Сосед-некромант

Чарли — Я искренне не понимаю лишь одной крохотной детали, — задумчиво проговорил Йен, как только Чарли окончил рассказ об аресте доктора Уильямса и участии в нем Деллинджера. — Отчего ты даже не подумал обратиться ко мне, когда тебе понадобились деньги на адвоката? Мне казалось, что это общепринято — занимать у друзей. Чарли рассеянно пожал плечами, не вынимая рук из карманов: — Оттого, что твои деньги нужны тебе самому. На расширение дела, на благоустройство Брандвуд-Энд, на Смолбруков. Вскоре вернется твоя матушка, которой понадобятся новые платья и украшения для выходов в свет. А еще, готов спорить, она начнет давать вечера сама, и тебе придется тратить на них столько денег, что просто спалить их в камине экономнее. — Он невозмутимо приподнял брови в ответ на загоревшийся вялым интересом взгляд друга и добавил: — То, что я живу в подземной пещере и не выхожу в свет, не означает, что я ничего не смыслю в том, как этот свет устроен. — Занятно, — Йен дернул уголком губ. — И все же подумай над тем, чтобы в следующий раз попросить заем у меня. С ним, по крайней мере, не будут идти в придачу семейные обязательства. — Только новое настоятельное предложение переехать к тебе и поступить в компаньонки, — слабо усмехнулся Чарли и заработал долгий взгляд, недовольный и укоризненный. Они быстрым шагом шли от фонаря к фонарю, огибая одних редких прохожих и отпугивая других; путь их от мортуария, куда Йен заглянул под конец смены Чарли, мимо площади Чемберлена к Блучер-стрит, улочке мелкой и невыразительной, как меланхолически описал ее Йен — именно там, по его словам, располагался дом, где жил доктор Деллинджер. — Меня поражает, что ты просто ведешь меня туда и ни разу не укорил, не назвал сумасшедшим, — усмехнулся в какой-то момент Чарли, как только они покинули круг света от очередного фонаря. — Я уже сделал это один раз, — с показательным равнодушием вздохнул Йен. — В утреннем письме. Полагаю, что на этом достаточно, ведь ты все равно не послушаешь, неважно, повторю я это один раз или дюжину. Поэтому я просто провожу тебя туда, выступлю, так скажем, гарантом мира и отправлю домой. Что я буду с этого иметь? Ровным счетом ничего. Только душевное спокойствие и понимание, что мой добрый друг не станет вторгаться в дома к уважаемым горожанам по неважным поводам. — Спасибо, — Чарли улыбнулся ему чуть шире. — Я благодарен тебе уже за то, что ты вообще согласился помочь. — Когда я получил твою записку, мне сразу пришла в голову мысль, что писал не ты, — ответил Йен, выходя под следующий фонарь. — С тех пор, как ты открыл в себе дар, я не припомню от тебя даже безобидного розыгрыша вроде того, с отрезанной рукой у меня в кармане, куда уж тебе до более серьезных выходок. Но затем я измыслил, что ты мог одуматься, взяться за ум, может, даже решил покинуть наконец мортуарий и стать инспектором или частным детективом. Меня не радует твой выбор профессий, но нравится само по себе начинание. Именно поэтому я согласился. Чем ближе они подходили к площади Чемберлена, тем громче становились доносящиеся оттуда топот и гул голосов — будто там еще продолжался белый день, тогда как в остальном городе близилось к ночи. — Они все еще держат осаду? — поинтересовался Чарли, вдруг ощутив, как его разобрало любопытство. — Городской совет никак не может решить, как ответить на их требования? — Ничего не могу тебе сказать, — Йен повернул голову в сторону площади. — В этом я, к твоему сожалению, не сведущ. Проще пойти туда и спросить лично, ведь у тебя там, кажется, были знакомцы. В этих словах имелся резон, и Чарли, обрадованно кивнув, свернул с дороги. — На всякий случай должен сказать, что я пошутил! — крикнул ему в спину Йен, но уже через мгновение, прибавив скорости, поравнялся с ним. — У нас запланирован только один визит на этот вечер. — Я постараюсь недолго, — заверил его Чарли, убыстряя шаг. — Справлюсь, как дела у Малика, Бэни и остальных, и вернусь. Если тебе не хочется туда идти, подожди здесь, я скоро. Йен, однако, лишь горестно вздохнул, но шага не сбавил. Площадь Чемберлена, которая ранее казалась внушительной, теперь будто сжалась и сделалась вдвое меньше. Добрую ее часть занимал парусиновый неяркий шатер, очень похожий на тот, что был разбит за одним из недостроенных домов в рабочих кварталах, где Чарли познакомился с кентаврами. На оставшейся части площади толпились праздные горожане, которым митинг, надо думать, был бесплатным зрелищем. У одного из углов шатра несколько барышень в ярких пальто с кокетливым смехом окружили незнакомого Чарли молодого кентавра, чей пунцовый румянец был заметен даже в темноте; одна из них с удивительно невинным выражением на лице то и дело косилась на его поджарый живот и меж задних ног, пытаясь разглядеть, велика ли оснастка. Немного поодаль несколько женщин постарше передавали еще двум кентаврам мешки и корзины — вероятно, с провизией. У самого входа в шатер, будто часовой, стоял еще один — и Чарли, едва разглядев его лицо, просиял и мысленно возблагодарил Провидение за ниспосланную удачу. — Бэни! — воскликнул он, буквально подбегая ближе. Тот сперва недовольно нахмурился, но затем, присмотревшись, неуверенно улыбнулся в ответ и махнул рукой, приветствуя. Короткая жилетка, едва сходящаяся на его мощном торсе, распахнулась. — Снова ты, смотритель за трупами, — сказал он. — Я не ждал встретить тебя еще раз, мы ведь похоронили дитя. А этот что делает здесь? — чуть нахмурившись, он указал подбородком на Йена. — Вы, должно быть, уже знакомы, — Чарли задрал голову, уже привычно придерживая кепку на затылке. — Это Йен, мой близкий друг, именно он помог вам с погребением. Вы все еще сердитесь на него за… то происшествие? Бэни запустил пятерню в разлохмаченные кудри. — За всех говорить не буду, но я не держу зла, — заключил он, подумав. — Если бы не его глупое желание дать бал на кладбище, мы бы, наверное, еще долго не решились на протест. Одним богам известно, что из этого выйдет, но если есть шанс донести до вон того домика, что мы тоже живые существа и не хотим подыхать в нищете, мы этот шанс не упустим. — Если вас не разгонит полиция, — осторожно заметил Чарли. — До сих пор не разогнала, как видишь, — Бэни указал на шатер. — Мы никого не грабим и не убиваем, мирно живем здесь и ждем, когда власти решатся на что-нибудь. Двуногим не мешаем, вон их сколько приходит посмотреть. Некоторые приносят нам еду, — голос Бэни потеплел. — Они говорят, это в благодарность за их дома, которые мы построили. Кто-то просто приходит поговорить. Некоторые пытаются буянить, ругаться, но в драку не лезут, чтоб не получить в ответ копытом. — А что же власти? — полюбопытствовал наконец Чарли. — Они уже сообщили вам что-нибудь? — Тянут с ответом, — пожал плечами Бэни. — Спорят. Не могут собрать нужное число для голосования, потому что половина совета притворилась больными и не приходит. Я слышал, один из самых важных заперся у себя в самом дальнем поместье и оттуда шлет письма о своих мигренях. Но это только слухи. Сам я не общался с советом, за нас всех говорят самые старшие. — Понимаю, — Чарли согласно кивнул. — Вы, должно быть, о том кентавре, что проводил погребение? — Ты про Дауда? — Бэни вдруг помрачнел и отвернулся, вглядываясь в темные окна здания Городского совета. — Он не протестует с нами, и мы не говорим о нем. Решив, что далее спрашивать не стоило, Чарли отступил на полшага. — Я понял вас, более не… — извиняющимся тоном начал он, но Бэни, не дослушав, продолжил: — Когда-то он был лучшим другом любому из нас. Старался помочь чем мог, хотя сам жил не лучше… Но хоть добрым словом, да поддержит. Брался за любую работу, находил труд для других, и его все любили, даже Эван, хотя он никого не жалует. А в прошлом году что-то случилось. Дауд стал держаться подальше ото всех, постарел, хвост совсем седой стал. Глаза как будто мертвые. Его пытались расспрашивать, что произошло, а он молчал. Говорят, — Бэни понизил голос и наклонился, — это из-за сына. Он приплыл из Карт-Хадашт с сыном, а потом тот исчез, и больше его никто не видел. Может, потому Дауд и согласился провести погребение… — Бэни! Хорош чесать языком, ужин пропустишь! — раздалось изнутри шатра, и кентавр, резко замолкнув, развернулся на голос; Чарли, однако, задал еще не все вопросы. — Погодите еще секунду, прошу вас! — позвал он и, дождавшись, когда Бэни наклонится к нему, спросил: — Тогда, на кладбище, Спиро упомянул, что Малик повредил ногу и потому не смог быть. Я хотел узнать, как он чувствует себя сейчас? Он с вами? — О, — Бэни загадочно дернул подбородком. — Малику небеса улыбнулись ярче, чем нам. В тот день, когда мы разбили здесь лагерь, к нам явился один двуногий. Он сказал, что его хозяин подслушал на похоронах, что один из наших ранен, и предложил помочь. Он, мол, держит благотворительную ночлежку, куда пускает пожить тех, кому совсем тяжело. Барон Уивертон, что ли… — Баронет Уимборн, — неожиданно перебил Йен, который до этого стоял молча и совсем неподвижно, со скучающим видом уставившись в толпу. — Он в самом деле тешит свое самолюбие тем, что купил пару зданий тут неподалеку, на Колмор-Роу, где дает приют обездоленным. Рассказывает об этом буквально всякий раз, когда собирает у себя гостей. Я, признаться, думал, что он врет и бахвалится. Занятно знать, что ошибся. — Я бы тоже не поверил, — кивнул Бэни. — Но тот двуногий, что к нам пришел, не был человеком. На вид совсем человек, но я нутром чую, что это только внешний вид. Не бывает у людей таких ярких глаз, если спросите. Так вот, этот двуногий сказал, что хозяин и ему в свое время помог. И что комнаты у них маленькие, но кентавр поместится. И что там даже кормят, хоть раз в день, но досыта, и присмотрят за ногой. Мы с парнями поговорили немного и согласились. Так лучше, чем если бы Малик лежал в шатре и гнил. — Бэни! — вновь позвали из шатра, уже более нетерпеливо. — А ну бери за хвост Офира и оба сюда, а то пойдете спать голодными! — Прошу прощения, что задержал вас так надолго, — Чарли коротко поклонился. — Благодарю за новости. Если вы будете навещать Малика, передайте ему мои пожелания выздоровления. — Как только найдем того двуногого и выпросим у него адрес, обязательно, — кивнул Бэни и, торопливо распрощавшись, направился к юному кентавру, все еще окруженному девицами. Едва они скрылись в шатре, Йен вздохнул и махнул рукой, указывая, что им пора возвращаться к основной цели; Чарли без слов подчинился и