Сосед-некромант

Чарли К своему великому удивлению и не менее великому разочарованию, Чарли проснулся один. Постель рядом с ним еще не успела остыть; однако, стоило лишь протереть глаза, как он заметил на одеяле и подушках едва уловимое полупрозрачное кружево согревающих чар с узором таким прихотливым и тонким, какой удавался лишь у Равида. Часы на стене показывали, что Чарли проспал на добрых три часа больше, чем обычно — верно, близнецы попросту пожалели его, засидевшегося накануне над чарами, и не стали будить. Он возблагодарил высшие силы за то, что не брал сегодня смену на службе — иначе ситуация могла иметь последствия самые печальные. В гостиной на столе его ждал поднос с завтраком, так же, как и постель, заботливо накрытый чуть заметным золотистым куполом чар. При виде них Чарли невольно улыбнулся — однако ни они, ни сам завтрак, ни заботливо уложенная на журнальный столик утренняя газета не могли поднять его настроение до приемлемого обществом уровня. Все, что он испытывал теперь — смятение, стыд и немалую толику грусти. Вчерашний разговор не шел из головы, и знание о нем вызывало неподдельную и непроходящую вину. Пусть Чарли и был несведущ в любовных делах, но одно знал неукоснительно: разговоры об амурах принадлежали только тем людям, которые были в оные амуры вовлечены, каким бы ни был исход разговоров. Стать свидетелем их, пусть даже случайно и невольно, было поступком столь же низким, что и подсматривать в окно супружеской спальни. Подслушивать за своим близким другом и своим же теперь уже почти любовником было делом вдвойне стыдным — пусть в их короткой беседе не было ни слова из того, чего сам Чарли не знал. Он, сам того не желая, разделил с ними и Равидом секрет — и если с близнецами мог общаться как ни в чем не бывало и дальше, то как теперь смотреть в глаза Генри, он не знал. Лицо друга, ошеломленное, растерянное и бесконечно печальное, он мог вообразить себе как наяву. Генри, человек добрый, мудрый и понимающий, что так легко сходился с любыми существами и нашел призвание в помощи им, в сердечных делах был поразительно неискушен, несмотря на два недолгих брака, и сильнее иных юных девиц веровал в высокую, чистую и искреннюю любовь. Чарли водил краткое знакомство с его семьей и догадывался, откуда произрастало это устремление: именно такую любовь сохранили за долгие годы супружества отец и мачеха Генри. Последняя, к слову, принимала пасынка как родного, несмотря даже на то, что они принадлежали к разным видам — она вела свой род из фэйри. Только в такой атмосфере безоблачной и искренней любви могла быть воспитана душа столь светлая и тянущаяся к другим чистым чувствам. И тем невыносимее было осознавать, какой болью могли отозваться в сердце Генри слова, брошенные Эялем. «Кровопийца», — вновь зазвенело в ушах. Одному Богу было известно, как воспримет это обвинение Генри — верно думать, как еще один способ иносказательно оскорбить. Ни разу за все те годы, что Чарли водил с ним знакомство, тот ни разу не проявлял способности высасывать из других жизненные силы. В конце концов, Генри так долго служил врачом — и всем своим пациентам неизменно помогал; молва и слухи описывали его как сердечного человека и умелого врача, а вовсе не как кровопийцу. Однокашники по Медицинской школе также не жаловались на упадок сил и головные боли, пообщавшись с ним. Да и семья уж наверняка заметила бы такие способности — в конце концов, это не некромантия, о которой становится известно лишь после признания. Да, порой ветер доносил обрывки слухов о какой-то «темной ауре» Генри, но злые языки судачили так обо всех, кто хоть немного не нравился им. Нет, с этой таинственной силой было решительно что-то не так. Лишь недавно Чарли начал замечать, что после долгих бесед с Генри начинает болеть голова и нападает сонливость; а это значило лишь одно: тот невольно попал под проклятье, что наделило его столь кошмарной способностью, и сам об этом не знал. Не в силах приступить ни к завтраку, ни к чтению, Чарли неприкаянно бродил по комнате. Он не мог представить себе, как поведет себя Генри теперь — и что будет, узнай он о проклятии. Ему не была свойственна манера топить грусть в вине, азартных играх или объятиях женщин — а это значило, что он мог замкнуться в себе и долгие дни хранить горечь внутри, отравляясь ею капля за каплей. В этом он был очень похож на Чарли — и оттого-то Чарли так хорошо понимал, что никак не может оставить друга переживать подобные чувства и страдать в одиночестве. Впрочем, средство от гнетущей и терзающей печали существовало, и Чарли о нем знал. Генри нужно было отвлечь — чем угодно и всем подряд. Вряд ли несбывшаяся любовь преследовала его в рабочие часы, однако по вечерам и в редкие выходные друг мог проваливаться в глухую тоску; с этим нужно было что-то делать. Чарли помнил, как тот совершенно по-детски радовался совместному обеду, но ответить той же любезностью не мог — не с его доходом. Однако купить что-то приятное душе и желудку у знакомых торговцев снедью и заявиться в гости ему никто не мешал; неплохо было бы также развлечь его перепиской, обсудить некоторые заметки о медицине из свежих журналов или просто посплетничать о знакомых. В конце концов, Чарли мог раздобыть билеты в театр — не исключено, что проклятие ослабевало в присутствии множества людей, от каждого из которых Генри мог взять по капле. А можно было посовещаться с Йеном и приглашать Генри на будущие вечерние встречи в дружеском кругу — тот наверняка обрадуется возможности пообщаться с настоящей морской русалкой… И вместе с тем понемногу, исподволь Чарли мог разузнавать о проклятии. Расспрашивать о подозрительных предметах, которые Генри мог держать в руках за прошедшие несколько месяцев, и о недовольных пациентах, способных пожелать зла в ответ на добро. Тайком изучать ауру и искать в ней следы вмешательства. Размышлять, чем можно помочь, как снять или ослабить действие чар, чтобы Генри не успел, сам того не понимая, растерять многочисленных пациентов и редких друзей. Впрочем, одно дело было решиться на помощь; другое — объяснить причину внезапных проявлений внимания и заботы. Чарли с большей охотой откусил бы у самого себя кончик языка или вырвал дюжину чешуек со спины, чем признался в нечаянном знании что о любовной печали Генри, что о проклятии. И если первым тот еще мог поделиться, избрав Чарли конфидантом, то второе не давало покоя. Он не мог знать наперед, пойдет во благо эта ложь — или стоило рассказать все начистоту. В довершение всему Чарли вдруг осознал, что важнее всего было даже не признание или умолчание. В его душе под слоем стыда, вины и тревоги разрасталась зеленой болотной тиной тяжелая и тягучая жалость к другу — и вот ее следовало упрятать как можно дальше. Она сама по себе была унизительной; выказать ее хоть словом, хоть выражением лица или жестом значило оскорбить Генри до глубины души и лишь ухудшить его самочувствие. Чарли слишком хорошо знал за собой манеру бросаться неосторожными словами и ранить ими других — оставалось лишь надеяться, что в этот раз удастся справиться с безудержным красноречием и, как говорил Йен, скрупулезно поддерживать дружбу. Приободрившись и укрепившись в собственных намерениях, Чарли наконец смог приняться за все еще исходящую паром рисовую кашу с яйцом