдунов, что подчинил тысячу джиннов, а он тратил ее на свои низкие прихоти. — Тысячу джиннов? — Чарли приоткрыл глаза. — Кажется, где-то я слышал нечто подобное, хотя звучит неправдоподобно. — Неправда это и есть, — согласился Эяль. — Никому не под силу подобное. Можно колдовством заставить марида служить себе, но не ифрита. Отец его пошел на договор с тысячей джиннов, и те прислушались, ибо он был могучим воином и мудрым правителем. Он объединил под своей рукой многие земли, покончил с распрями, принес мир и процветание, тем и заслужил уважение не только у смертных. Они пришли добровольно за обещанным величием. — И для чего же ему понадобились джинны, да еще так много? — удивился Чарли. Он совсем расслабился и потерялся в мягких прикосновениях и успокаивающем голосе Эяля; Равид вновь их оставил и скрылся в мастерской, откуда теперь шли волны теплого воздуха, нагретого от печи Жанто. — Он желал, чтобы они возвели храм для поклонения его богу, — ответил Эяль. — Чтобы от моря до моря не было ни дома, ни дворца, подобного этому. Дал им без меры железа, меди и золота, отвел лучшие каменоломни и купил без счета драгоценных кедров. И тогда на горе, где он указал, джинны построили для него храм, какого еще не видели в тех землях. Белые стены были так же крепки и прочны, как власть царя над ближними и дальними землями, а внешний двор так широк, что тысячи тысяч подданных могли собраться вместе для молитвы. Я был там однажды, видел медные врата, блестящие на солнце, стены и полы, сплошь покрытые золотом, и высокие потолки из полированного дерева. Немудрено, что этот храм возвеличил колдуна-отца еще больше прежнего и покрыл его имя бессмертной славой. — У такого человека, верно думать, получалось все, за что он только ни брался, — вполголоса пробормотал Чарли, совершенно зачарованный и потерявшийся. Он попытался отыскать, нет ли этого прекрасного храма в воспоминаниях, подсмотренных у Эяля, но безуспешно; оставалось лишь домысливать по рассказу и подозрительно похожим описаниям, что он когда-то читал в книгах. Очевидно, колдун-отец в самом деле был так велик, что его помнили по сей день — и даже Чарли с его невеликим кругозором слышал о нем и даже чертил печати, изобретенные им. — Ты, может, и прав, некромант, — в голосе Эяля послышалась усмешка. — Но вот в воспитании одного из детей он был не столь хорош. Наш хозяин был не то тринадцатым сыном, не то сто тридцатым, и отца знал лишь по слухам и додумкам. Унаследовал его силу, но ни мудрости, ни благородства — дурное семя, как говорили прежде. Его отец нажил себе сотню раз по сто союзников, а он — столько же врагов. Он замолчал; из мастерской дохнуло жаркой волной воздуха. — Вот только слава о силе отца пала и на сына, и никто из его недругов не решался выступить против него, — с неожиданной злостью и брезгливостью продолжил Эяль. — Я облетел все селения от земель скифов до Аксумского царства, но не нашел ни одного смельчака. Лишь одна нубийская колдунья, столь же прекрасная, сколь и жестокая, к которой я тайно явился, моля о помощи, согласилась уничтожить его. Он исчез на мгновение и воплотился вновь, теперь уже сидя на прилавке, сосредоточенный и хмурый. Вокруг него закружил легкий вихрь. Чарли показалось, что воздух вокруг сделался еще жарче; дышать стало труднее, а на спине под рубашкой выступил пот. — Я пообещал ей, что, убив хозяина, она сможет забрать все его сокровища, — медленно проговорил Эяль, — и сто лет службы сверх того. Мы уговорились, что она избавится от хозяина, а ах шели усыпит, чтобы забрать сокровища. После я пришел бы и