поспешил за ним. — Как много интересного можно узнать из подслушанных разговоров, — протянул тот, едва они покинули площадь. — Я сомневаюсь, что в этом городе живут два кентавра по имени Дауд. Что это значит? Пока я не видел, Нейтан заводит знакомства с сомнительными личностями. Стоит присмотреться повнимательнее и принять меры, если понадобится. — Тебе рано беспокоиться, — возразил Чарли. — Скорбь по сыну не есть признак сомнительной личности, а ровно наоборот. Да и вообще, как я посмотрю, люди тянутся к кентаврам, желают общаться… — Особенно юные барышни, — закончил за него Йен, и в голосе его послышались странные, почти ревнивые нотки. — Я готов спорить, что они начитались бульварных романчиков о любви невинных дев и могучих жеребцов, а теперь приходят на площадь, чтобы внимательнее рассмотреть, чем же кентавры, так сказать, осуществляют эту любовь, так как в книгах об этом целомудренно умалчивают. Чарли, не удержавшись, рассмеялся в голос. — И, пожалуй, я буду теперь относиться к баронету Уимборну немного теплее, чем он того заслуживает, — как ни в чем не бывало продолжил тот. — Интересно, отчего он не идет со своей ночлежкой на поклон к леди Ллойд? Она женщина сердобольная, могла бы, к примеру, собрать благотворительный бал и стрясти со знати деньги на другие такие же ночлежки. — Он не хочет делиться славой, быть может? — предложил Чарли. Он вдруг почувствовал, что начинает выдыхаться: Йен, сам того не замечая, перешел на быстрый шаг, и, чтоб поспевать за ним, приходилось почти бежать. — Или попросту глуп и не умеет распоряжаться ресурсами, — пожал плечами тот. — Чего-то подобного от него можно ожидать. Некоторое время спустя, немного попетляв среди узких темных улочек, где даже фонари светили тусклее, будто экономили газ, они вышли на Блучер-стрит. Дома здесь стояли вплотную и были неотличимы друг от друга: трехэтажные, темного кирпича, с узкими окнами в светлых рамах. Йен без раздумий прошел пару десятков шагов и взбежал на высокое крыльцо одного из них — третьего от начала, а может, четвертого; он недовольно обернулся к Чарли, подождал его и только потом постучал в дверь. Возникшая на пороге невысокая пожилая женщина взглянула на Чарли подозрительно, а на Йена с неожиданным узнаванием; Чарли, впрочем, не придал этому значения — в Бирмингеме, таком большом, казалось бы, городе, слишком многие на поверку знали друг друга. Чего уж говорить о Йене: тот, вероятно, был вхож в этот дом как похоронный распорядитель. — Доктор у себя, — сообщила женщина, кивнув подбородком в сторону лестницы. — Вы не предупреждали, что зайдете. — Я искренне прошу простить нас с другом, миссис Брукс, — коротко, но церемонно кивнул Йен. — У нас возник безотлагательный вопрос, и я не успел предупредить о визите. Надеюсь, мы не помешаем? — Он весь вечер читает книгу, — доверительно улыбнулась та, зачем-то наклонившись к нему. — Думаю, ему не повредит беседа с молодыми людьми. Она отступила в сторону, и Йен, подхватив Чарли под локоть, потянул его в темный узкий коридор — так стремительно, что тот едва успевал перебирать ногами, стараясь не споткнуться. Несколько ступеней, непривычно высоких, он все же собрал щиколотками, но, к счастью, не упал — ни сам, ни в глазах друга. Слишком быстро Йен шел по коридорам, не освещенным ни единой лампочкой и ни единой свечой, слишком уверенно нашел дверь там, где Чарли даже не успел приглядеться, и слишком громко постучал. Никто не смел вести себя так в домах клиентов, приятелей и даже близких друзей и уж точно такие манеры не были свойственны чопорному и аккуратному Йену — и с каждым мгновением Чарли становилось все более не по себе. Верно думать, в силу своего неширокого кругозора и невнимания он упускал какую-то важную деталь, связующую воедино дом старого «упыря» и поведение упыря молодого… — Дядюшка Тревор! — неожиданно громко провозгласил Йен, открыв дверь, и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь. — Прошу прощения, что я не предупредил заранее, что навещу тебя. У моего друга Чарльза, ты его знаешь, я уверен, возник к тебе один чрезвычайно неотложный вопрос. Лишь несколько секунд спустя Чарли осознал, что замер, не дыша, пока пытался осознать услышанное. Ответ, как оказалось, лежал на поверхности — и все же был полностью скрыт от его разумения. Сложно было предположить, что обидное прозвище доктора Деллинджера на деле оказалось названием вида; не легче — что случайно выбранный упырь приходился Йену родней. Тот, сколько помнил его Чарли, ни разу не заговаривал о своей семье со стороны отца, за исключением тетушки Бригитт. С другой стороны, за шутку с отрезанной рукой не получили наказания ни Йен, ни Чарли, будто их кто-то прикрывал… — Ты так рвался сюда, чтобы стоять в коридоре и моргать? — Йен обернулся к нему, и даже в неярком свете из двери, освещающем лишь половину его лица, можно было прочесть чистейшей воды укоризну. — Сейчас не то время и не то место, чтобы ставить меня в неловкое положение перед моим троюродным прадедом. Оживи обратно, я прошу тебя, и проходи. Только пару секунд спустя Чарли сумел сбросить оцепенение. После темного коридора мягкий желтый свет небольшой люстры показался ему настоящим костром — будто в него вновь вселился Эяль; впрочем, стоило пару раз моргнуть, и иллюзия пропала. На всякий случай Чарли принюхался, ища, не потянуло ли в воздухе клевером, но не ощутил ничего. Гостиная, в которую они попали, миновав крохотную, почти незаметную переднюю, обстановкой очень напоминала апартаменты самого Чарли, пусть площадью была чуть меньше и не содержала в себе ни кухни, ни рабочего кабинета. Да и беспорядка здесь не наблюдалось вовсе: книги в шкафах стояли аккуратно, корешок к корешку, а газеты лежали на столе ровной стопкой и не норовили рассыпаться. Бахрома на задернутых оливковых шторах не доставала до пола примерно на ладонь — как раз, чтобы при уборке ее не тревожили метлой. На каминной полке не было ни пыли, ни безделушек, эту пыль собирающих — лишь канделябр с тремя свечами и часы в простом деревянном футляре без резьбы. Бордовые кресла, придвинутые к камину, казались слишком уютными для такого холодного и отстраненного человека, каковым все знали доктора Деллинджера. Тот, однако, сидел в одном из них, накрыв ноги пледом и с усталым видом откинувшись на спинку; весь его облик оттого делался каким-то непривычно домашним. В глазах его читалась знакомая — фамильная, как теперь понял Чарли, — легкая скука. — Галламор, — процедил он с едва слышным вздохом. — Смею напомнить вам, что мы служим в одном здании. Какой вопрос показался вам столь безотлагательным, что вы не могли вытерпеть до утра? Неужто покойники начали подниматься не только у вас в подвале, но и в зале анатомического театра? Чарли дернул уголком рта. Будь так, как сказал Деллинджер, в ту же секунду не осталось бы сомнений в его виновности — из всех некромантов, вхожих в мортуарий, доступ в зал был лишь у него. Впрочем, сейчас в его словах не было ничего, кроме легкой издевки. — Добрый вечер, доктор Деллинджер, — он вежливо поклонился и снял кепку. — Я прошу извинить, что ворвался к вам в дом без приглашения. Я хотел побеседовать с вами кое о чем… не на службе. Тот смерил его таким многозначительным взглядом, какого обыкновенно удостаивались особо недалекие студенты. Чарли внутренне напрягся, ожидая новой порции едких подколок. — Ну же, не стойте столбом, вы ведь пришли сюда не затем, чтобы вновь сдавать мне экзамен, — вдруг сообщил Деллинджер и махнул рукой куда-то вбок. — Йен, подай своему другу стул. Если он все еще не выпалил о своем деле мне в лицо, значит, разговор предстоит долгий. С осторожным кивком Чарли опустился на предложенный стул, тяжелый, темный, с кожаным сиденьем и резной спинкой, узоры на которой начинали давить, стоило только прислониться к ним. — Я хотел побеседовать с вами о докторе Уильямсе, — начал он, выдержав еще один вопросительный взгляд. — Я ведь не ошибусь, если скажу, что именно вы донесли в полицию о том, что якобы он оживляет трупы в мортуарии? — Вы, Галламор, все так же поспешны в выводах, как и десять лет назад, — сообщил вместо ответа Деллинджер, чуть кривя в усмешке губы. — Помните, как вы рассмотрели рассеченные легкие одного из покойников и заключили, что он был проклят каким-то вашим шотландским проклятьем, отнимающим дыхание? А несчастный на деле служил на угольной шахте и курил сигареты. Так и сейчас — вы услышали где-то часть правды и впопыхах нарисовали себе полную картину. Я действительно отправил сообщение, но не в полицию, а лично офицеру-коронеру Мортону, вашему руководителю. Я не доносил на Уильямса, а лишь указал, что человек с его прошлым может быть небезгрешен и на этот раз, и порекомендовал присмотреться к нему. А уж арест — это идея самого Мортона. Это и была столь важная мысль, о которой вы хотели побеседовать? Чарли укусил себя за щеку изнутри, стараясь сохранять спокойное лицо. — Я смею предположить, уважаемый доктор Деллинджер, — начал он, — что, если бы не ваше сообщение, полиция и бюро осуществили бы более глубокое расследование и нашли настоящего виновного, а не схватились за первую предложенную фигуру. Вы, как я понимаю, в курсе о том, что доктор Уильямс практиковал некромантию в прошлом, но и вы не видите полной картины, а выводы уже сделали. В тот раз после суда его лишили магии, и теперь он не в состоянии не то что поднять покойника — даже затеплить свечу. Нет никакого резона подозревать его в новом преступлении. — Чарльз очень хочет сказать, что ты намеренно оговорил Уильямса, чтобы отвести подозрение от себя, — вдруг перебил его безразличным тоном Йен. Чарли хотел развернуться к нему, чтобы выразить праведное возмущение, но ощутил себя парализованным и приросшим к месту. Он знал о себе наверняка, что ни за что на свете не стал бы высказывать свои подозрения — или, если на то пошло, подозрения Эяля — вслух; Йену же изложить их прямым текстом не составило никакого труда. Даже тон его голоса не изменился. Деллинджер с выражением ленивого удивления приподнял брови и уставился на Чарли, не мигая; черты его лица не выражали ни неприязни, ни возмущения, но сидеть под его взглядом было исключительно неуютно. — По вашему молчанию я могу заключить, что мой дорогой племянник прав, и вы действительно так думали, но в силу природной скромности решили не сообщать об этом мне, — обманчиво мягким тоном протянул он. — Поверьте, только Йен и его странная привязанность к вам не