и рубленой скумбрией, что ждала на подносе с завтраком. Он даже развернул газету — и не удержался от озадаченной усмешки, когда со страницы на него в ответ взглянуло с талантливо исполненного шаржа смутно знакомое лицо. Крепилось оно, впрочем, к телу наподобие паучьего; одна из многосуставчатых лап его держала за шиворот бедно одетого человечка, другая обмахивалась веером из игральных карт, третья крутила шестерни у миниатюрного, но обильно дымящего завода. В еще двух лапах существо держало стопку книг, которую венчала академическая шапочка, а за его спиной толпились, негодуя, кривоногие бородатые старикашки в таких же шапочках и мантиях. Баронет Эшли Уимборн, как гласила напечатанная на той же странице статья, обратился к ректору Медицинской школы и руководству Мейсон-колледжа с потрясающей наглости предложением — отправить Его величеству Эдуарду прошение о королевской хартии, что объединила бы их детища в университет. Бирмингемская научная школа, утверждал он, более других заслуживала этого. Сердцу английской промышленности, бьющемуся с каждым годом все быстрее, требовались не только рабочие руки, но и светлые головы, взращенные в стенах нового университета, который принимал бы школяров, глядя в первую очередь на талант, а не на вид, религию, национальность, богатство и титул родителей. «Вообразите, сколько неграненых алмазов таится среди тех, кого закрытые коллегии огульно объявили пустой породой, — говорил он далее. — Сколько молодых людей, не имеющих за плечами влиятельной богатой семьи, но желающих посвятить свою жизнь науке, обратить ее на благо других людей, не могут добиться места в Оксфорде или Кембридже! Майкл Фарадей не окончил даже школы, но стал одним из величайших людей в науке, а сколько юношей, подобных ему, прозябает без возможности стать даже лаборантом! Даже в моем круге присутствуют такие, как он, безмерно одаренные, жаждущие проявить себя — те, для кого с радостью открыл бы двери новый университет…» Чарли дочитывал статью, едва удерживаясь от смеха. Подобной дерзости в Соединенном Королевстве еще, надо думать, не слышали — он как наяву вообразил себе деканов классических старых университетов, давившихся от возмущения собственными бородами. Надо думать, предложение сэра Уимборна еще не дошло до их закрытых коллегий, иначе вместо карикатуры страницу украшал бы некролог. Стало даже жаль, что ни наука, ни магия не обладали возможностью передавать на дальние расстояния происходящее за закрытыми дверями — на такое представление Чарли поглядел бы с немалым интересом. Где-то в груди зародилось тихое мстительное чувство удовлетворения: его самого не приняли в университеты Глазго и Эдинбурга по причинам, что перечислил Уимборн, и знание, что другие школяры, подобные ему, могли учиться в новом университете назло надменным академикам старых школ, согревало. Даже предположение о том, что вездесущего баронета натолкнул на эту идею кто-то вроде Гэри с его обожаемой антропологией, не омрачало радости. В воодушевлении Чарли перелистнул несколько страниц, полуосознанно скользя глазами по строкам и не понимая, что именно ищет; лишь отложив газету, он осознал, что, вероятно, желал найти хоть полслова о деле Уильямса — хорошие новости об освобождении или трагические — о скором судебном процессе. Но, увы, не отыскал ни полстрочки. Чарли снова сник. Установленный самому себе долг перед доктором Уильямсом висел над головой, еще более осязаемый, чем долг перед Генри. Вновь вспомнились вчерашние безуспешные попытки начать собственное расследование; казалось бы, у него на руках был темномагический дар, самый полезный инструмент, что помог бы найти настоящего преступника, но без доступа к верным могилам, где захоронили беспокойников, от дара было не больше толку, чем от лопаты в изумрудных копях. Да и потом — кто бы поверил ему, в одиночку пошедшему на ритуал? Уж точно не Мортон. Да и полиция наверняка глядела теперь с подозрением на всякого человека, что служил в коронерском бюро, и поставила бы его слова под сомнение. Вряд ли инспектору, что вел дело доктора Уильямса, помогали маги — полицейские много чаще расследовали по старинке. От неожиданно промелькнувшей в голове мысли Чарли замер, напряженно соображая и осознавая, как одаренность в чем-то одном может сделать человека слепым ко всей остальной жизни. Маги стояли на службе в полиции хорошо если в каждом пятом городе, и оттого привлекали их лишь к расследованию таких же магических преступлений; в основном же справлялись своими силами. Даже коронер Сэмюэлс утверждал, что гораздо вернее не ритуалами вызнавать, как убили того или иного человека, а старыми добрыми аналитическими методами; да что там — даже в детективных рассказах, что печатали в «Стрэнд», сыщики предпочитали чарам работу ума и исследование улик. На мгновение Чарли задумался, что уже добрых пару лет не брал в руки ни единого выпуска «Стрэнд» и надо бы восполнить пробел, но быстро одернул себя: сперва стоило разобраться с делами насущными, а уж затем утолять духовный голод. Побродив еще немного возле окон, он сел за стол и придвинул к себе чернильницу и рабочий журнал в надежде, что на письме удастся сформулировать и соединить мелкие разрозненные обрывки сведений, выуженных из собственной головы. — Итак, господин Галламор, что мы имеем? — пробормотал он себе под нос и сам же невесело усмехнулся — слишком громко и глупо прозвучал его возглас в тишине, нарушаемой лишь тихим тиканьем часов. — Мы имеем трех беспокойников. Он торопливо начертал на бумаге тройку и от нее — стрелки в разные стороны. На первый взгляд, равно как и на второй, их не объединяло ровным счетом ничего: первого мертвеца, если верить Дэвиду, выловили из канала у верфи, второго привезли из доходного дома, а о третьей девице и вовсе ничего не было известно — хотя она могла быть служанкой, судя по наряду, что запомнил Чарли. Он задумчиво проследил, как растекается по бумаге капля чернил, упавшая с кончика пера, и почесал в затылке. Ничего общего… Вот только привезли их, безымянных и неопознанных, в мортуарий вместе с нищими и бездомными — теми, кого не станут искать и кого не заберут. И, кроме всего прочего, все трое были людьми. — Итак, — вновь почувствовав себя глупо, шепнул Чарли, — некто в городе проводит темномагические эксперименты на людях. Как следствие, их трупы оживают. Ему остро не хватало собеседника, посвященного в дело и молчаливого, но идти в лавку к близнецам и отвлекать их было не с руки. Весьма пригодилась бы даже голова шамана из дедушкиной коллекции или оживленный голубь, улетевший невесть куда и, возможно, уже умерший повторно. Поняв, что отвлекается, Чарли тряхнул головой. Если бы он сам проводил эксперименты на людях, то, при всей своей неаккуратности и несобранности, не допустил бы, чтоб плоды трудов попали в открытый всем ветрам городской мортуарий. Это могло означать лишь одно: ожившие мертвецы были не конечной целью, а побочным продуктом чар. Преступник явно предполагал вероятность их появления и потому зачаровал Сэмюэлса, а, возможно, и других коронеров из бюро. Анатомов, впрочем, это не затронуло — верно, он побоялся раскрыть себя другому некроманту. А Чарли лишь потворствовал его черному делу и аккуратно утихомиривал ненужных беспокойников. — Он подозревал, что трупы могут