пробудил его. И всего через сотню лет мы были бы свободны навеки. Но… — Он закусил губу, и от поднявшегося в лавке жаркого ветра зашуршали многочисленные цепочки и пояса. — Но я не успел предупредить ах шели об уговоре. Одно хорошо: колдунья умерла, не оставив наследников, и как только ее дух покинул этот мир, мой долг был прощен. Чарли вдохнул воздух, сухой и горячий, будто в печи, и утер выступивший на лбу пот. Жар, волнами исходивший из мастерской, все прибывал. — Мой хороший, мне кажется, ваш брат гневается, — шепотом заметил он, кивнув на дверной проем. — Недоволен, — так же шепотом поправил его Эяль. — Будь он разгневан, все это золото расплавилось бы, а стены объял пожар. Это рядом с тобой он держит себя в узде… Послушай, некромант, не позволь ему опять заточить меня в какой-нибудь браслет! Иначе я умру со скуки. Чарли уже собрался с готовностью кивнуть и заверить, что сделает все возможное, как Равид самолично возник в дверях, напряженный, побледневший, но с горящими натуральным пламенем глазами. — Я не стану лишать тебя свободы за недомолвки, как не стал за безрассудство, что чуть не стоило мне свободы, — негромким, но недобрым голосом произнес он, неотрывно глядя на брата. — Но в тот раз, убив двоих, ты преступил все границы. Равида нужно было чем-то отвлечь, и как можно скорее, лихорадочно подумал Чарли. Он помнил, с какой неожиданной силой тот может выплеснуть так тщательно сдерживаемую магию, и слова Эяля о том, на что его брат был способен в гневе, не приносили утешения. Как назло, ни одной мысли, даже самой завалящей, в голову не приходило. — Я убил не двоих, ах шели, — Эяль, в той же мере негодующий и напряженный, опустился на пол и встал напротив брата. — Я убил тысячу и двоих! В то же мгновение огонь в глазах Равида потух, плечи поникли, а гнев на лице сменился на глубокую и безысходную печаль. — Тысяча человек пала не по твоей вине, ах ахуви, — почти безголосо ответил он. — Вина за их гибель лежит на хозяине, да будет его имя проклято до конца времен. Ты был лишь орудием в его беззаконных руках. Но те двое… Ты погубил их по своей воле и по своему желанию, выпил жизнь до последней капли! — Он резко повысил голос и тут же оборвал сам себя. — Ты говоришь, что люди так легко поддаются своим страстям, но и сам порой не умеешь удержать в узде собственные. Теперь он был спокоен на вид, но, похоже, это спокойствие давалось ему ценой огромного напряжения; сдерживаемые эмоции все же прорывались наружу — у Равида опасно затлели и задымились рукава. — Нет, ах шели, — Эяль шагнул вперед; вихрь, кружащий подле него, с готовностью подхватил первые язычки пламени и в мгновение ока раздул втрое сильнее. — Когда те юноши пали от моей руки, я также был всего лишь орудием без собственной воли, а направлял его ты! Они замолчали, сверля друг друга напряженными взглядами и, видно, переговариваясь без слов. С рукавов Равида на пол полетели искры — ветер вокруг Эяля раздувал пламя все сильнее. Чарли ощутил, как внутренности скрутило неподдельным страхом, и судорожно сглотнул. Он попытался было собрать в ладонях воду, чтобы потушить одежды Равида, но вытянул из сухого воздуха лишь жалкие капли, которые тотчас же испарились вновь. Дело принимало опасный оборот. — Это не оправдание, — вдруг прошептал Равид и отступил, отведя взгляд. — Ты так умен, ах шели, но сейчас ты упражняешь свой ум в том, чтобы возродить дурное, и это нехорошо. Чарли растерянно перевел взгляд с одного близнеца на другого, лихорадочно соображая, что делать. Они теперь вовсе не замечали его — как и всего остального кругом; еще