дают мне подняться и спустить вас с лестницы. Не за дерзость, о нет — за беспощадную глупость. — Я хочу принести вам извинения, — Чарли наконец отмер и повел плечами, пытаясь сбросить неприятное ощущение оцепенения. — Я знаю, что в этой версии есть множество логических брешей, но не могу ее исключать. — Как забавно эти две сентенции уживаются в вашей некогда светлой голове, — усмехнулся Деллинджер. — Но раз уж вы сами не способны осмыслить логически собственные идеи, я вам подскажу. Объясните мне, какова моя выгода в том, чтобы оживлять мертвецов и оставлять их у вас в подвале? Зачем мне это делать? Мне еще не исполнилось и двухсот, поверьте, я пока не выжил из ума. Да и потом, зачем мне пробираться в подвал, когда у меня под рукой анатомический театр? И в чем резон поднимать тела, но не укладывать их обратно, а оставлять, так скажем, ходячие улики? — К моему глубокому сожалению, я некромант, а не прорицатель, — вежливо ответил ему Чарли, подумав пару секунд. — Только вы сами можете судить о собственных желаниях и намерениях, мне такое не под силу. — Вы? Некромант? — На сей раз Деллинджер даже не сумел сдержать негромкий смешок. — Юноша, кто сказал вам такую глупость, бюрократы из мэрии? То, что вы по какой-то насмешке судьбы обладаете даром и успели его в себе обнаружить, не делает из вас некроманта. Вы всего лишь мальчишка, который владеет сокровищем, но вместо того, чтобы обрамить его должным образом, спрятал в подвале. Думаете, я не стал указывать вашего имени в письме к Мортону из-за каких-то теплых чувств? Какая глупость. Я знаю, что вы отчаянный трус, который так боится собственных сил, что до скончания жизни не посмеет ими воспользоваться. Чарли вновь ощутил, как дергается против его воли уголок рта; казалось бы, он готов был вот-вот впасть в отчаяние от несправедливых обвинений, но вместо этого ощутил прилив злости. — Я прошу учесть, что в свою инициацию поднял разом несколько сотен крыс, — старательно проговорил он, глядя Деллинджеру в глаза. — Эту силу нельзя выпускать, чтобы она не нанесла вред. Оттого я, как вы это поименовали, и прячу ее в подвале. От людей. — Вы прячете ее от себя, Галламор, — наставительно поправил тот. — Будь в вас хоть капля амбиций, желания учиться и укротить свой дар, вы бы пришли хотя бы ко мне и попросили ученичества. А если бы тяготились даром, то нашли бы способ избавиться от него, передать другому человеку — поверьте, такие ритуалы существуют. Но вы предпочли ничего не делать. Как та птичка из притчи, что упала с неба в кучу навоза и решила остаться там, потому что тепло. Он замолчал, едва заметно улыбаясь собственным идеям, а может, растерянному выражению на лице Чарли. Его слова, напротив, все гудели в голове, повторяясь, как это часто бывало — но вместо привычной жалости и ненависти к себе они теперь порождали нечто, более напоминающее злость. На Деллинджера и его сочащиеся ядом речи; на безмолвного Йена, который вместо того, чтобы потратить две минуты на объяснения, притащил на эту встречу; на себя — за то, что дал поставить себя в столь неловкое положение и оттого был вынужден выслушивать колкости в свой адрес и лихорадочно придумывать достойный и вежливый ответ. — Я… должен поблагодарить вас за то, что вы не донесли на меня, — сказал Чарли, изобразив на лице вежливую улыбку. — И также за ваше предложение о наставничестве. Я полагаю, мне нужно также поблагодарить Провидение за то, что оно уберегло меня от ученичества у вас. Вам было бы, я думаю, весьма неприятно обучать человека, к которому вы испытываете неприязнь и жалость и который напоминает вам птичку в дерьме. — А вас это, верно думать, забавляет, раз вы так нагло усмехаетесь мне в лицо? — невозмутимо приподнял брови Деллинджер. — Эта кривая греческая маска, которую вы пытаетесь выдать за вежливость, вас не красит. Постарайтесь понять, Галламор, вы далеко не первая и не последняя подобная птичка, которую я встречал на своем пути. Поверьте, ваша порода не заслуживает чего-то сверх неприязни и жалости, пока не докажет иное. Вы и вам подобные одарены сверх меры, но вместе с талантом получили чрезвычайно нежную душу, которая всяческое усилие над собой воспринимает как удар ножом, предательство и обиду. Никакими увещеваниями вас не убедить, что только в ваших силах перебороть вашу лень, боязнь самих себя, нежелание огранить природный дар — вы считаете все эти слова оскорбительными для себя. Смотрите сами, вы уже готовы обидеться на меня, хотя я не сказал ни слова неправды. И поверьте, взгляды, подобные вашему, я видел за эту жизнь великое множество раз. Не только от юных, так сказать, некромантов, нет — ото всех. Он замолк и несколько театрально, как показалось Чарли, вздохнул. Позади скрипнула дверь, и миссис Брукс поставила на столик перед камином небольшой поднос с кофейником и небольшой изящной чашкой. Деллинджер коротко кивнул ей и продолжил, стоило ей только скрыться вновь: — Сколько раз я входил в двери анатомического театра и надеялся, что встречу там будущих гениев медицины, блестящих ученых и талантливых докторов… А на поверку они только и могли, что морщить носы, падать в обморок от демонстрации движения скелетных мышц или красть органы ради озорства. Даже в глазах своего племянника я видел больше интереса к науке, чем в глазах многих иных школяров, хотя он, и я это знаю наверняка, не желал поступать сюда вовсе. Так что… — Он вновь замолк и с чувством отпил кофе. — Чем старше я становлюсь, тем меньше благорасположения у меня остается к вашей братии. И только ваше право решать, как к этому относиться. — Возможно, вам стоит сменить место службы, если вас так угнетают школяры, — вырвалось у Чарли. — Вы думаете, эта блестящая мысль могла прийти в голову лишь вам? — с притворным удивлением усмехнулся Деллинджер. — Некоторое время назад, когда вас еще не было на этом свете, я подавал прошение о переводе в Кингс-колледж в Лондоне, когда там понадобился некромант. Уж там-то, по моему разумению, студенты горят жаждой знаний, а не жаждой скорее покинуть мортуарий. Но, к сожалению, меня успел обойти один молодой выскочка, мой же ученик. И мой многолетний опыт не стал аргументом. И мастерское владение чарами. Молодость, наглость и превосходящая мою сила оказались важнее. Чарли недоуменно сощурился. История, рассказанная вскользь и походя, показалась ему знакомой, пускай и слышал он ее впервые в жизни. Будто он уже знал, какого именно бирмингемского некроманта пригласили на службу в Лондон, но не мог припомнить имя. — Ах да, вы же знаете имя этого наглеца, — словно подслушав его мысли, продолжил Деллинджер. — Его звали Джон Уильямс. Тогда еще не доктор, он получил степень уже там… Признаться, я никогда не испытывал большего восторга, чем в тот день, когда он с позором вернулся сюда. Мне не пришлось шевелить и пальцем, чтобы призвать на его голову кары за гордыню и самонадеянность. — Прошу прощения, но в это трудно поверить, — Чарли приподнялся со своего места, не в силах разом уложить в голове все изложенное, и зацепился за первое, что сумел ухватить. — Как можно быть магически более сильным, чем один из самых могущественных некромантов Англии? Неужто Уильямс до ареста был равен Трисмегистусу? — А вот это, Галламор, уже совершенно не ваше дело, — Деллинджер вновь отпил кофе и приязненно прикрыл глаза. — Но моя великая магическая сила объясняется по большей части большим опытом, грамотным владением чарами и умелой подачей себя. Но я, как видите, и с невеликой силой процветаю… пока некоторые прозябают. Вы достаточно потешили свое любопытство? — Я пришел не затем, чтобы любопытствовать, — буквально силой возвращая себя к изначальной цели, скорее сам себе напомнил Чарли. — Я желал узнать у вас, можете ли вы, доктор Деллинджер, забрать свое донесение на Уильямса. — Зачем мне это делать? — невозмутимо переспросил тот. — Если он, как вы говорите, невинен, то полиция быстро отыщет настоящего преступника. А Уильямс не умрет, если пару месяцев проведет в Уинсон-Грин, в конце концов, это не Тауэр. Наоборот, ему будет полезно напоминание о том, куда приводят необдуманные поступки, да и его младшим преемникам, — он выразительно кивнул на Чарли, — тоже. А теперь извольте покинуть мое общество, я намерен посвятить остаток вечера отдыху. Чарли открыл и закрыл рот, но, повинуясь здравому смыслу, поднялся со стула; он высказал все заготовленные аргументы, и более крыть ему было нечем. — Я желаю вам приятного вечера, — коротко кивнул он. — Наслаждайтесь кофе. — Это какао, Галламор, — вот теперь презрение в голосе Деллинджера стало явственно слышным. — И еще: если хоть одно слово, сказанное в этой комнате, просочится за ее пределы, вы вылетите из мортуария на следующее же утро. И я, будьте покойны, позабочусь о том, чтобы ни одно коронерское бюро и ни одна больница от Абердина до Плимута не взяли вас на службу, покуда я жив. А жить я, как вы понимаете, намерен еще долго. Вам придется поступить в приживалки к моему племяннику, и это будет единственное место, где вас хоть как-то оценят. Миссис Брукс безмолвной тенью проводила их с Йеном до крыльца и закрыла за ними дверь; в замочной скважине звучно заскрежетал ключ. Едва сбежав на тротуар, в промозглую ночную темень, Чарли несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь уложить гнев, бурлящий в груди, и мысли, теснящиеся в голове. Получалось, впрочем, неважно: осознание того, что он вынес из беседы массу ненужных сведений, но не добился главной цели, разжигало злость снова и снова. Уже много лет он не ощущал подобной силы эмоций — это даже несколько пугало. Рука об руку с все еще подозрительно молчаливым Йеном они покинули Блучер-стрит и вышли прямиком в круг света от фонаря; только теперь Чарли заметил, что выражение на лице друга сделалось особенно кислым, даже каким-то тоскливым. — Ну, мы закончили вояж по твоим надобностям или заглянем еще куда-нибудь? — делано ровным тоном спросил тот. — Может, желаешь навестить своего копытного раненого дружка в ночлежке у Уимборна? — Нет, благодарю, время уже позднее, — без раздумий ответил Чарли. — Я, кажется, и так тебя измотал, на тебе лица нет. — Меня невозможно измотать, ты прекрасно это знаешь, — чопорно возразил Йен. — Но меня крайне расстроило нечто другое. Видишь ли, много лет я скрупулезно поддерживаю дружбу с тобой и даже считаю тебя своим самым близким другом. Все это время я полагал, что могу предсказать большую часть твоих действий и мыслей и потому почитал