ожить, — продолжил Чарли, выводя на бумаге слово «мортуарий» и окружая его стрелками. — Но мог не знать, какие именно. Все три трупа при осмотре казались достаточно свежими — верно, опыты над ними злодей проводил в разное время, а затем избавлялся, подкидывая, к примеру, туда же, откуда взял. Чарли, надо думать, не стал бы их возвращать — мало ли людей пропадает в большом городе, особенно одиноких… — Он подозревает, что трупы могут ожить, но все равно возвращает их, чтобы они попали в мортуарий, — Чарли прикусил кончик пера. — Он не верил в свои силы? Или это самонадеянность? Быть может, их было больше трех, просто не всем повезло восстать. Следовало бы проверять на незаконные чары всякий труп, что поступал в мортуарий — вот только теперь это было уже бесполезно. Вряд ли после ареста Уильямса злодей продолжал свои эксперименты и рисковал быть обнаруженным, а все старые тела уже покоились в земле. В любом случае, можно было с уверенностью сказать: преступник не имел большого опыта в темной магии и тайных делах. Тот же Деллинджер вряд ли стал бы подставляться под чужое внимание. — Но не мог ведь он заранее знать, что я не обращусь к Мортону, а возьмусь рубить головы? — Чарли огляделся, размышляя, кому бы адресовать речь, но не нашел ничего, кроме кошачьего черепа на полке. — Кто-то ведь должен был подчищать следы? Некто молчаливый и исполнительный; кто имел доступ к трупам, которые везли в мортуарий и на кладбище. Некто с нечеловеческими чувствами, способный интуитивно или хотя бы по запаху почуять беспокойника. Некто, появившийся в бюро не очень давно и исчезнувший, как только дело запахло жареным… Чарли хлопнул свободной рукой по бедру, склонился над исчерканным листом и вывел в углу: «Саймон». Вечно больной, пьяный или под чарами, как описал его когда-то Эяль. Прежде Чарли не задумывался об этом, как не обращал внимания и на других могильщиков, что работали в паре с болтливым, шумным, оттягивающим на себя внимание Дэвидом. Теперь же более подозрительной фигуры, чем Саймон, невозможно было и представить. Чарли вспомнил, как тот отмалчивался вместо ответов на вопросы и подозрительно принюхивался к умерщвленным беспокойникам; картина складывалась на удивление легко. Возможно, Чарли и вовсе зря стремился на кладбище — вряд ли Саймон довез их туда. Как некстати он исчез со службы и оборвал единственную нить, что вела к злосчастному некроманту. Вряд ли кто-то из оставшихся рабочих знал, где его найти; впрочем, ничто не мешало понадеяться на удачу и аккуратно расспросить Дэвида. Тот, однако, вряд ли мог поделиться полезными сведениями: от него скорее стоило ждать пустопорожней ругани на нерадивого бывшего напарника. А это значило, что самый явный след, ведущий к настоящему преступнику, был и самым зыбким — и полагаться на него не стоило. — И что у нас есть кроме Саймона? — вновь спросил он сам себя, уже зная ответ, и взглянул на спрятанную среди линий, стрелок и клякс тройку. — У нас есть все те же три оживших мертвеца. Почему ожили именно они? Ответ на этот вопрос знал лишь злодей. А почему он выбрал на опыты именно этих людей? Откуда взял их? Они погибли своей смертью еще до опытов или их умерщвили в процессе? Первого мертвеца, напомнил себе Чарли, выловили у верфи, и это не говорило ровным счетом ничего; о третьей девице не знал ни крохи информации. А вот второй парень… Его привезли из работного дома, и эта деталь отчего-то ясно врезалась в память. Могло статься, что злодей — один или с помощниками типа Саймона — вернул тело туда, откуда забрал. Эта идея также казалась шаткой и неуверенной; впрочем, подлинный детектив не стал бы исключать и ее. Это значило, что теперь путь Чарли лежал на Вестерн-Роуд, в Астон-Юнион — или, как еще его прозывали, Новый работный дом. Он резво поднялся с места и отправился за уличными брюками и рубашкой, но на полпути остановился, не окончив шаг, и нахмурился. И Мур, и Сэмюэлс буквально одними и теми же словами убеждали его не показываться самому, чтоб не навлечь на себя гнев Мортона и возможные обвинения; даже при скрытой под самодельным амулетом темномагической ауре его с головой могли выдать внешний вид и акцент. Не помешала бы вновь помощь Эяля — но тот был сейчас или в лавке у брата, или в городе, да и злоупотреблять помощью не хотелось. Чарли нужен был человек, умеющий слиться с толпой, не вызывающий подозрений и притом разумный; кто-то, кто способен был вызнать про нужного мертвеца, принести сведения и не разболтать никому. Чарли вновь почесал в затылке и на несколько долгих минут задумался затем, не меняя домашней одежды, сунул ноги в башмаки и вышел из квартиры, чтобы спуститься на этаж ниже. Дверь апартаментов, записанных за мадам Беатриче, на этот раз открыл сам Майкл, вальяжный, заспанный и дымящий очередной сигаретой. Вокруг его глаз заметны были следы не до конца смытой с ресниц краски, а бледные губы кривились то ли от брезгливости, то ли от усмешки. — Чего беспокоишь в такую рань, баловник? — проскрипел он, окинув Чарли с ног до головы долгим взглядом. — Опять нужно вытаскивать твоих дружков из переделки? — Нет… да… не совсем, — выпалил Чарли. — Доброе утро и прошу прощения. Я могу ненадолго одолжить у вас Фрэнсис, если она, конечно, не будет против?

***

За последующие пару часов Чарли успел совершить небольшую прогулку, съесть тарелку горохового супа с жареным угрем и вернуться домой к оставленным записям; Фрэнсис, с которой он уговорился встретиться возле дверей в свои апартаменты, все еще не было. Чарли подумал было заглянуть еще раз к мадам Беатриче, но отказался от этого намерения, дабы не нарушить в очередной раз тет-а-тет с фавном Хавьером или иным кавалером. Вместо этого он наугад вытащил с полки книгу и раскрыл на первой странице; история кровопусканий оказалась столь увлекательной, что не далее чем через четверть часа Чарли вновь задремал — прямо за рабочим столом, уткнувшись носом в разворот меж жестких страниц. Его разбудил знакомый стук в дверь, громкий и нетерпеливый. Встрепенувшись, Чарли несколько долгих секунд не мог понять, кому же так внезапно потребовался; затем, вспомнив, устыдился — возможно, Фрэнсис ждала его в коридоре уже давно. — Вы должны мне три шиллинга сверх уговоренного, — сообщила она вместо приветствия, едва Чарли открыл дверь и впустил ее в переднюю. — За трамвай дотуда и обратно, за сандвичи и пиво для сторожа и за страдания. — Я дам корону, если ваши страдания принесли плоды, юная леди, — церемонно кивнул Чарли. — Вы узнали что-нибудь дельное? Юная леди громко шмыгнула носом, вытерла обшлагом рукава веснушчатое, раскрасневшееся с холода лицо и залихватским движением сдвинула на затылок кепку, став еще более похожей на мальчишку, каковые во множестве населяли городские улицы. — Сначала я расспросила, много ли человек померло в Астон-Юнионе за тот месяц, — начала она. — Известное дело, что много — у них коек на две тысячи душ. Охранник говорит, дюжины две вывезли, может, больше, в основном стариков и калек. Ни молодых девушек, ни мужчин, сказал, не помнит, да и кто бы отпустил мужика из работного дома на верфь, самим нужны лишние руки! — А молодой парень, очень худой, умерший от чахотки? Его привезли оттуда, я помню это точно, — нетерпеливо уточнил Чарли. — А вот за это благодарите пиво и сандвичи, иначе