немного — и пожара было уже не миновать. — Мои прекрасные друзья, а почему вы по сей день зовете колдуна хозяином? — выпалил он первое, что пришло в голову, и, вскочив с табурета, встал между ними. Этот вопрос застал их врасплох, как и его самого: Эяль замер, недоуменно моргая, и вокруг него наступил штиль, а Равид удивленно вскинул голову. Чарли чуть слышно выдохнул от облегчения и продолжил: — Он ведь умер много веков назад и с тех пор больше вам не хозяин, верно? — Скорее небо рухнет на землю, чем мы с ах шели назовем это исчадие человеческого рода по имени! — запальчиво воскликнул Эяль. Чарли, повернувшись, осторожно положил руку ему на плечо, и тот неосознанно потянулся за прикосновением, как и всегда; второй ладонью он подхватил под локоть Равида, пуская по его рукаву волну холода, чтобы хоть так потушить тлеющую ткань. — Но ведь вы можете звать его злыднем, презренным мерзавцем… да хоть ослиным пометом, как любит ругаться Эяль! — торопливо продолжил Чарли, чувствуя, как сердце никак не желает успокаиваться от охватившего его волнения. — Поверьте, это очень популярная практика. Скажем, доктор Деллинджер никогда не пользовался популярностью среди студентов Медицинской школы, где я имел честь учиться, и его за глаза звали исключительно жердью, сволочью и упырем. Я, признаться, не исключение, порой даже в мыслях только упырем его и именую. Равид взглянул на него ошарашенно, и в глазах Эяля также мелькнуло замешательство; они переглянулись, но уже без прежнего недовольства. Гроза, казалось, миновала. Ободренный первым успехом, Чарли осторожно потянул к себе обоих братьев и продолжил уже тише и медленнее: — Хорошие мои, послушайте, пожалуйста. Я не знаю, что случилось между вами в далеком прошлом, и, полагаю, это не мое дело, но я знаю, как долго вы были в разлуке. Я вижу, как сильно вы желали воссоединиться и как сильна ваша любовь. Поверьте, никакие юноши, мир их праху, не стоят разлуки в тысячу лет, и никакая память о них, хорошая или дурная, не стоит новой ссоры. На несколько долгих секунд наступила тишина, и Чарли остро пожалел, что не способен, подобно близнецам, определять чужие настроения и чувства; он прикрыл глаза, пытаясь прочесть что-то по трепещущим, переплетающимся аурам, но не сумел. — Смотрите-ка, — наконец медленно, как-то осторожно начал Эяль, — ты такой юный, некромант, а уже норовишь изречь что-нибудь умное. — Я быстро учусь, — Чарли открыл глаза лишь затем, чтобы с нарочитой скромностью потупиться. — Мы оставим его себе, ах шели, — продолжил тот. Рука его будто сама по себе нашла пальцы Равида и сжала. — Этому чернокнижнику есть куда расти. — Мне уже почти тридцать лет, в этом возрасте смертные останавливаются в росте, — выпалил Чарли и сам покраснел от своих слов. — Я могу расти лишь вширь, но очень надеюсь не делать этого, чтоб не пришлось покупать новую одежду... — А язык у тебя змеиный, даром что не раздвоен! — притворно возмутился Эяль и, с прищуром оглядев его с головы до ног, обратился к Равиду: — Посуди сам, ах шель либи. Отец мерзкого отродья был могущественен, но не дал сыну любви. А отец этого колдуна был ничтожен как маг, но велик в любви к сыну. Оттого и колдун этот обременен добродетелями, а значит, может быть достоин величия. — Откуда вы знаете об отце? — машинально вскинулся Чарли, но, наткнувшись на хитрый прищур Эяля, сник. — И это подсмотрели в воспоминаниях, значит. Тот в ответ лишь загадочно усмехнулся, совсем успокоившийся и довольный; Равид же, все еще чуть дымящийся, не говоря ни слова, шагнул к Чарли, прижался всем телом и уткнулся носом