тебя за надежного человека. Но я просчитался, к моему глубокому сожалению, и ты оказался таков же, как и прочие люди. При первом удобном случае возвел поклеп на моего многоуважаемого родственника, как будто упырей и без тебя мало обвиняют во всех прегрешениях на островах. Будто если в городе что-то неладно с мертвецами, в этом обязательно замешан упырь. Ты, надо думать, и бровью бы не повел, будь он, скажем, фэйри. Если можно было предугадать, что Йен окажется с Деллинджером в родстве, то только по манере речи, отчаянно подумал Чарли. — Послушай, я разве знал, что его не просто так называют упырем, что он упырь и в самом деле?! — воскликнул он, едва поспевая за Йеном, который вновь перешел на быстрый шаг. — И что он тебе родич, я не имел ни малейшего представления! — А я, между прочим, тебе говорил, — запальчиво сообщил тот, не оборачиваясь. — На прошлом званом ужине после похорон. Я обещал показать ему ваше проклятое ожерелье. Но ты был больше занят едой и объектом своих воздыханий… Я так и не понял, в кого из близнецов ты влюблен, но это и неважно. Важно то, что ты поразительно невнимателен, как все люди. Возможно, это к лучшему. Возможно, ты в самом деле обычный не слишком умный человек, который не держит за пазухой тайных дурных мыслей и оттого стал моим добрым другом. Чарли замер на месте, не в силах найти ответ. Злость клокотала в легких, мешая дышать, и грозилась вырваться наружу отборной руганью; он мог, как оказалось, с честью выдержать нападки семьи и бывшего ментора, но поношения от ровесника и друга стали последней каплей. — Я, может быть, и глупец, — свистящим шепотом начал он, с отчаянием чувствуя, что на этот раз не удержится от крика. — Но ты, твое сиятельство Смолбрук, распоследняя куча лягушачьего дерьма из самого зловонного болота близ Бирмингема! Ты с самого начала мог сообщить в том же письме о своем родстве с Деллинджером! Ты говорил мне о своем дядюшке Треворе, да, но разве ты упоминал фамилию? Какого лишайного дьявола ты устроил этот спектакль? В качестве мести за мои подозрения? Или ради забавы? Ведь нет лучше забавы, чем смотреть на неловкости Чарльза Галламора!.. Ему казалось, что с каждым новым предложением он говорил все громче, но сдержать себя в узде уже не получалось. — Или ты решил, что, раз твои слова о моей службе меня не трогают, стоит задействовать его? Чтобы он тоже, как и вся вселенная, поведал мне, что я ничтожество без амбиций и жажды величия, позор своего рода и всей Школы? — выпалил он, не успев даже осознать, что срывается с его уст. — Если ваш род так умен, потрудитесь усвоить, что у меня нет амбиций не из трусости или лени, это просто данность! Не всем дано желать славы и величия, шли бы они в самую стремнину! Я просто желаю мирно исполнять свою службу и проводить время с близкими! Не с семьей, которой я задолжал извинений за десять лет, а теперь вдруг понадобился, и не с другом, который держит меня подле себя, потому что я туп и предсказуем, а с теми, кто мне по-настоящему близок! Остатки воздуха в легких ушли на финальный возглас, и Чарли замолк, переводя дух. Он ожидал увидеть на лице Йена расцветшее негодование и даже враждебность и где-то в глубине души страшно боялся этого; впрочем, тот, напротив, как-то странно и загадочно улыбался, и это пугало еще сильнее. — Наконец-то! — напыщенно начал Йен, подходя ближе и разглядывая Чарли будто в первый раз. — Наконец-то этот полудохлый водяной змей вспомнил, что он шотландец. Даже кровь заиграла, ты погляди. А я думал, тебя уже ничто не вырвет из твоей спячки. Сперва ты заводишь амурные дела, теперь пытаешься проявить характер. Похвально. При одной только мысли о близнецах Чарли ненароком подумал, что точно так же утихал Эяль, стоило только Равиду приблизиться; его, впрочем, некому было усмирить. — Вот только мне искренне интересно, как ты собираешься продолжать свой род, — неожиданно сменил тему Йен. — Какого бы из своих джиннов ты ни избрал объектом привязанности, родить наследника они тебе вряд ли смогут. — С чего ты взял, что мне нужен наследник? — огрызнулся Чарли, но уже тише и глуше. — Галламоры продолжатся и без меня. А я что оставлю сыну? Дохлого голубя и пару темномагических книг? — Свой дар, — невозмутимо заметил Йен. — Вот уж чего я не намерен передавать никому! — Чарли вновь едва слышал самого себя. — Взгляни хоть на Уильямса — даже теперь, когда его лишили магии, он до сих пор страдает от последствий! Его вот-вот повесят, не приведи Господь! — Не все так страшно, — донесся до него, как сквозь воду, голос Йена. — Полиция найдет настоящего виновного и отпустит твоего коллегу. — Вот в этом я очень сомневаюсь, — рявкнул в ответ Чарли. — Если бы Мортон хотел найти некроманта, а не обвинить Уильямса, он бы расследовал дело всерьез! Он мог бы отдать приказ найти первые два трупа, снять с них остаточные темномагические следы — да, я этого не могу, но можно было бы пригласить господина Траоре, в конце концов, или даже твоего родича, если Мортон страшится, что слухи дойдут до руководства! По этому следу можно доказать, что не Уильямс поднял покойников, да черт возьми, это же очевидно! Это даже проще, чем доказать, что я не осел! «В золотой попоне», — пронеслись в голове слова Эяля, и Чарли вновь ощутил, как гнев на несколько капель истаял. — Осел ты и есть, — кивнул меж тем Йен. — Зачем ты объясняешь это мне? Мое дело — закапывать трупы богатых горожан, а не вынимать из земли бедняков. Нет, если ты пожелаешь, я, конечно, могу тебе поспособствовать… — В самом деле? — от неожиданного обещания Чарли застыл на месте, неловко взмахнув руками. — Ты можешь помочь найти те два трупа? — Если тебе так хочется перерывать городское кладбище для бездомных, я дам тебе лопату, так и быть, и прослежу, чтобы тебя не забрали в соседнюю с Уильямсом камеру за хулиганство и разграбление могил, — невозмутимо продолжил Йен. — Думаю, само зрелище, как ты роешься в земле, меня искренне порадует. А вот с расследованием тебе нужно обращаться не ко мне, а в свое родное бюро. Это их заботы. Чарли сник. В самом деле, сейчас было не то время и место, чтобы обсуждать расследование; он опять показал себя глупцом. — Идем отсюда, — Йен потянул его за локоть. — Если ты продолжишь во всю глотку орать с таким ярким шотландским выговором, горожане подумают, что ты затеял восстание, и примутся выливать на тебя помои. Тебе, может быть, и не страшно, а я только недавно приобрел это пальто и не желаю осквернять его даже близостью миазмов. Еще некоторое время они прошли в молчании. Йен, более не демонстрируя обиды, шагал медленно, чтобы Чарли мог за ним поспевать; тот был безмолвно благодарен — вспышка гнева вытянула из него силы, а новые никак не желали накапливаться, будто именно здесь, под центром города, костей давно умерших было меньше всего. На ровный шаг, впрочем, у него хватало сил — как и на попытки не рухнуть вновь в бездну из самобичевания и расстройства. Когда они проходили мимо площади Чемберлена, Йен взглянул в ее сторону, затем на Чарли, будто намекая, что они могут еще передумать и вернуться к Малику. Впрочем, Чарли не собирался беспокоить того: в позднее время он уже наверняка спал, давая отдых поврежденному копыту. Йен же, будто вспомнив о чем-то, сунул руку во внутренний карман пальто. — Я полагаю, ты встретишься с многоуважаемым Равидом раньше, чем я, — начал он. — Сперва я полагал, что ты не откажешься сопроводить меня до его лавки, но затем подумал, что в такое позднее время вернее застать его дома. Так вот, если застанешь, будь любезен передать ему вот это… — Он вытащил узкий конверт без подписей. — И вот это, — следом в руки Чарли перекочевал небольшой, но увесистый холщовый мешочек, внутри которого перекатывалось нечто круглое и гладкое. — На словах скажи, что я желал бы иметь с ним встречу делового толка, которая, как я надеюсь, принесет удовлетворение нам обоим. Думаю, мне не нужно запрещать тебе заглядывать в мешок, ты и сам нелюбопытен настолько, что не подумаешь об этом. — Ты мог бы и менее обидными словами сказать, чтобы я не демонстрировал твой жемчуг случайным прохожим, — хмуро заметил Чарли, пряча мешочек в карман вместе с письмом. — А еще ты очень умен, и я это ценю, — беззастенчиво противореча собственным словам, оброненным ранее этим же вечером, заметил Йен. — И твой ум не даст тебе обижаться на мои правдивые слова. — Может быть, даст. И тогда тебе придется самому передавать жемчуг Равиду. — Ну полно тебе, Чарльз, — отмахнулся Йен. — Тебе одолеть два этажа по лестнице будет быстрее и проще, чем мне делать крюк до лавки. А мне очень важно, чтобы этот мешок попал в нужные руки. Моя дорогая Рифф своими «косточками от ракушек» открыла просто бесценную жилу, а я скорее съем собственную тетку, чем отдам эту жилу в руки Гильдии, когда у меня есть свой, почти родной ювелир, зарекомендовавший себя. — Знаешь, я ценю твою манеру изящно изъясняться, — вздохнул Чарли, — но иногда гораздо проще и полезнее просто сказать «пожалуйста». — Зачем? — непритворно удивился Йен. — Ты ведь и так понял, что именно это я и имел в виду. Чарли подавил желание закатить глаза. Впрочем, на друга он уже не сердился — попросту не мог с той самой секунды, как тот обронил заметку про два этажа. Вполне вероятно, Чарли и не нужно было никуда подниматься. Еще утром он подтвердил изустно, что и дальше желает видеть Равида и Эяля у себя, в своем доме и своей постели, и вручил Равиду ключ от дверей — и теперь они могли уже ждать его в спальне, обнявшись и задремав, точно как на рассвете. Картина эта весьма живо встала перед глазами Чарли, наполнила душу теплом и усмирила остатки неприятных чувств внутри; губы сами собой расплылись в улыбке. — Я полагаю, это означает, что ты согласен выполнить мою небольшую просьбу, — самодовольным тоном заключил Йен и, словно более ничего его не держало, оглянулся в поисках свободного экипажа. Остаток пути до доходного дома Чарли проделал в одиночестве. Он еще несколько раз прокрутил в голове события вечера и обретенные знания, стараясь вычленить крупицы информации из неисчислимых масс эмоций, собственных и чужих. Получалось с трудом; верно думать, именно поэтому дельных сведений набиралось едва ли с горстку. Раз за разом слабый, безвольный рассудок норовил ускользнуть и закутаться в привычное тоскливое безразличие, но отчего-то теперь Чарли не мог дать этому свершиться. Он вновь и вновь вспоминал Равида и Эяля, которые ждали его, которые почти самовольно