черта с два сторож разговорился бы, — Фрэнсис с победным видом сложила руки на груди. — Он рассказал мне байку, что две или три недели назад, сам не помнит уже, в самое темное время ночи под воротами будто бы кто-то бродил то ли пеший, то ли на лошади, и скребся. А он не отворил, боялся, что это неупокоенный дух или дьявол из преисподней. А наутро пошел проверить и увидел, что у ворот парень, молодой, тощий, волосы как солома, в общем, все, как вы описали. И этот парень холодный уже. Ну, сторож побежал за надзирателем и доктором из медицинского крыла, думал, что это какой-то беглый оголодал и вернулся и что его теперь выгонят за то, что не пустил. А надзиратель сказал, что это не их, у них все работники бриты и в форме, а этот волосатый и в лохмотьях. А доктор, значит, послал за коронером. Тот приехал, удостоверился, что парня не убили, своей смертью помер, ну, и отправили к вам с другими трупами. А сторожу на неделю урезали кормежку, чтоб впредь был внимательнее. Вот. Она замолкла и требовательно протянула руку за честно заработанным жалованьем, но Чарли не сразу отмер, осознавая услышанное. Еще одна ниточка, которая могла привести к преступнику-некроманту, лопнула с почти наяву слышимым звуком. Немного погодя, когда кошелек его несколько оскудел, а довольная Фрэнсис покинула апартаменты, Чарли вернулся за стол, еще более озадаченный, чем утром, и в значительной мере подавленный. Шансы найти связь между беспокойниками через работный дом сравнялись с нулем, а вероятность отыскать могильщика Саймона, даже фамилии которого он не знал, была зыбче предутреннего тумана. Стало быть, он вернулся в ту же точку, с которой начал расследование, и вернулся с пустыми руками. Вины Чарли в этом не было, но гнетущее чувство, что он где-то сглупил, упустил нечто важное, не отпускало. Одно он знал точно: там, где не сумел дать ответ аналитический поиск, могли помочь только чары. Те самые, ради которых нужно было вызнать могилы, чего своими силами сделать не удалось бы. Мучительно размышляя, Чарли уронил голову на скрещенные руки; пару минут спустя поднялся и вновь принялся измерять гостиную шагами. Мысленно он вновь и вновь перебирал варианты, как можно было добраться до тел — или хотя бы одного из них, — но всякий раз натыкался на неодолимые законным путем препятствия. Почти в отчаянии он подумал, что даже малой части тела беспокойника ему было бы достаточно для чар. Если бы он только успел изготовить препарат тканей кого-то из них, если бы осталась под рукой прядь волос или лоскут кожи, он мог бы рассчитать новый ритуал и пусть с трудом, но отыскать магический след. Но увы: ни ткани, ни крови, ни даже жалкого волоска от них не осталось; и тела, и головы могильщики резво убирали в гробы, а поломойка к утру следующего дня избавлялась от малейших пятен, что оставались на прозекторских столах, и выметала с опилками любые частицы. — И тела, и головы… — пробормотал Чарли вслух, зажмурившись почти до боли. За жалостью и страданиями об упущенных возможностях он упускал что-то совсем очевидное, лежащее на поверхности, но ускользающее, стоило лишь протянуть руку. Будто он сам попал под чары забывчивости. Он еще раз перебрал в памяти моменты, в которые каким-то образом взаимодействовал с беспокойниками: первого принял, провел первый внешний осмотр, отрубил голову и сдал обратно, второго принял, провел осмотр, отрубил голову, пришил, сдал… Тихо скрипнула входная дверь, и Чарли, вздрогнув, сбросил с себя оцепенение. — Топор! — выпалил он во всю мощь голоса, обернувшись на звук шагов, и увидел ошарашенного Равида, отступающего к дверям. — Мой прекрасный друг, вы ведь помните, когда мы встретились впервые? Я отрубил беспокойнику голову топором, отложил его и поднялся с вами наверх, ведь так? Равид, наблюдая за ним с расширенными от беспокойства глазами, кивнул. — А затем, когда меня посетил ваш брат, а в мортуарии поднялся еще один мертвец, я вновь воспользовался тем же самым топором! — Чарли подскочил к нему, схватил за плечи и прижал к себе. — У меня есть топор, понимаете, а на топоре — частицы плоти сразу двух беспокойников! Пусть я даже вытер его потом, но не чистил, а значит, не заметные глазу следы остались на нем! И я могу… — Он замолк и продолжил уже тише: — Могу сделать с этим что-нибудь. Равид кивнул и обеими ладонями обнял его лицо, успокаивая; Чарли потянулся к ласковым касаниям, смежив веки. Первый порыв озарения уже иссяк, и теперь он ясно понимал, что столь малого количества тканей точно не хватит для полноценного поискового ритуала. Других чар он не мог вспомнить. Хотя… — Мой хороший, вы говорили, что я могу воспользоваться книгами из вашей сокровищницы, если будет такая надобность, — сказал он, заглянув в глаза Равида. — Могу я сделать это сейчас? Забрать их сюда и изучить. — Конечно, — кивнул тот. — Вы могли даже не спрашивать. Правда, они все на иудейском, на арабском, санскрите, латыни и греческом, но я переведу для вас все, что вы пожелаете. — Спасибо вам, мой славный Равид, — Чарли невольно улыбнулся. — Я знаю латынь и немного читаю на греческом, потому эти книги попробую изучить сам. Если не отыщу ничего полезного, то буду молить вас о помощи. Равид с готовностью кивнул. Сперва Чарли подозревал, что книг на латыни в сокровищнице окажется меньше всего, но, к своему немалому удивлению, обнаружил таковых добрую дюжину. Равид будто не только хранил избранные фолианты бывшего хозяина, но и приобретал — неважно, как — новые; над каждой обложкой, что изучил Чарли, витало облако чар сохранности, и редко какие книги были тронуты тлением. Пожалуй, он был даже благодарен наличию относительно недавних изданий: от самого осознания, что некоторым иным в десятки раз больше лет, чем ему самому, все его существо поражал благоговейный трепет. Вернувшись к себе, он разложил книги по столу и ближайшему подоконнику и наугад выбрал одну — «Домашние чары и ритуалы», как гласила обложка. Вряд ли в ней могло найтись что-то полезное; простой язык, однако, помогал заново привыкнуть к уже давно оставленной латыни. Равид возвратился немного погодя — Чарли услышал шорох юбок и легкий перестук, будто нечто небольшое и твердое перекатывалось по деревянной шкатулке. Он обернулся, и тот в ответ на вопросительный взгляд высыпал на ладонь несколько жемчужин из тех, что передал Йен. — Я хочу изготовить навершия для бусин, — пояснил он, мягко улыбаясь. — Надеюсь, я не помешаю, если устроюсь рядом с вами? — Я буду только рад, — ответил, не задумываясь, Чарли. — Вы ничуть мне не помешаете, — и вернулся к книге. Он не заметил, в какой момент раздался тихий, будто издалека, щелчок электрического выключателя, и над головой зажегся свет; когда в камине затрещал огонь; когда по комнате прошелестел ветер, и их стало не двое, а трое. Слишком много нужно было прочесть за короткий срок, чтоб отыскать хоть крохи полезных сведений, и слишком мало часов оставалось до смены в мортуарии. — Посмотри, ах шель либи, этот некромант вновь ведет себя как последний невежа, точно как в день нашего знакомства, — раздался вдруг позади него томный голос Эяля, и на плечи Чарли мягко легли унизанные браслетами и кольцами руки. — А я уж думал, что сумел хоть немного обучить его. Он не хочет обернуться ко мне, чтоб поприветствовать, не любуется моим