в плечо, мелко и часто дыша. — Некромант, — несколько долгих мгновений спустя любопытствующим тоном начал Эяль, облокотившись на прилавок и потянув на себя разом Чарли и брата. — Что это за Деллинджер, которого ты зовешь упырем в своих мыслях? Чем он так неугоден тебе и прочим? — Вы ведь могли подсмотреть и это… — начал было Чарли, но запнулся и замолчал: может, Эяль видел в памяти самого доктора Деллинджера, но подозрения, зародившиеся недавно, он уже не застал. — Это долгая история, но я попробую пересказать ее вкратце. Набрав воздуха в грудь, он изложил немного воспоминаний о Деллинджере, вечно мрачном, надменном и отстраненном, из студенческой юности, и пересказал самые недавние встречи с ним. — В тот день, когда арестовали Уильямса, он точно был в мортуарии и наблюдал, — несколько неуверенно закончил он. Подозрения теперь казались ему несколько надуманными и основанными на личной неприязни, но не поделиться ими он не мог. — А до этого именно он, больше некому, донес офицер-коронеру Мортону о третьем ожившем трупе. Мне видится, что и на Уильямса донес тоже он. — Так значит, он и есть тот колдун, что сотворил чернейшую магию и оживил мертвецов, — заявил Эяль, едва дослушав. — Он решил возложить свою вину на другого и избежать наказания. Теперь притихнет на время, чтоб отвести от себя взгляды, а затем вновь начнет творить свои козни. — Не стоит так поспешно бросаться обвинениями, ах шели, — возразил негромко Равид, щекотно дохнув Чарли в шею. — Если этот человек умен и опытен, он вряд ли стал бы оставлять такие заметные следы там же, где служит сам. Но люди часто доносят на своих врагов или соперников. Или тех, кого хотят убрать с дороги. — Зачем опытному колдуну убирать с дороги ночного сторожа трупов? — фыркнул Эяль. — Едва ли он желает занять это место. Нет, он точно творит черное колдовство, пока никто не приглядывает за ним. Чарли вновь перевел взгляд с одного близнеца на второго. В словах обоих был свой резон, и ему очень хотелось поверить обоим. Но обвинять Деллинджера в некромантии, не имея прямых доказательств, было неправильно и даже опасно; для вражды его и Уильямса не имелось никаких предпосылок — слишком разными они были и по статусу, и по службе. — Я полагаю, — медленно начал он, прокручивая мысли в голове, — что Деллинджер мог донести потому, что знал о прошлом Уильямса и естественным образом его заподозрил. Но его знания были неполны, он решил, что Уильямс до сих пор способен на черную магию, и написал донос, потому что им двигало желание порядка и справедливости... — Вы слишком хорошо думаете о нем, — покачал головой Равид. — Людьми редко движут бескорыстные желания. — Как бы то ни было, — продолжил Чарли, не слушая возражений, — можно поговорить с ним, рассказать, что Уильямс не мог совершить некромантию. Возможно, Деллинджер узнает об этом и заберет свои показания, а полиция начнет искать, кто виновен на самом деле. — И ты хочешь сам явиться к нему? — насмешливо переспросил Эяль. — Глупый некромант, где твоя осторожность? Он во много раз опытнее, он низвергнет тебя, не моргнув глазом. — Кроме меня, никто не сможет поговорить с ним, — покачал головой Чарли. — Только я знаю историю доктора Уильямса и его дочери. К тому же Деллинджер, как мне видится, не имеет против меня дурных мыслей. Может быть, он прислушается. — Безрассудство твое приведет к погибели, — возмущенно нахмурившись и в то же время умилительно округлив глаза, заявил Эяль. — Ты что же, желаешь, чтобы мы с ах шели оплакивали твое бледное тело, когда его выловят из сточной канавы? Поступи осмотрительнее