захватили его душу, жизнь и постель, и улыбался сам себе — это было гораздо важнее всех обид и горестей. Близнецы в самом деле ждали его в спальне — и не дождались; Чарли с бесконечным теплом, какого не ожидал сам от себя, взглянул на них, крепко обнявшихся, в окружении еще большего числа подушек, чем утром, и долго не мог оторвать глаз. В это долгое мгновение все остальное казалось мелочным и неважным — и дела неожиданно давшей о себе знать семьи, и ленивые нападки Деллинджера, и даже заботы об Уильямсе; лишь непривычно огромное, всеохватное чувство влюбленности занимало ум и сердце. После умывания сон не шел, и Чарли вместо того, чтобы забраться в постель, подошел к окну. Он намеревался уже прикрыть глаза и провалиться в одно из воспоминаний Эяля, с полетом над Шотландией или холодным морем, чтобы выкинуть из головы навевающие беспокойство мысли, подселенные туда Деллинджером — но, к вящему своему удивлению, осознал, что мысли вовсе его не беспокоят. Доктор Деллинджер мог тысячу раз называть его трусом, неучем и существом без амбиций — но всего несколько фраз о гордыне и наглости Уильямса яснее ясного говорили, что ровно с той же неприязнью был бы встречен и Чарли, будь у него те самые амбиции, отсутствием которых его так попрекали. Старому упырю — во всех смыслах — не нужно было помогать ученикам взлететь из кучки дерьма; он желал быть наставником, лишь чтобы кто-то безоглядно уважал его и следовал за его указующим перстом. Быть может, таким нехитрым способом он умащивал и тешил самолюбие — тем, что ему подчинялись люди, превосходящие его по силе. Ни с какой стороны подобное нельзя было счесть добродетелью; это разом лишало его слова силы убеждения — и способности наносить обиду. — Отчего это некромант не желает прийти в нашу постель, которую я так щедро украсил шелками и парчой? — Эяль бесшумно вырос позади него, провел рукой по спине и уложил подбородок на плечо. — Ты узнал, что хотел, у беззаконного чернокнижника? — И да, и нет, — просто ответил Чарли. С другого бока к нему подступил Равид, прижался всем телом, не говоря ни слова. — Я не могу доказать или опровергнуть, приложил ли Деллинджер к этому руку. Я знаю, что он не станет отзывать донесение. Я знаю, что никто, кроме меня, не поможет доктору Уильямсу. Знаю, как ему помочь, и знаю, что офицер-коронер Мортон не станет этого делать… — Он замолк и зевнул, согретый с обоих боков. — Значит, вы все же не зря нанесли этот визит, — шепнул ему Равид. — Идемте в постель. Вам нужен отдых, Чарли. — Да, — кивнул он и уже хотел было послушно проследовать за братьями, но неожиданная ребяческая мысль, родившаяся в голове, не дала этого сделать. — Ступайте, я буду через минуту. Он открыл окно и, высунув голову наружу, взглянул на мертвого голубя, что все еще сиротливо покоился на внешнем подоконнике, будто даже самые смелые брауни не отваживались смахнуть его вниз. Он лежал здесь всю зиму и основательно примерз; впрочем, Чарли не видел в этом проблемы. Он сосредоточился, глубоко вдохнул… …и позвал. По слипшимся перьям, более напоминающим иглы, прошла волна. Голубь медленно шевельнул застывшей головой и раскрыл помутневшие оранжевые глаза, с краев затянутые белесым; следом дернулось его правое крыло. Чарли позвал еще раз. Голубь, без видимых усилий отлепив обледенелые лапки от подоконника и встряхнувшись, снялся с места и через пару мгновений растворился в темноте меж домов.

***

На полмили окрест коронерского бюро Чарли мог навскидку назвать с дюжину разнообразных пабов, от самых дешевых, что прятались в подвалах и подозрительно щурились на улицу маленькими окошками у самого тротуара, до крупных, светлых, облюбованных множеством людей. В каком из них мог коротать вечера коронер Сэмюэлс, предугадать было невозможно, и оттого Чарли пошел наугад, начав с самого ближнего заведения, нашедшего приют буквально в соседнем же доме. Он аккуратно обходил ирландские пивнушки — туда Сэмюэлс, англичанин до мозга костей, вряд ли заглядывал, — и шел по спирали, уповая на удачу. Могло статься, что тот вовсе не пошел в этот вечер пить, или уже ушел домой, пока Чарли оканчивал смену, или пробавлялся дешевым вином у уличных продавцов, каковых вокруг имелось в избытке. Удача не подвела, и Сэмюэлс обнаружился в пятом по счету пабе, тихом и неприметном, совсем как тот, в котором несколько раз Чарли бывал с Муром. Он коротал вечер в дальнем углу в компании двух кружек, порожней и полной пива, и чашки с зажаренными шкварками. Лицо его было исполнено обычного чуть мрачного спокойствия, но глаза поблескивали; казалось, еще немного хмельного напитка — и он станет достаточно благодушен для беседы, а то и для совместной работы. — Меньше всего я ожидал встретить здесь вас, Чарльз, — он улыбнулся, слабо и немного неуверенно, будто давно не делал этого, и, приподнявшись со своего табурета, протянул руку для пожатия. — Я полагал, вы живете далеко отсюда. — Вы полагали правильно, уважаемый господин коронер, — Чарли, церемонно кивнув и протянув ладонь в ответ, присел на табурет напротив. — Прошу, не нужно этих церемонностей, сколько мы знакомы, пять лет? Семь? — махнул рукой Сэмюэлс. — Вы смело можете звать меня Гилбертом. Что будете брать? Шотландский обед из семи блюд? Чарли скупо улыбнулся и заказал себе пива. Полноценный «обед», коим по всей стране в шутку называли одну порцию пива и шесть скотча, он, может, и потянул бы, но с серьезным ущербом для самочувствия; впрочем, сейчас ему как никогда был нужен ясный рассудок. — Я искал вас, Гилберт, — ответил он на невысказанный вопрос, выловив из подставленной чашки несколько шкварок. Они оказались зажаренными до хруста и очень солеными — ровно такие же готовили на родине. — Как удобно. Я тоже хотел искать вас, — поделился тот. — Вы ведь помните о расследовании по делу Фитцпатрика? Вас вскоре позовут для дачи показаний. Не пропустите письмо с вызовом. Некоторые имеют глупость сжигать их вместе с другими бумагами, не читая. Господина Фитцпатрика, жертву собственного чревоугодия и злокозненной родни, Чарли помнил прекрасно, как и все прочее, что случилось в тот день, когда он впервые увиделся с Эялем, — а вот манеры сжигать корреспонденцию, не читая, за собой не помнил. — Я обязательно явлюсь, будьте покойны, — уверил он. — Я рад, что расследование его гибели продвигается так быстро, но… Я здесь не за этим. Мне хотелось побеседовать с вами вне стен бюро или мортуария о другом деле. — Он оглянулся, замявшись, убедился, что никто из ближайших соседей не обращает на них внимания, и лишь затем окончил предложение: — О беспокойниках. Улыбка, едва-едва появившаяся на лице Сэмюэлса, поблекла и пропала. Он отвел глаза и какое-то время просто молчал, раздувая ноздри, затем махнул рукой подавальщице и заказал виски. — Если бы я не знал, что вам это дело грозит теми же карами, что и мне, я бы засветил вам в лицо прямо сейчас без всякого стыда, — проскрипел он, тряхнув головой, и отправил в рот целую пригоршню шкварок. — Из-за ваших чертовых беспокойников, гореть им в самом жарком адском пламени, меня едва не вышвырнули со службы, если хотите знать. Благодарю покорно, что не приписали сокрытие улик, а то я сидел бы сейчас не здесь, а в Уинсон-Грин по соседству с Уильямсом, будь он тоже неладен. А я поклясться готов, что не видел ни одного вашего отчета о том, что с трупами что-то неладно! — Прошу, не кричите, я верю вам, — попытался успокоить его Чарли. — Мортон и мне грозился тем же. Однако смею напомнить, что в тот же день, когда я исследовал внутренности господина Фитцпатрика, мы беседовали о первом восставшем трупе, и вы обещали отыскать утерянный отчет. К его удивлению, на лице Сэмюэлса отразился неподдельный шок, перемешанный с недоверием. Несколько долгих секунд он смотрел на Чарли, не моргая, затем тряхнул головой: — Что… Что вы только что сказали? — Мы имели беседу о первом восставшем покойнике, — терпеливо повторил Чарли. — Вы обещали найти утерянный отчет. Я предложил восстановить его по копии из архива. — Ничего не понимаю, — Сэмюэлс вновь по-собачьи потряс головой. Как по волшебству, стакан перед ним вновь наполнился, хотя непонятно было, когда он успел опустеть до того. — Я клянусь вам вот здесь и сейчас, что в то утро мы говорили лишь о Фитцпатрике! Я ясно помню, что вы были сердиты, что я забыл у вас свою шляпу, что в приемной вас ждала барышня в тюрбане, но на этом все! Теперь уже Чарли озадаченно покачал головой. Память Сэмюэлса была до странности избирательна, и такое нельзя было объяснить чрезмерной любовью к скотчу или органическим поражением мозга в силу возраста или болезней. В груди заворочалось нехорошее, тревожное подозрение, что здесь не обошлось без чар; Чарли даже прищурился, чтобы взглянуть, не потревожена ли аура Сэмюэлса чем-то чужеродным — но не увидел ничего странного. Обычная, ничем не выделяющаяся из прочих блеклая аура; для человека выпивающего недосыпающего — даже вполне хорошая. — Я, может, мало смыслю по магической части, но сдается мне, что кто-то из вашей братии порылся в моей голове, — словно прочитав его мысли, заявил вдруг тот. — Может, даже сам Уильямс. — Я не думаю, что это возможно, — возразил Чарли. Он осознал, что уже несколько минут водит пальцами по бокам кружки, так и не притронувшись к ее содержимому — но пить не хотелось, несмотря на соленые шкварки. — Почему невозможно? — вскинул голову Сэмюэлс. — Ведь это логично. Тот, кто поднимает трупы, вряд ли пожелает, чтобы кто-то об этом знал. А Мортон говорит о суде над Уильямсом как о решенном деле, мол, на третьем беспокойнике нашелся отпечаток его ауры, преступление доказано. Эти слова, даже переданные чужими устами, показались такой бесстыжей и наглой полуправдой, что Чарли сперва не поверил в услышанное; затем, поморгав, последовал примеру Сэмюэлса и пригубил пиво, кислое и совсем не хмельное. — Поверить не могу, — повторил он уже вслух. — Я боюсь, что скажу ужасное, но Мортон лишился рассудка со своими обвинениями к Уильямсу. Никто в здравом уме не станет доказывать магическое преступление простым отпечатком ауры, когда нужно искать именно магический след! — Так ведь это одно и то же, — недоуменно приподнял брови Сэмюэлс. — Нет… и да, но все сложнее, — Чарли неловко взмахнул руками в воздухе, словно это могло помочь сформулировать, и озадаченно запустил пальцы в волосы. — Я попробую объяснить. Аура есть у каждого живого существа, магического или нет, у меня и у вас в равной степени, и мы оставляем