нарядом, не спрашивает, где я был этим вечером. Даже не хочет поведать, как рад вновь видеть меня! — Я безумно рад вам, мой золотой, — послушно ответил Чарли и накрыл ладонью левую его руку, тщетно ловя ускользающую от внимания строку. — Я с радостью осыплю вас комплиментами и даже полезу с поцелуями, но вот прямо сейчас мне крайне важно найти хоть какие-то чары, что помогут отыскать преступника, что создал беспокойников. — Глупый некромант, — в голосе Эяля послышалась покровительственная усмешка. — Ты так могуч, что без труда питаешь силой двух джиннов, но так необучен, что не можешь сам создать заклятье по душе и надобности? — Я… — Чарли заложил страницу и развернулся, глядя ему в глаза. — Положа руку на сердце… могу. Но стараюсь этого не делать. Он хотел уже было развернуться назад, но на лице Эяля появилось странное выражение, разом недоуменное, заинтригованное и хитрое, словно тот выбирал, желает сперва уколоть словом или просто поинтересоваться. Не дожидаясь решения, Чарли вздохнул и отвел взгляд: — Я умею более-менее толково изменять чужие плетения чар, но с собственными у меня, так сказать, не задалось. Я честно пробовал, но… — Он почувствовал, что к щекам прилила краска. — Вы, мой прекрасный Эяли, наверняка уже сами разыскали свидетельства тому в моих вещах, верно? — В твоем доме полно вещей, от которых несет магией, и ты наивный глупец, если думаешь, что я стану к ним прикасаться, — сообщил тот. — Даже если я уже счел тебя чуть более безобидным, чем прочих чернокнижников. Так почему ты не желаешь сам создавать чары? Чарли вздохнул еще раз, теперь громче и горше, и поднялся. — Мне проще показать, чем описать словами, — и он направился к стоящему у окна креслу, под которым вот уже несколько лет нетронутыми хранились в старом саквояже первые — и, как он надеялся, последние — неудавшиеся плоды его колдовства. Саквояж он вытаскивал с недовольством, что его отвлекли от важного дела, и одновременно с каким-то глубоким душевным трепетом. Любопытные взгляды Равида и Эяля буквально жгли его плечи и спину — и потому отступать было некуда. — Когда-то я жил в комнате на четвертом этаже и не имел ледника с чарами, — начал он, сев по-турецки прямо на пол. — Мне совершенно не хотелось, чтобы моя еда сохла, кисла или портилась каким-то иным способом, и я начал создавать заклятие нетленности. Но… — Он сунул руку во чрево саквояжа. — То ли перестарался с вложенной в чары силой, то ли напутал векторы ее приложения, но в итоге лишился целого куска пирога со скумбрией. Оный кусок, самый яркий из неудавшихся экземпляров в его коллекции, легко нашелся на ощупь. На свету он все так же, как и восемь лет назад, блеснул гладкими боками из отполированного мрамора; в увесистости он также не потерял, и Чарли, приподняв его ненадолго в воздух, отложил на пол рядом с собой. — Тогда я очень разозлился, это был мой обед на два дня, — продолжил он. — Правда, у меня еще оставалась черносмородиновая булочка, но я в сердцах зачаровал и ее. Она тоже лежала где-то здесь… — Он сунул руку глубже, за ворох рубашек. — С ней также не вышло ничего хорошего. Но, может быть, она пригодится вам, мой драгоценный Равид? Он наконец нащупал и извлек наружу еще один камень, формой своей все еще приближенно напоминающий надкусанную булочку, сиреневый с белыми трещинками и прожилками. — Я плохо разбираюсь в необработанных камнях, но если это какая-то цветная разновидность горного хрусталя, она, быть может, пригодится на поделки? Равид, точно завороженный, принял из рук Чарли камень и повертел, разглядывая со всех сторон. — Вы правы, — прошептал он, протягивая камень любопытствующему Эялю. — Это в самом деле цветной горный хрусталь, только называется по-другому… Я клянусь, вы нарушили все законы природы и магии, иначе не объяснить, как из куска выпечки у вас получился аметист! — Я надеюсь, ты запомнил чары, которые накладывал сюда? — деловито перебил его брат. — Я принесу тебе сколько угодно булок с какими захочешь ягодами, если ты сделаешь из них еще самоцветов! — Боюсь вас расстроить, но я не стану этого делать, — покачал головой Чарли. — Всякая магия, что превращает материальные предметы, подчиняется всеобщему закону сохранения материи. Если что-то прибыло в одном месте, что-то исчезнет в другом, понимаете? Мироздание выдержало один аметист, но может непредсказуемо и опасно отозваться, если я продолжу в том же духе. Эяль явно желал ответить нечто сердитое, но Равид жестом попросил его замолкнуть. — Я вижу, что ваш саквояж почти полон, — сказал он, склонившись. — Вы проделывали опыты и над другими вещами? — Здесь почти все место занято рубашками, — с некоторым смущением признался Чарли. — Я практиковал на них чары чистоты, чтоб экономить на прачечной… Тоже, как можете догадаться, безуспешно. Вот эту… — Он поднял ее за воротник. — Вот эту я зачаровал и отправился на учебу. А она рассыпалась на лоскуты, стоило мне всего лишь один раз выругаться. Так у меня не стало рубашки, которая следила за чистотой моей речи. Вот в этой я вновь пришел на занятия… — Он достал еще одну. — И к концу дня узнал, что все это время над моей головой сиял нимб, и тем ярче, чем чище мои помыслы. Эяль недоуменно приподнял брови, а на лице Равида появилась недоверчивая улыбка, которая грозила вот-вот перерасти в полноценный смех. — Тогда я пошел на принцип и решил, что все же доведу чары до ума, — продолжил Чарли, ощутив вдруг прилив уверенности, что скрыл под собой надвигающийся застарелый стыд. — И зачаровал еще несколько рубашек. Вот эта самовольно свалилась с меня, как только соприкоснулась с телом, потому что пот также посчитала за грязь… Еще одна, помню, рассыпалась на нити прямо у меня в руках, потому что приняла за грязь самое себя. А вот в этой я успел выйти в люди, и в тот день абсолютно все мои приятели удивлялись, почему от меня исходит аура целомудрия и непорочности… Близнецы, не сговариваясь, смеялись уже в голос, но в их смехе не было ничего обидного — и Чарли разулыбался вместе с ними. Моменты из прошлого, которые он когда-то считал стыдными и позорящими его, теперь казались лишь забавными воспоминаниями. — И все же вам стоило бы оставить какие-то заметки о тех чарах, — сказал, отсмеявшись, Равид. — Может, не все, но некоторые из них были бы очень… полезны. — Он покосился на брата, и в его глазах мелькнуло какое-то странное, нечитаемое выражение. — Я записывал все свои шаги в журнал, — кивнул Чарли, решив пока что не уточнять, что же именно заинтересовало Равида. — Если у меня будет время, я найду его для вас. — Самоцветы из никчемной выпечки гораздо полезнее зачарованных рубашек, — заметил Эяль, но уже без прежнего сердитого тона. — Вот поэтому я никогда не пойму людей… И зачем вообще ты хранишь весь этот хлам? — Потому что не могу его выбросить, — просто ответил Чарли. — На каждой рубашке остался мой магический след, который проще простого отыскать, ведь не я один в этом городе способен начертить поисковый круг Джона Дастина. А мне вовсе не нужно, чтобы власти заинтересовались, над чем я колдую у себя дома. Он аккуратно сложил рубашки и мраморный кусок пирога обратно в саквояж и задвинул его на прежнее место, а сам спешно вернулся к книгам — он и так отвлекся непозволительно надолго. Спустя два едва-едва освоенных фолианта на глаза, будто