и донеси на колдуна сам, пусть стража ведет с ним беседы! — Мой славный Эяли, вы драматизируете, — попытался успокоить его Чарли. — Я не стану бросаться обвинениями, а просто побеседую с ним. Если он выдаст чем-то свою вину, сообщу инспектору, что ведет дело Уильямса. Если нет, попытаюсь убедить отозвать донесение. Вам не нужно будет тратить на этот визит свое время. — Ты упрям, как десяток сонных верблюдов, — вздохнул Эяль. — Если ни я, ни ах шель либи не сможем отговорить тебя, не беседуй с ним в трупном зале. Там он будет черпать силу из духа смерти и колдовать против тебя. Проберись к нему домой. Чарли задумчиво нахмурился. В этих словах был резон; похоже, именно поэтому Эяль наведывался к нему домой чаще, чем в мортуарий. Лишь одна проблема отделяла его от исполнения этого плана: домашнего адреса Деллинджера он не знал. — Я… мне нужно будет узнать, где он живет, — пробормотал он. — Эяли, вы можете помочь мне с этим? — Если этот упырь так умен, как о нем думают, чары на его доме меня не пропустят, — с сомнением покачал головой тот. — Разве вы не умеете их обходить? — удивился Чарли. — Ведь вы проникаете по желанию в любой уголок и в любое здание. — Я могу многое, но не всесилен, — недовольно ответил Эяль. — Только ты, недогадливейший из колдунов, защитил свой дом так небрежно, что я легко обхожу все твои чары. На иных домах стоят такие прочные стены из заклятий, что я развеюсь эфиром прежде, чем прикоснусь к ним. — Значит, нужно проследить за ним до самого дома, — предложил Чарли, но Равид перебил его: — Вам нужна адресная книга. Или человек достаточно влиятельный, который достанет адрес, и достаточно лояльный к вам, чтобы не задавать лишних вопросов… — Он приподнял брови, будто придумал, кто бы это мог быть, и Чарли в ту же секунду понял, о ком он. — Я напишу Йену, — сказал он и в ответ получил удовлетворенный кивок. — Он, думаю, сможет достать адрес… — «И когда придется вытаскивать меня из-за решетки, если Деллинджер осерчает, лучше тоже сообщить ему». — Равид, я могу одолжить у вас перо и бумагу?

***

Сон, приснившийся Чарли перед самым рассветом, был удивительно ярким и чувственным. Верно, на нем сильнейшим образом сказывалось то, что он вновь, к огромной радости, делил постель с близнецами. Они не обсуждали это и даже не спрашивали друг у друга; просто, когда Чарли вернулся в свои апартаменты, там уже ждал непрошеный, но желанный гость, против которого все так же не помогали защитные чары, а на кровати прибавилось одеял и подушек, принесенных из апартаментов наверху. «Ах шели не будет спать без тебя теперь, когда ты соблазнил его, коварный чернокнижник, — пояснил Эяль, едва Чарли вопросительно поднял брови. — Я не буду спать без ах шели. А твоя постель гораздо шире и легко вместит троих». Чарли согласился сей же час, не раздумывая. Всю ночь его сон был безмятежен и крепок, но под утро расцвел дивными яркими образами, такими живыми, будто все это происходило въяве. Он вновь нависал над Равидом, горячим, жаждущим близости, целовал его плечи и спину и вжимался бедрами в бедра, двигаясь неторопливо, томно. А позади него был Эяль, такой же горячий, щедрый на ласки; и уже его бедра впечатывались сзади, невыносимо сладко и медленно, словно он наконец исполнил свою шутливую угрозу овладеть и мучить. Чарли был зажат меж их телами, обездвижен удовольствием, мог лишь рвано, с короткими стонами выдыхать и просить большего. Он не сразу понял, когда вынырнул в явь — лишь ощутил смутно, что лежит не на животе, а на боку, укрытый непривычно мягким одеялом. Равида перед ним не было — и