ее отпечатки на всем, к чему прикасаемся. Вы наслышаны, я думаю, о трудах Вучетича об отпечатках пальцев? То же самое и с отпечатками ауры. Если взять линзу Доллонда и пройти с нею по мортуарию, вы увидите следы доктора Уильямса повсюду, ведь он ходил по полу, сидел за столом, записывал отчеты пером, пил чай и производил аутопсии. Разумеется, отпечаток был и на трупе, ведь его осматривал именно Уильямс! Да и мои следы есть везде - на фартуке, скальпелях, посуде, на любой вещи, к которой я прикасался! А магия — это… как огнестрельное оружие. Если выстрелить из пистолета, то в жертве мы найдем пулю, а у стрелка — следы пороха на руках и одежде. Может, даже синяк от приклада, если стреляли, так сказать, из ружья. Далеко не всегда магический след совпадает с отпечатками ауры, и его ищут при помощи более сложных ритуалов. Ведь чтобы найти, кто стрелял в этого человека, прежде ищут оружие, из которого пущена пуля. И по-доброму Мортону нужно раскопать все три трупа, нанять мага, чтобы провел ритуал, и тот уже скажет точно, есть ли на них магический след Уильямса. Но я и без промедления могу сказать, что его нет и не было, потому что у Уильямса отняли магию по приговору суда! — Лучше бы мы вправду говорили о пулях и отпечатках пальцев, — крякнул Сэмюэлс, чуть помолчав. — Вы уж простите, но я даже с простыми примерами не всегда сразу улавливаю, о чем вы. Этак после всей вашей речи можно подумать, что Мортон намеренно желает возложить всю вину на Уильямса и потому не желает проделать правильных ритуалов. — Именно эта мысль и терзает меня, — вздохнул Чарли, вновь обхватив руками кружку. — Мне очень не хочется в это верить. Я всегда полагал, что Мортон честен, что всякое преступление расследует по справедливости. А теперь… — не договорив, он опустил голову. — Именно потому я опасаюсь идти к нему, чтобы сообщить, скажем, о том, что вашу память кто-то зачаровал. — Да он и не поверит, — добавил Сэмюэлс, погрустнев. — Решит, что мы пытаемся выгородить друг друга или же оклеветать, а Уильямса защитить… — Но если мы ничего не сделаем, то Уильямса повесят за чужие грехи, — напомнил Чарли и сам скривился от осознания всей горести, что крылась за его словами. — Мы? А что мы можем сделать, если над нами висит тот же меч? — Сэмюэлс взглянул на него с откровенной тоской. — Отыскать трупы. Прочесть магический след. Доказать, что Уильямс не оживлял покойников, — начал перечислять Чарли. — Я бы занялся этим один, но мне нужно разузнать через городское похоронное бюро, в каких могилах захоронили наших беспокойников. Оттого я и пришел к вам за помощью. Поверьте, мне не нужно будет откапывать гробы, некромантия оставляет такой сильный след, что он проявится даже сквозь землю. Это сыграет в защиту Уильямса… — Или в пользу того, что нас с вами нужно запереть рядом с ним за самоуправство, а вас — еще и за незаконную черную магию! — перебил Сэмюэлс. — Если Мортон и в самом деле намеренно повесил вину на безвинного, ему ничего не будет стоить разделить ее на троих. И у вас, может, и есть в запасе богатая родня или влиятельные друзья, которые вытащат вас, то мне моя свобода и служба дороже. Я хочу подкопить денег и жениться, в конце-то концов! Чарли замолк, озадаченно глядя на него и укладывая услышанное в голове. Он был рад уже тому, что Сэмюэлс не прогнал его сразу, а задумался о невиновности Уильямса; однако резкий отказ помогать печалил. — Я прошу простить меня, — сказал он и в знак примирения придвинул чашку со шкварками ближе к Сэмюэлсу. — Я попросил слишком многого. Но вы можете поделиться со мной хотя бы малой толикой сведений, если я спрошу? — Нет, нет и еще раз нет, — упрямо покачал головой тот. — Уж простите, Чарльз, но своя рубашка к телу ближе. — Понимаю, — Чарли кивнул, стараясь скрыть огорчение, и попробовал в последний раз: — Но вы хотя бы не выдадите меня, если я стану действовать один? — Да действуйте, господь с вами, — обреченно отмахнулся Сэмюэлс. — Вам же потом и отвечать. Помогать не стану, но и препятствовать тоже не буду. Считайте, что я забуду об этой нашей беседе, как только мы расстанемся. Может, и вправду забудет, подумал Чарли. Разговор шел о беспокойниках — если все еще действовали чары, которые заставляли Сэмюэлса забывать связанные с ними беседы и терять бумаги, то они повлияют и теперь. Из паба он уходил с некоторой растерянностью. Он не испытывал горечи, к своему удивлению, будто заранее ожидал, сам того не зная, что Сэмюэлс откажется участвовать в его авантюре. Однако могилы на городском кладбище были его единственной зацепкой, без которой Чарли остался в абсолютной пустоте и с полным непониманием, как поступить дальше. Всю дорогу до дома он пребывал в раздумьях, неспешных, но таких глубоких, что едва не забыл об ужине. В какой-то момент в голову даже закралась робкая хулиганская мысль, что, оживи в мортуарии еще один мертвец, Чарли встретил бы его с превеликой радостью. Это разом сняло бы обвинения с доктора Уильямса и дало возможность отыскать магический след. Но здравый рассудок быстро взял верх: вернее всего было думать, что новый беспокойник возведет подозрение на самого Чарли и ничего более. Да и взяться такому «подарку» было неоткуда: если о предыдущих случаях знали уже и полиция, и бюро, то настоящий преступник просто обязан был затаиться. Где похоронили беспокойников, знал и приходской совет, но как подступиться к его архивам, Чарли также не представлял. Йен, возможно, сумел бы, но идти к нему со второй просьбой подряд было бы неловко. Обращение к другим коронерам грозило разоблачением; прочих общественных связей, которыми так похвалялся Гэри, у Чарли не имелось. Вконец отчаявшись, он уже подумал было упросить Эяля проникнуть в здание совета тайком и выкрасть нужные бумаги; однако и это грозило разбирательством им самим — а подставлять под суд прекрасного марида, даже не легализованного еще в Британии, а вместе с ним и его брата, нельзя было ни при каких обстоятельствах. Доходный дом встретил Чарли горящими теплым желтым светом окнами. Большая часть из них никоим образом не вызывала интерес — однако те два на втором этаже, что принадлежали кабинету Мура, вдруг вспыхнули перед внутренним взором чересчур ярко, и от удивления собственной глупости Чарли даже едва не выронил изо рта корку от сандвича. Решение все это время было совсем рядом — и решение абсолютно законное. Окрыленный идеей, он стремглав взлетел на крыльцо и лишь перед самой дверью опомнился: даже в приподнятом настроении перемещаться бегом было делом неприличным, а минута промедления не делала погоды. Подобравшись, он степенным шагом преодолел холл, по пути пожелав доброго вечера госпоже Либби и паре знакомых соседей, и поднялся на два пролета по лестнице. На верхней ступеньке он замер и возблагодарил себя за благоразумие: если бы он бездумно бежал, то не заметил бы чуть выше мелькнувшие темные юбки и сполох огненной ауры. — Добрый вечер, мой прекрасный друг! — позвал он, взбежав на площадку, и приветственно взмахнул рукой. Ноги едва не понесли его дальше, чтобы поприветствовать Равида еще и объятиями, и пришлось одергивать себя едва ли не силой; влюбленность решительно не шла на пользу здравому рассудку. — Чарли! — Тот обернулся, и все лицо его осветилось радостной улыбкой. — Я как раз направлялся к вам. Сегодня я наконец нашел время, чтобы изготовить… — Он помедлил и оглянулся. — Амулет, о котором мы с вами договаривались. Вы знаете, для кого. — Это просто замечательно! — ответил Чарли и улыбнулся в ответ. — Я намеревался заглянуть к господину Муру, чтобы узнать, как продвигается одно дело, а затем приду к вам, вы не возражаете, мой хороший? — Я согласен, — кивнул Равид. — В таком случае я буду у себя, — он кивнул подбородком вверх, и нетрудно было догадаться, что он имел в виду свою комнатку на пятом этаже. — Прекрасно! Я навещу вас совсем скоро. — Чарли проводил его глазами и лишь затем, окрыленный теперь вдобавок приятной встречей, направился к апартаментам Мура. Едва он постучал, как с другой стороны двери, в передней, раздался цокот. Чарли вслушался с некоторым недоумением: копыта обычно ударяли по полу с другим звуком. Впрочем, он даже не успел встревожиться: ответ на загадку уже через мгновение открыл дверь и со знакомым недовольным видом уставился на него. — Дэнни? — от удивления Чарли даже забыл о манерах и полагающихся приветствиях. — Вы… — Ну, я, — проворчал тот, распушив и сложив перья. На секунду Чарли вновь показалось, что между маховыми, длинными и пепельно-серыми, мелькнула благородная темная синева. — А ты Галламор, я все еще помню. Тебя как объявить? — Прошу прощения? Только теперь Чарли заметил, что вместо суконного мундира без рукавов Дэнни теперь был одет в знакомую жилетку из тартана МакТаггартов — а значит, был здесь не по почтовой службе. Но ремарку про объявление это не объясняло. — Чего тебе непонятно? — пробурчал Дэнни, глядя исподлобья. — Что сказать Муру? Ты пришел к нему по делу, занять денег, пригласить на выпивку? — По делу, — даже не успев опомниться, выпалил в ответ Чарли. — Ночью. По делу, — покивал тот. — В следующий раз посылай сперва записку, чтобы уговориться о времени. — Дэниел! Кого вы держите в передней на этот раз? — прервал его голос Мура, донесшийся из глубины апартаментов. — Право, я нанял вас секретарем, а не цербером! — А что еще делать, если вы совсем их тут распустили? — Дэнни резко расправил крыло и переступил с ноги на ногу; казалось, ему было все менее комфортно смотреть снизу вверх и хотелось взлететь на какую-нибудь возвышенность, как он делал ранее. — Мы уже говорили, что делать, — теперь Мур показался уже лично, по обыкновению аккуратно причесанный, в бархатной длинной жилетке поверх старомодной рубашки с буфами на рукавах. — Сообщать мне, чтобы я решил, принять или отправить восвояси. Добрый вечер, Чарльз! Прошу простить нам эту небольшую заминку. Мы еще не успели сработаться с Дэниелом. Проходите, прошу вас. Согнувшись почти пополам, Чарли проскользнул под крылом Дэнни в переднюю; тот от столь возмутительного поведения громко выругался на родном языке, но, к счастью, ничего не предпринял. — Значит, позволить себе нанять секретаря вы можете, — пробормотал он, пушась и отряхиваясь, — а позволить секретарю заниматься делом — нет? Распустили своих клиентов... Вот попомните, скоро они будут лезть к вам в окна по ночам! — Дэниел, — повторил с укоризной Мур, склонив голову. — Я могу сделать для Чарльза исключение, поскольку