отозвавшись на упоминание, попалась страница с изображением круга Джона Дастина — вернее, двух наложенных друг на друга октаграмм, — приписанного, однако, некоему Алану Лилльскому. Сам чертеж Чарли знал наизусть, и в какой-то момент вид его показался знамением от судьбы, указанием, что именно его нужно использовать, как он и думал изначально; однако едва он вчитался в описание, приведенное безвестным автором, как надежда увяла. Круг надлежало использовать лишь на неодушевленных предметах, а размер его высчитывать пропорционально размеру объекта, с которого хотелось снять магический след. Несомненно, Чарли мог изобразить круг должного размера для топора, но тогда именно на топоре, а не на приставших к нему частицах мертвецкой плоти, круг отыскал бы следы — и принадлежали бы они самому Чарли. Со вздохом он перевернул страницу, надеясь, что автор поместил рядом хотя бы несколько других поисковых ритуалов, но не нашел ничего; с разочарованием он долистал книгу до конца и взялся за следующую. — …Он решил всю ночь просидеть за книгами? — послышался вдруг недоуменный возглас Эяля. — Позабыл о нас, о сне, о пище… Скоро он похудеет настолько, что будет мешать мне по ночам не мужским естеством, а костями! Чарли не ответил, чтоб не отвлекаться; через какое-то время, однако, за его спиной зашуршали юбки, и на плечо уже знакомым жестом легла рука — на этот раз, впрочем, Равида. — Вы сегодня не ужинали, — заметил тот, склоняясь над ним. — Неправда, — рассеянно отозвался Чарли. — Я ел. — Но когда? Вы весь вечер пробыли на моих глазах здесь, не поднялись с места ни разу за несколько часов! — Я съел ужин вместо ланча, — объяснил он, вновь тихо негодуя на необходимость отвлечься. — Мой прекрасный друг, я в полном порядке, не беспокойтесь. Я обязательно поем, как только закончу… — Он бесстыже врет тебе, ах шели, — на второе плечо легла рука Эяля, — он умрет с голода раньше, чем прочтет все эти книги. А в его доме нет ни крошки съестного, даже его отвратительной бедняцкой похлебки. — Я займусь этим вопросом, но позже, — повторил Чарли чуть более напряженно, чтобы не оставить простора для дальнейших разговоров, и вновь углубился в поиски. Близнецы, что удивительно, поняли намек и отступили, переговариваясь то на английском, то на арамейском так тихо, что не удавалось разобрать ни слова. Немного погодя они и вовсе замолкли, по комнате вновь пробежал легкий ветерок, скрипнуло кресло — Эяль дематериализовался, а Равид вернулся к своим навершиям для бус. Благодарный за блаженную тишину, Чарли закрыл еще одну книгу. Однако надежды его на то, что удастся найти хоть какой-нибудь подходящий поисковый ритуал, таяли с каждой страницей. Одни авторы предлагали способы зачаровать предмет, чтобы отыскать его владельца, другие — по нескольким каплям крови определить, пусть и неточно, родство, третьи учили, как обнаружить следы крови и иных следов человеческого тела на предметах, даже отмытых и вычищенных. Все эти методы были, несомненно, полезны кому-то в другое время — но Чарли сейчас не мог извлечь из них ничего дельного. В воздухе разлился тонкий запах клевера, и буквально в паре шагов возник Эяль. На лице его мешались легкое недовольство и гордость собой, а в руках он сжимал внушительный бумажный сверток. — Ради тебя, о упрямейший из чернокнижников, я очаровал пекаря из булочной на главной площади, и он поделился со мной этим, — заявил он и сгрузил сверток прямо поверх толстого фолианта с бесхитростным названием «Бытовая магия». — Можешь благодарить меня! — Я очень, очень вам благодарен, мой хороший, — Чарли поднял на него взгляд и улыбнулся. — Право, не нужно было ради меня… — Я зажму тебе рот, если ты возжелаешь снова сказать, что поешь попозже, — проворчал Эяль. — О пески и ветры, некромант, твоего упрямства хватит на дюжину старых ослов, а глупости на полдюжины молодых! Неужели ты хочешь всем видом походить на своих мертвецов?! С каждым словом он выкладывал на стол перед Чарли то слойку, то булочку с сушеной смородиной, то тарталетку с подтекшим джемом; под конец речи сверток опустел, а выпечка, вся сладкая, как на подбор, заполнила и свободную от книг столешницу, и часть обложек. Чарли оглядывал ее, не в силах произнести ни слова. Однако желудок, который, как оказалось, истосковался по еде, отозвался тихим, но звучным стоном. — Ах шели, мой золотой, — Равид подошел к брату и обнял со спины, тоже взглянув на стол, — сладости не насыщают людей надолго. Ты принес их так много, но неужели у пекаря не нашлось пирога с мясом или рыбой? — Я уже давно не служу посыльным духом и не ублажаю ничьи желания, — сию же секунду насупился тот. — Он мог бы быть мне благодарен уже за то, что я отправился добывать еду и не требую ни одну из этих булок превратить в самоцвет. Сколько еще раз мне нужно ласково улыбаться всяким пекарям, чтобы ему угодить? — Мне не нужно ничем угождать, мой прекрасный Эяли! — вскинулся Чарли, схватив его за руки. — У меня есть деньги, я могу сам купить себе еды, только не нужно сердиться, прошу вас! — Не можешь, — отрезал тот. — Иначе уже купил бы, и твой прекрасный Эяли не летал бы по всему городу и не искал для глупого неблагодарного чернокнижника куски повкуснее. Чарли открыл было рот, но Эяль растворился в воздухе, не дав времени на ответ. Растерявшись, Чарли еще раз окинул взглядом уставленный сластями стол и посмотрел на Равида, столь же недоумевающего. Тот поднял голову в ответ и, вдруг отмерев, отправился к кухонному углу. Повинуясь его жесту, под чайником на печи зажегся огонь. — Когда вы с братом уговорились кормить меня, я не думал, что это сказано всерьез, — пробормотал Чарли, собирая выпечку обратно в сверток. — Я очень вам благодарен, и вместе с тем мне безумно стыдно. Я взрослый человек, не немощный, сам зарабатываю себе на хлеб, могу о себе позаботиться… — Но не умеете принимать заботу от других? — обернулся к нему Равид. — Чарли, поверьте, вы столько сделали для меня и Эяли, не требуя ничего взамен, что все эти сладости — лишь малая толика того, чем мы можем ответить. — Я не притронусь ни к одной, пока вы не скажете, чем я могу отплатить вам, — упрямо помотал головой Чарли, несмотря на новый протестующий стон в животе. Равид помолчал, и улыбка его стала скептической, а затем задумчивой. — Если вы так настаиваете… Я хочу, чтобы вы отыскали свои старые записи о чарах, которые творили над рубашками, пока Эяль не вернулся. Ваши рассказы натолкнули меня на одну мысль… — и в его руке, словно возникнув из воздуха, блеснуло уже знакомое тонкое колечко. Четверть часа спустя, когда Чарли уже вернулся к книгам, а Равид перебрался поближе вместе со своей шкатулкой жемчуга, рядом вновь материализовался Эяль — с новым, на сей раз поменьше, свертком. — Это пирог с голубями, — сообщил он, роняя сверток прямиком на колени Чарли. — Меня одарил им еще один пекарь. Он обещал, что в темном закутке возле кухни найдет еще бутылку домашнего вина и корзинку печеных яиц. Глупец, думал, я не знаю, что в темных закутках можно найти только изрядную порцию похотливых приставаний. — Мой бесценный друг, — Чарли сгрузил пирог на стол, рядом с открытой «Бытовой магией». — Идите ко мне, я буду целовать ваши прекрасные руки и осыпать вас комплиментами, как и обещал. Надеюсь, мои приставания порадуют вас больше.