немудрено, он занимал другой край постели, — но Эяль прижимался сзади, как и во сне. А вот рука его, что ранее лежала на животе Чарли, теперь спустилась несколько ниже и неторопливо двигалась под пижамными брюками. — Что… что вы… — судорожно выдохнул он и едва сдержал стон, когда тот, неслышно усмехнувшись ему в затылок, ускорил ласку. — Ты подал мне завтрак в постель, колдун, и я не стану от него отказываться, — шепнул Эяль. От каждого его слова по спине Чарли пробегала волна мурашек. — Тебе снился я или брат моего сердца? Я знал, что ты пробудишься и сбежишь грешить в туалетную комнату, а потому решил взять свое сейчас. Чарли не ответил. Иллюзорное блаженство, что он испытывал во сне, мешалось теперь с удовольствием реальным — от того, как Эяль умело сжимал и поглаживал его, и оттого, как притирался сзади, толкаясь бедрами. В голове промелькнула мысль, что Равид, возможно, также уже не спал, разбуженный возней под боком, и теперь наблюдал за ними; жаркая волна стыда опалила щеки и грудь, но отчего-то вожделение стало только сильнее. — Неужто тебе нравится, когда тебя сзади таранят мужским орудием? — ласково шепнул Эяль, подтверждая слова действием. — А что будет, если я освобожу тебя от одежд? — Я… буду очень рад… — выдохнул Чарли, жмурясь от накатывающего удовольствия. Одной только фантазии о том, что прекрасный марид может стянуть с него пижамные брюки и прижаться пресловутым орудием к голой коже, оказалось достаточно, чтобы тело пробудилось окончательно — и задрожало, охваченное блаженством. Еще не придя в себя, он замер, смутно соображая. Теперь он обязан был развернуться и ответить Эялю такой же лаской, а возможно, и поцелуями, и объятиями; более того, он этого желал. Но мог ли он совершить подобное в присутствии Равида? Не было ли это изменой или невежливостью? Или он мог приласкать обоих братьев, покуда хватало времени до побудки? От суматошных мыслей его отвлек стук в окно, и Чарли мысленно выругался, кляня на чем свет стоит ранних пташек-почтальонов и в особенности Дэнни, который, единожды постучав, мог еще долго топтаться по подоконнику и возмущаться. Менее всего теперь хотелось покидать постель; и все же продолжать любовные ласки под стук в окно и ругань он не собирался. — Я сейчас вернусь, обещаю вам, — шепнул он, мягко высвободился из объятий Эяля и, оправив на себе пижаму, на несколько ватных ногах вышел в гостиную. К его удивлению, на подоконнике сидел не Дэнни, а другой почтальон — небольшого роста пухлый сирин с пушистыми белыми перьями на голове и грудке и длинными серыми крыльями, совсем как у ополовника. В обмен на несколько пенни он вручил Чарли газету, которую тот бросил в кресло, не разворачивая, и конверт без обратного адреса, после чего без лишних слов улетел; удивленный и озадаченный, Чарли повертел письмо в руках, но, решив прочесть позднее, поспешил обратно в спальню. К его немалому изумлению, за те короткие минуты, что он отсутствовал, Эяль успел снова уснуть. Теперь он лежал лицом к Равиду, и они обнимались так крепко и сладко, что при одном взгляде на них сердце от любви и восторга сбивалось с ритма; сон их казался таким безмятежным, что и Чарли против своей воли зевнул во весь рот. Ничто не мешало ему прилечь рядом, на еще не успевшее остыть место, обнять обоих братьев и подремать еще немного — кроме легкого любопытства. Оттого, уже сев на постель, Чарли все же раскрыл конверт и извлек оттуда записку. «Ты, должно быть, совсем сошел с ума, — гласили строчки, написанные аккуратным почерком Йена. — Я знаю адрес д-ра Деллинджера и сам сопровожу тебя к нему».