он мой друг и сосед. — Я ради ваших друзей и соседей не буду сидеть здесь до ночи! — сообщил тот. — Даже ради этого. Вот поверьте, сначала к вам полезет он, затем его индусы и прочие дружки… А меня жена ждет! Чарли внутренне содрогнулся: он был более чем уверен, чем именно был занят Шахри в отсутствие супруга. Любовную переписку нужно было обрывать как можно скорее, и возвращение Дэнни домой могло этому способствовать наилучшим образом. — Джордж, я прошу, не задерживайте Дэнни ради меня, — попросил он. — Его супруга восстанавливается после травмы крыла, и дома он нужнее, чем здесь. Дэнни, передайте Шахри мои наилучшие пожелания. Услышав эти слова, тот так выразительно и яростно взглянул на него, что Чарли ощутил, как неуютно засосало под ложечкой, будто это он сам, а не дедушка, сочинял для Шахри любовные эпистолы. Впрочем, за взглядом не последовало ни отповеди, ни замаха когтями. — В самом деле, моя вина, — вежливо кивнул Мур. — Дэниел, я буду ожидать вас завтра, а сейчас можете быть свободны. Он едва успел договорить: Дэнни, не утрудившись даже попрощаться, упорхнул мимо него в кабинет. Стукнула оконная рама, и следом захлопали в воздухе крылья — все тише и тише. Некоторое время они с Муром помолчали, неловко замерев друг напротив друга; наконец, не выдержав неуютной паузы, Чарли протянул руку для пожатия. — Я шел к вам узнать, как продвигается дело доктора Уильямса и какую сумму заплатить вам дальше, но наш общий знакомый совершенно сбил меня с толку, — сказал он. — Теперь меня снедает любопытство, как именно он попал к вам в секретари. Я могу попросить у вас поделиться этой, несомненно, выдающейся историей? Мур жестом пригласил его в кабинет, а сам прошел к открытому окну. — Смею вас уверить, здесь нет ничего выдающегося, — ответил он. — Мне срочно требовался человек, который за умеренную плату помог бы составить письмо на французском языке. Я знаю, что почтальоны порой многое знают об адресантах и адресатах, и потому спросил Дэниела, нет ли среди его знакомых переводчиков. Он ответил, что ему проще и быстрее перевести самому, особенно за деньги. Мы разговорились, и я был поражен. Скажи мне кто-нибудь, что этот невоспитанный грубиян говорит на пяти языках, с легкостью считает в уме и запоминает значительные объемы информации, я бы не поверил. Но затем, как только увидел все своими глазами, тотчас же позвал его на должность секретаря. В городе полно сиринов, и почта не обеднеет. — Когда-то он назвал мадам Беатриче «мадам де Бомон», — припомнил Чарли, наморщив лоб. — Не думаю, что в этом городе наберется сотня людей, кто хотя бы знает это имя, а уж к месту употребить… Честно говоря, я поражен, как он до этого служил всего лишь почтальоном. — Вы не хуже меня знаете, что иммигрантам, особенно если они не люди, сложно устроиться на достойную службу. Это касается не только кентавров, — пожал плечами Мур. Он сел в кресло напротив Чарли, изящно сдвинув ноги в новых поножах из серой шерсти, и сложил на коленях руки. — Итак, вы хотели узнать об Уильямсе? Чарли кивнул, весь обратившись в слух. — Я скажу вам сразу, что не собираюсь обнадеживать, — мягкий голос Мура в ту же секунду посуровел. — Мне удалось встретиться с ним, хоть это и стоило некоторого труда. Ваш друг совершенно подавлен и не идет на разговор ни со мной, ни с инспектором. К сожалению, это будут трактовать не в его пользу. Мне сообщили, что на теле одной из жертв обнаружили следы его ауры, и это также будут ставить ему в вину. — Я уже наслышан об этой чуши, — Чарли дернул уголком рта. — Пригласите сведущего мага, на которого офицер-коронер Мортон не сумеет повлиять, и вы получите тот же ответ: это не доказательство, а раздутый пузырь болотного газа. — Я приму это к сведению, благодарю. — Мур поднялся, переместился к рабочему столу и сделал несколько карандашных пометок. — Я отправил официальное письмо в Лондон и запросил копию приговора по прошлому делу. Это, к сожалению, может затянуться. Графу Бланшару в Париж я также написал, но от его свидетельства вряд ли будет толк. На этом пока все. Не так много, к сожалению. — Вы уже сделали больше, чем кто-либо, — благодарно улыбнулся Чарли. — Если позволите еще один дилетантский совет, то я порекомендовал бы разыскать могилы первых оживленных трупов и провести над ними ритуал поиска магического следа. Так у нас будут самые убедительные доказательства невиновности. Если вы сможете добыть информацию из приходского совета, то я самолично проведу этот ритуал! — Что? — Мур обернулся, чуть побледневший. — Я благодарен вам за предложение, но намерен отказаться. Все мои действия должны быть кристально прозрачны, чтобы у стороны обвинения не нашлось лазейки. А вы предлагаете незаконное колдовство! Вас, упаси небеса, арестуют вслед за вашим другом, а меня отстранят, и я не смогу помочь ни вам, ни ему. Я искренне прошу вас, и думать об этом не смейте! Он говорил прежним спокойным голосом, но чем дальше, тем яснее в нем прорезывались железные нотки, и под конец речи Чарли вновь сник. Он мог сколь угодно долго спорить с Муром в своей голове, но высказывать вслух ничего не мог: в адвокатских делах он был полнейшим профаном. — Я прошу прощения, — пробормотал он. — Сколько я буду вам должен? — Я проведу подсчеты и пришлю вам письмо, — неуловимо смягчился Мур. — Не извольте беспокоиться. И прошу вас, молю — не светите в этом деле свое и без того заметное лицо без излишней необходимости. Остаться на свободе — в ваших интересах. «И в интересах вашего кошелька», — невесело усмехнулся про себя Чарли. В другой день он остался бы у Мура еще ненадолго ради чая и не обремененной глубокими смыслами светской беседы — или, что вероятнее, ради новых рассказов о прекрасной и неприступной мисс Дите; однако сейчас наверху его ждал Равид, чья компания казалась дороже и ценнее любого дружеского общения. Оттого он несколько скомкано попрощался и отбыл, вновь прикладывая все силы, чтоб не бежать на пятый этаж со всех ног. Постучав в заветную дверь, он с замиранием сердца прождал пару невыносимо долгих секунд, прежде чем Равид открыл дверь, а затем в один шаг преодолел разделяющее их пространство. Он весь обратился во взор, вновь, словно впервые, любуясь волшебными и строгими чертами, блеском глаз и легкой улыбкой — и потому далеко не сразу узрел, что интерьер вокруг разительно переменился с того дня, когда он заглядывал сюда в прошлый раз. Чарли помнил эту комнату скромной и аскетической, и оттого краски, расцветившие ее теперь, показались ему особенно яркими. Дальний угол, занятый зачарованным ковром и подушками, был теперь отгорожен расшитой занавесью, из-за которой виднелись неровные стопки книг; место у окна рядом со сдвинутыми креслами занимали высокие полки, сплошь заставленные шкатулками, вазами разной формы и высоты, мешками и чашами. В том кресле, которое Чарли помнил пыльным и забытым, невесомой горой высились золотистые и голубые шелка, из-под которых выглядывали концы сияющих поясов и цепочек. Разнообразные ящички и сосуды громоздились теперь и на комоде, и подле него, а кровать была на добрую половину занята еще одной горой тканей, на сей раз более плотных и темных. Вероятно, Чарли замер слишком надолго, ошарашенный увиденным — Равид проследил за его взглядом и жарко покраснел. — Я… прошу меня извинить за этот хаос, — сказал он, махнув рукой в сторону. — Это… — Не склад краденого, надеюсь? — попытался пошутить Чарли, и Равид свел брови: — Я готов вам поклясться, что за эти вещи я честно заплатил! — Затем румянец его стал гуще, и он, кивнув сам себе, добавил: — Как минимум за все то, что я купил здесь, в Бирмингеме. Насчет остального моя уверенность не так сильна. Чарли лишь улыбнулся шире. Не совсем человеческая беспринципность столь причудливо сплеталась в манерах Равида с благоприобретенной моралью, что оставалось лишь диву даваться. — Мой славный, вы вдруг затеяли скупить все золото города? — Наконец закрыв за собой дверь, Чарли поймал его за руку и потянул на себя. Равид в ответ скользнул рукой по его поясу, отчего по телу под ним пробежали приятно будоражащие искорки тепла. — Вы наконец обрели семью и теперь вьете гнездо? — Не совсем, — Равид мягко покачал головой, все еще пламенеющий и до невозможности прекрасный. — Это… что-то вроде инстинкта инкуба. Я боролся с ним, когда постоянно путешествовал с места на место, но теперь, когда я обосновался здесь, вновь обрел Эяли, встретил вас, он начал брать верх... Инкуб должен быть привязан к сокровищнице. Сперва я счел таковой свою лавку, но постепенно ее стало не хватать, и тогда понемногу появилось все это, — он обвел свободной рукой живописные завалы вокруг себя. — Мой прекрасный Равид, не проходит ни дня, чтобы я не поражался вам, — Чарли, в равной мере удивленный и умиленный, прижал его к себе. — Я полагаю, если вы с Эяли переберетесь ко мне, то эту комнату можно будет целиком определить под ваши сокровища. Равид с привычной уже мягкостью выдохнул ему в шею за ухом. — Если вы не станете возражать, — сказал он. — Взамен я могу отдать в ваши руки все эти книги. Здесь осталось не так много, я большей частью сжигал то, что мог, чтобы не дать опасные знания не тем людям. Но кое-что осталось. Там есть книги на санскрите и иудейском, я могу перевести их для вас. Чего вы пожелаете еще? — Я… — Чарли оглянулся на стопку книг, но исследовательское любопытство, едва вспыхнув, угасло — прекрасный ифрит в его руках был сейчас желаннее. Он подумал секунду и выпалил: — Я хочу, чтобы вы перестали так очаровательно смущаться. Я не могу глядеть на вас с ясным рассудком и спокойствием, мне хочется целовать вас. И если вы не остановите меня, клянусь, я заманю вас на свободный угол вашего ковра и начну донимать непотребствами. — Я вижу, искусству угроз вы учились у моего брата, — Равид взглянул ему в глаза, улыбаясь все еще смущенно, но немного загадочно; Чарли, помедлив полмгновения, потянулся к нему и коснулся губами губ, легко и приглашающе. Они целовались несколько долгих и сладких минут. В какой-то момент Равид сам помог Чарли избавиться от пальто и потянул к ковру, на ходу вытаскивая рубашку из-под пояса брюк; Чарли, едва успевая идти за ним и не спотыкаться, в ответ скользнул руками по его бедрам, спрятанным под многослойными юбками. — Мы… — Равид ненадолго прервал поцелуй, вновь улыбаясь покрасневшими губами и чуть загнанно дыша. — Мы не успеем… зачаровать амулет. — Мы только снимем жажду, это не займет много