***

За чтением Чарли не заметил, как засиделся до глубокой ночи. Близнецы, побыв с ним еще какое-то время, отправились в постель; он пообещал прийти как можно скорее, но продолжал исступленно перелистывать страницы в поисках… он уже сам не понимал, чего. Круг Джона Дастина все еще оставался самым верным вариантом из изученных: в конце концов, можно было найти способ, как усилить яркость магического следа от мертвецкой плоти, а не от самого топора, и тогда чары сработали бы. Однако Чарли уже крепко сомневался, стоит ли так поступать. Слова Мура о том, что им нельзя подставлять самих себя с незаконным колдовством, засели в памяти — и в них была немалая доля истины. Мортон вряд ли согласился бы принять его свидетельство, если суд над Уильямсом был делом решенным; наилучшим выходом было бы не доказать невиновность того, а найти истинного виновника. Как это сделать, имея при себе лишь крохи плоти жертв и гору бесполезных книг, Чарли не представлял. Он просидел еще несколько часов, бездумно рисуя и перерисовывая круг Джона Дастина и помещая внутрь грубый шарж топора. Глаза слипались все сильнее, а мысли текли вяло, словно густой клейстер, и перегруженный информацией разум не желал порождать даже малую искру полезной идеи. Возможно, Чарли пробыл бы в таком состоянии еще бесконечно долгое время, но в какой-то момент Эяль, едва слышно ворча себе под нос что-то сердитое, буквально силой выдернул его из-за стола и потащил в спальню. Чарли сперва пытался протестовать, затем хотел ответить почти скабрезной шуткой, но не успел избавиться от рубашки и домашних брюк и уронить голову на подушку, как глаза его закрылись сами собой. Назавтра, несмотря на сонливость, Чарли весь день не покидало молчаливое сосредоточение. Смена в мортуарии, к его счастью, выдалась тихой, и ничто не мешало ему погрузиться в размышления о ритуале. Ни одной книги из дома он не взял: держать их на службе было попросту опасно. Напротив, теперь он искал ответы не на бумаге, а в собственной голове. Слова Эяля о том, что некромант должен уметь создавать свои чары, зародили в груди Чарли росток сомнения. Память о прошлых неудачах все еще больно обжигала, но рассудок твердил, что, быть может, только в этом и есть выход; и, в конце концов, Чарли мог не придумывать свой ритуал, а изменить какой-то из известных ему — а этот способ срабатывал гораздо чаще. За день он исписал с дюжину листков бумаги. Первый шаг был ему предельно ясен: вычертить равнобедренный треугольник, как указывали в «Бытовой магии», и, замкнув на нем круг, извлечь из топора все те малые порции тканей беспокойников, что остались после упокоения. Но что делать с этими выделенными тканями, он не знал. Вероятно, каким-то способом у него получилось бы отыскать, где захоронен оставшийся массив — трупы, иными словами, — или увидеть их прижизненный облик. Ни то, ни другое, впрочем, не несло практической пользы. В поисках иных ответов Чарли поочередно вписывал треугольник во все магические круги, что приходили ему в голову, но всякий раз получалась, по его собственному строгому суду, несусветная чушь. Впрочем, занятие это увлекло его безмерно, и он едва не забыл, что хотел забрать домой топор — и лишь перед самым приходом сменщика спохватился. Дома он продолжил марать бумагу, уже не надеясь на озарение; Эяль, материализовавшись в гостиной, с ворчанием отобрал бумаги и вручил взамен кусок оставшегося пирога с голубятиной, который Чарли съел практически без споров. После, вдохновившись, он разыскал в одной из изученных книг чары, что позволяли находить на карте местоположение человека или вещи. Он мог бы модифицировать круг и попробовать отыскать, где над беспокойниками творили магию; впрочем, даже изначальный ритуал, если верить автору, давал точность в двести шагов, а что даст ритуал измененный, даже представить было сложно. Потому от этой идеи пришлось, скрепя сердце, отказаться. Как и накануне вечером, Чарли долго не мог заставить себя отправиться спать, несмотря на копящуюся усталость; на этот раз, впрочем, уже и Равид возмутился этому и чуть ли не силой повел в постель. Возмущался он, впрочем, удивительно тихо и даже как-то ласково — так, что Чарли не нашел сил сопротивляться. Несмотря на все поверхностное негодование, что его оторвали от дел, где-то глубоко внутри он ловил себя на мысли, что такая забота ему странным образом нравится. Ребенком он без оглядки бежал бы от нее; теперь, чуть повзрослев, напротив, радовался ей. Она каким-то непостижимым образом скрашивала даже неудачи с поисками и созданием чар; прежде Чарли долго ворочался бы в постели, перебирая в голове все свои ошибки и расстраиваясь вновь и вновь, но теперь, прижав к себе разом Равида и Эяля, лишь тихо блаженствовал и проваливался в сон за считанные мгновения. Следующий день он также намеревался посвятить поискам и расчетам кругов, уповая на тишину и спокойствие в мортуарии. Судьба, однако, исчерпала свою милость и ниспослала прямо противоположное: не прошло и четверти часа с начала смены, как привычно балагурящие рабочие привезли полдюжины свежих и не очень тел, а в придачу к ним — коронера Берроуза. Это был один из тех коронеров, с которым Чарли доводилось сталкиваться по службе реже всего. Он происходил из фавнов, был на добрых шесть лет моложе Сэмюэлса и, вероятно, в силу возраста еще не растерял неизбывно приподнятого настроения, которое не могли испортить даже самые неприглядные мертвецы. Впрочем, он мог всего лишь прятаться за оптимизмом, как за маской, и так спасаться от переживаний — Чарли не спрашивал. Его радовало умение Берроуза вспомнить о хорошем, к месту пошутить или поддержать добрым словом, однако печалил, а порой и сердил тот факт, что слов у того всегда имелось в избытке. — Вы ведь некромант, Галламор? — спросил он, едва Чарли склонился над трупом безвременно окончившей свой земной путь женщины лет сорока, чтобы проделать надрез. — Да, — коротко ответил Чарли, стараясь сосредоточиться. Голова его все еще полнилась мыслями о ритуале, и сосредоточиться на вскрытии было бы непросто даже в тишине, а навязанная светская беседа делала эту задачу вдвое сложнее. — Вы хотели просто полюбопытствовать или имеете ко мне вопрос? — Я давно хотел спросить, но все никак не попадал на вашу смену, — начал тот, бестрепетно заглядывая в разверстый живот усопшей. — Правду говорят, что у покойника в глазах отражается последнее, что он видел перед смертью? — Что, простите? — От неожиданности вопроса Чарли едва не поперхнулся воздухом. — Нет, я вынужден вас огорчить. Ни у человека, ни у других видов в глазах нечему отражать изображения. — Ну, а если не в прямом смысле, — ничуть не растерявшись, уточнил Берроуз и почесал лоб над крохотными, едва проклюнувшимися рожками. — Может, есть какое-нибудь колдовство, чтоб вы глянули мертвецу в лицо и увидели, что он видел? Не зря ведь мы им закрываем глаза… — Если бы такие ритуалы существовали, я бы уже знал о них, я полагаю, — пожал плечами Чарли. — Понимаете ли, господин Берроуз, чтобы что-то увидеть, нужно обладать мышлением и сознанием, а они в человеке прекращаются, как только его душа отлетает. То, что