времени, — пообещал Чарли, вжимаясь бедрами в его бедра. — Мы не успеем, — настойчиво повторил тот, неосознанно толкаясь навстречу и ища новых прикосновений. — Эяли сейчас будет здесь… вы же не желаете утолять жажду оргией? Едва услышав это бесстыдное предложение, Чарли и сам заполыхал румянцем, но, к удивлению своему, буквально вскипел от вожделения. — Вы говорите слишком заманчиво, и я не могу отказаться, — ответил он и вновь потянулся за поцелуем. Он едва прикоснулся к губам Равида своими, как по его волосам и шее пробежал знакомый ветерок, и уже через полмгновения ощутил, как за спиной, напористо прижавшись всем телом, материализовался Эяль. — Вы смеете вновь предаваться утехам без меня, — жарко шепнул он, и рука его скользнула по талии Чарли поверх руки Равида. — Сплелись, как две кобры в любовном танце, и думали, что я не узнаю? А я чую ваши развратные устремления за несколько этажей… — Последние слова он практически выдохнул в шею Чарли, настойчиво и ритмично прижимаясь бедрами к его заду. — Я думал, вы опять улетели в город, мой… драгоценный друг, — запинаясь, ответил ему Чарли, чуть повернув голову. Столь безапелляционная близость обоих братьев будила в памяти картины из недавнего сновидения, будоражила и вызывала предательскую слабость в коленях; казалось, лишь поддержка жарких желанных тел сзади и спереди не давала ему упасть на ковер. — Твой город велик, но не бесконечен, некромант, мне наскучило его изучать, — Эяль, продолжая поглаживать одной рукой предплечье брата, пальцами второй провел по бедру Чарли, подбираясь к жаждущему внимания паху, — а охотиться я не желаю. Зачем перебиваться сухарями и пресной похлебкой, когда дома меня ждет пиршество?.. О нет, сегодня я был здесь, в гадательной лавке у старого лицедея. Какие-то наивные глупцы пожелали общаться с духом своей прабабки, и я устроил для них представление. — Мы отвлекли тебя, ах шели? — загнанным, будто после быстрого бега, но полным предвкушения голосом спросил Равид. Глаза его были полуприкрыты, и ресницы подрагивали. — Может, у вас есть немного времени, чтобы отвлечься, — поправил Чарли. — Ведь вы не просто так оторвались от лицедейства и появились здесь… — Твои слова заманивают, словно флейта заклинателя змей, о хитроумный чернокнижник, — мурлыкнул Эяль. — Но вам придется ждать. Сюда поднимается гость, которого не звали ни вы, ни я. Вы должны укрыться и не мешать мне, я сам буду беседовать с ним. Пелена вожделения истончилась, и на смену ей пришло недоумение; скосив взгляд на Равида, Чарли и в его глазах прочел смутный вопрос и тревогу. Не оставалось сомнений, что незваным гостем был неизвестный кавалер, еще одна жертва приворотных чар. И наглость его превышала даже наглость лорда Гриффитса, к которому Чарли, пусть и не знал его лично, уже питал глубокую неприязнь. — Я велел вам не мешать мне, — повторил Эяль, почуяв их с Равидом перемену в настроении. — Я разберусь с ним сам, и если вы не будете перечить, я отважу его отсюда единожды и навсегда. Он медленно отошел, шурша парчовыми серыми юбками, взмахом руки поправил чуть сбитый набок тюрбан, и черная материя заиграла изумрудными переливами. Повинуясь воле Эяля, по вороту и рукавам посветлевшей рубахи расцвела тонкая мудреная вышивка золотыми листьями и лозами. Вслед за еще одним легким жестом матерчатый полог развернулся от порыва ветра, отгораживая Равида и Чарли от входа в комнату. Еще через мгновение снаружи послышался медленный, какой-то неуверенный стук в дверь. Чарли напрягся; закаменели под его ладонями плечи Равида. Остатки любовного дурмана выветрились из головы, будто их и не было никогда. — Добрый вечер, многоуважаемый господин Саари, — раздался с другой стороны от полога негромкий голос, исполненный плохо спрятанной робости и слишком хорошо знакомый. — Вы… Эяль, я верно вас узнал? — Генри… — одними губами выдохнул Чарли, но и в этом не было нужды: глаза Равида уже зажглись узнаванием — и облегчением. — На этот раз вы угадали, — голос Эяля вдруг стал выше, и в нем прорезались надменные и обиженные ноты. — Зачем вы явились сюда в этот вечерний час? Желаете навлечь на себя и меня подозрительные взгляды соседей? Осрамить меня перед ними? А может, вы вовсе не моего общества ищете? — Н-нет, что вы, что вы!.. — От волнения Генри стал запинаться чаще. Чарли как наяву увидел его, неловко ссутуленного, сжимающего в повлажневших руках поля котелка, с красными пятнами румянца на щеках. — Я не желал причинить неудобства или навлечь неприятности! Я искал беседы, но… Не мог послать вам записки о таком личном и тайном деле. Ох, простите мою неловкость, я… — Вы, я вижу, желаете теперь сыграть передо мной стыдливое целомудрие, — старательно растягивая слоги, перебил его Эяль. — Вы слишком поздно спохватились. — Я… простите меня, прекраснейший из юношей, я не мог решиться на разговор, это ново для меня, — зачастил извиняющимся тоном Генри. Чем дальше Чарли слушал его сбивчивую, взволнованную речь, тем более неуютно ощущал себя. Он ясно помнил, с каким горящим взглядом тот рассказывал про свою неожиданную влюбленность; его чувства, расцветшие так резко, были хрупкими и нежными, как ростки тепличных цветов, и повредить их могло любое неосторожное движение — такое, как холодный прием от объекта этих чувств. — Вы опоздали с лицемерной скромностью, — заносчиво ответил Эяль, и Чарли будто наяву вообразил, как тот резким, драматическим жестом складывает руки на груди. — Я доподлинно знаю, что вы, покуда решались на беседу со мной, не теряли зря времени и осыпали комплиментами моего брата! — Я… — Генри запнулся, судорожно вдохнув. — Простите мою слепоту и невежество, которые вызвали эту ошибку! — Вы словно жадный вор, что идет по фруктовому саду и срывает по яблоку с каждого дерева, чтобы узнать, какое слаще, — ответил ему Эяль, словно не слыша вины в его голосе. — Если бы вы встретились с ним один раз, я бы решил, что вы лишь перепутали меня и его. Но вы продолжали приходить к нему в лавку и добиваться внимания! — Я клянусь вам, господин Саари, я был там, чтобы отдать в починку цепь от часов, — с совершенным отчаянием прошептал потерянным голосом Генри. — Я так виноват перед ним и вами, о Пресвятая Дева, как я виноват… — В извинениях лгуна меньше правды, чем воды в пересохшем колодце! — вновь прервал его Эяль. — Я видел своими глазами, как вы говорили с ним на погребении, а меня даже не удосужились поприветствовать! Верно, так сильно мое общество было вам нужно, что вы так легко меняли его на чужое внимание? — Я… — вновь начал Генри, но Эяль не дал ему продолжить: — Я почти готов был поверить вашим медоточивым речам, почти открыл вам свое сердце! А вы, презреннейший из сластолюбцев, смешали мои чувства с пылью из-под колесниц, в которых возят воров и преступников! А может, вы предпочли моего брата, потому что на него способны влиять своим черным колдовством, которому я неподвластен? — …Что? — Генри вздохнул так резко, что Чарли встревожился, не хватит ли того удар. — Вашими злокозненными чарами, — повторил Эяль с презрением в голосе. — Вы беззаконно и безнаказанно пили жизнь из моего брата, и после ваших визитов он болел и страдал без сил! Вы кровопийца, что жаждет чужие души! — Вы… вы не… — Генри, казалось, готов был пролить слезы. — Подите прочь из этого дома! — вновь повысил голос Эяль. — Я желаю, чтобы вы более не искали встреч ни с ним, ни со мной! Ответа не последовало. В наступившей тишине послышался медленный скрип открываемой двери и тихие, будто потерянные, шаги. Еще несколько мучительно долгих секунд Чарли не решался сдвинуться с места. Он не знал, чем ответить на подслушанный разговор; не знал, как будет теперь смотреть в глаза Генри. Равид рядом с ним едва дышал, а в глазах его застыло странное, нечитаемое выражение. Матерчатый полог отдернулся сам собой, и Эяль шагнул к ним, сияющий, с полным довольства и торжества лицом. — Я готов принимать вашу похвалу и восхищение, — сообщил он, окинув их блестящим взглядом. — Я раз и навсегда отвадил кровопийцу от этого дома. Больше он не станет нас тревожить и тянуть силы из ах шели и тебя, некромант. — Эяли, вы… — Чарли тряхнул головой. — Мне кажется, вы были слишком жестоки в своих речах и незаслуженно обидели Генри. — Я не обидел его, глупый чернокнижник! — воскликнул тот, уперев руки в бока. — Я его отрезвил. Ему нечего делать здесь, я не могу питаться его любовными излияниями. Пускай он один раз пострадает, это не смертельно. Вскоре его сердечные раны затянутся, и он утешится с кем-то другим, попомни мои слова, и всем от этого будет лучше. — Ах шели, ты в самом деле был неоправданно резок, — покачал головой Равид. — Ты знаешь людей не хуже меня, ах шель либи, а порой все равно так наивен, — ответил тот. — Если говорить с человеком мягко, он каждое слово примет за ласку и решит, что ты хочешь и дальше вести с ним беседы. Я всего за один разговор решил все проблемы, а вы даже не желаете порадовать меня заслуженной благодарностью? Чарли, не ответив, переглянулся с нахмуренным Равидом. — В таком случае я останусь в гадательной лавке, — деловитым и несколько обиженным тоном сообщил Эяль. — Лицедей не скупится на похвалы. Он растворился в воздухе, не прощаясь; мгновением позже Равид, разом обмякнув, сполз по стене прямиком на ковер. Чарли, недолго думая, последовал его примеру и сел рядом, по-турецки скрестив ноги. — Я не знаю, как реагировать на эту эскападу, — сказал он. — Мой друг и ваш брат дороги мне оба, и умом я понимаю, что Эяль прав, что в конце концов все устроится так, как должно, но… Видит бог, я не люблю скандалов. Равид согласно кивнул. — Я иногда и сам забываю, каким резким он бывает. Все-таки ваш друг заслуживал честного разговора, он человек неглупый и понял бы. Здесь есть и моя вина. Я должен был сразу пресечь путаницу. — Если на то пошло, то и я не безгрешен, — пристыженно склонил голову Чарли. — Я поведал Генри о вашем брате. Если б не я, вы смогли бы сами объясниться и дать отказ от встреч. Они помолчали какое-то время: Равид, вероятно, думал о чем-то своем, а Чарли не знал, чем заполнить тишину. Возвращаться к поцелуям и непристойностям уже не тянуло. — Вы говорили, что изготовили кольцо для амулета, — припомнил он вдруг главную причину, по которой пришел сюда. — Полагаю, мы можем подумать над чарами, пока не вернулся Эяль? Равид улыбнулся ему так, будто ухватился за этот предлог сменить тему, как утопающий за соломинку. — Да, — медленно кивнул он. — Думаю, можем.