остается, — он обвел рукой лежащее перед ним тело, — лишь пустая оболочка, которую смело можно считать неодушевленным предметом. — А если его, ну, — Берроуз замялся и неопределенно махнул рукой, — поднять из мертвых? — Мой дорогой, это ведь человеческое тело, а не фотография, никакое изображение не проявится, что бы мы с ним ни делали, — усмехнулся Чарли. — Душа уже покинула тело и пребывает вне этого плана бытия, а поднятый мертвец будет транслировать волю некроманта, его поднявшего, а не свою. Да и то ровно до тех пор, пока некроманта не упекут за решетку за незаконную магию. — А… если душа не отлетела, а осталась призраком? — не унимался Берроуз. — Или вы скажете теперь, что и их не существует? — Смею вас успокоить, существуют, — улыбнулся чуть шире Чарли. — Но в таком случае не будет нужды колдовать над телом, можно ведь сразу расспросить призрака. — И то верно, — согласился тот. — А с какой целью вы спрашиваете, позвольте полюбопытствовать? — уточнил Чарли. — Неужто вы собираетесь податься в чернокнижники? Или, не приведи господь, вы маньяк и ищете способы обезопасить себя, чтобы не нашли даже маги? — Упаси небеса, что вы такое говорите, — отмахнулся Берроуз. — Просто много думал о том, как это было бы полезно в расследованиях. Этак убил грабитель жертву, а вы или кто другой подсмотрели у жертвы в глазах портрет убийцы. Правда, господин Мортон все равно не позволил бы, он не любит колдовские методы. Когда вашего Уильямса определили в тюрьму, едва-едва согласился поискать его следы на беспокойнике магической призмой, да и то ему подсказал кто-то, что ли. Чарли напрягся, но промолчал — не так уж близко он общался с Берроузом, чтобы и ему рассказывать про отличия следа ауры и магического следа, даже несмотря на очевидный интерес. — Поверьте, даже без магии мы можем многое узнать о покойнике уже из осмотра и аутопсии, — сказал он вместо этого. — Подойдите ближе. Я уже сейчас могу вас уверить, что несчастная миссис Доу умерла вовсе не от удара ножом, его нанесли посмертно. Даже во время сосредоточенной работы болтливость не оставляла Берроуза, и оттого вскрытие затянулось гораздо дольше обычного — в другой день Чарли успел бы за то же самое время выполнить анализ на мышьяк по Маршу. Ко времени ланча, когда обрадованный, но озадаченный коронер отбыл вместе с трупом женщины, как оказалось, утопленной, а не зарезанной, он чувствовал себя так, словно отбыл уже полную смену; голова гудела от необходимости сосредоточиться разом на теле и разговоре и непреходящих мыслей о собственных расчетах. Расспросы о том, какие сведения толковый некромант мог бы извлечь из трупа, подогревали досаду и злость на самого себя: он подозревал, что должные ритуалы вполне себе существовали, просто Чарли не знал о них. Оттого не удалось вновь сосредоточиться на чертежах, и остаток дня он провел во взволнованном и возбужденном состоянии. Вечером, под самый конец смены, вновь прибыли знакомые могильщики, на сей раз с ящиками для уже готовых к захоронению трупов — и Чарли вдруг припомнил, что уже пару дней как намеревался кое о чем их расспросить. — Я вижу, вы все еще работаете с новеньким, — начал он, подойдя к Дэвиду — тот, прислонившись к створке распахнутых ворот, с видом античного философа наблюдал, как его напарник перетаскивал ящики из кузова телеги в зал мортуария. — Я полагаю, Саймон так и не вернулся на службу? — А и провались он пропадом, нечисть, — беззлобно и даже миролюбиво ответил тот, не оборачиваясь. — Ему деньги не нужны, так другим, значит, нужнее. — С ним могло случиться что-то печальное, — предположил Чарли, пытаясь вытянуть Дэвида на разговор. — Люди не бросают службу просто так. — Слушай, сынок, если он сдохнет, то ты узнаешь об этом одним из первых, — выплюнул тот, — когда мы притащим тебе его труп. Пока, видно, не сдох, а значит, сам виноват, что потерял место. — Но, может, стоило наведаться к нему, справиться о здоровье… — Чарли повел плечом. — Мне платят жалованье не за то, чтоб я обшаривал ночлежки и искал, в какой из них прячется этот недоносок, — пробурчал Дэвид. — Он за все время службы слова доброго мне не сказал, с чего мне о нем заботиться? Пропал — туда и дорога, пусть катится к чертям. Такому исходу разговора Чарли даже не удивился: в конце концов, он заранее подозревал подобное. Это, впрочем, лишило его еще одной, пусть и эфемерной, надежды выйти на преступника — и радости не прибавляло. В растерянных чувствах он окончил смену и дольше обычного шел домой. Разговор с Берроузом все никак не пропадал из кратковременной памяти, и Чарли вновь и вновь возвращался к нему. Слишком дерзкой и неосуществимой ни физически, ни магически была идея об отражении в глазах; если бы она и существовала, то работала бы далеко не всегда. Если преступник душил жертву, подойдя сзади с веревкой или гарротой, если сталкивал в воду или травил еду и питье, вряд ли в последние мгновения жизни жертва видела именно его. Как проще было бы, если бы всякая насильственная смерть не вырывала из несчастного душу сразу и начисто, а оставляла фантом наподобие мисс Сесилии Уолш. Общаться с фантомами Чарли, как оказалось, умел — и вряд ли эта способность считалась запрещенной для некромантов. Быть может, фантомы убитых даже существовали на самом деле — но если мисс Уолш не желала уходить из-за привязанности к дому и отцу, то большинство постояльцев городского мортуария на земле не держало ничего, и их фантомы, надо думать, рассеивались бы практически сразу. Пребывая в размышлениях, Чарли вернулся домой, но за стол, к чертежам и расчетам, не сел, а направился прямиком в туалетную комнату. Светила науки могли сколь угодно долго спорить о вреде частых, редких и каких угодно еще ванн для человеческого тела; Чарли же, как водяному, ванны нужны были хотя бы для душевного успокоения. Он просидел в приятно теплой воде, закрыв глаза, очень долго, пока не расслабилась жилка на виске и не сморщилась отмокшая кожа на кончиках пальцев; ему отчаянно не хотелось вылезать обратно в мир, совсем как когда-то в детстве из озера. Мысли его наконец перестали тревожно кружить и путаться в голове и потекли ровно, как река в низине, и тревожное, неуютное самоощущение улеглось. Оставалось лишь не заснуть и не уйти под воду с головой… — Откуда у тебя эти точки на плече, некромант? — раздался вдруг над ухом негромкий, исполненный любопытства голос. — Из тебя лезет новая чешуя? — Эяли, — Чарли улыбнулся, не открывая глаз. — Я так рад, что вы не стали говорить громче и пугать меня… Нет, совсем наоборот, это шрамы от старых чешуек. Когда я был значительно младше, мне часто рассказывали, как в детстве я удивительным образом сбросил практически всю чешую, и оттого я думал, можно ли избавиться и от оставшейся. Однажды взял щипчики, бутылку скотча для дезинфекции и начал… экспериментировать, так скажем. — Недолго ты продержался, — усмехнулся Эяль. Пальцы его легко пробежали по коже вокруг мелких шрамов, о которых Чарли уже и думать забыл. — Было безумно больно даже со скотчем, — признался он. — И кровь текла так обильно и долго, словно я вырывал чешую не из плеча, а со лба. Я встревожился, что истощусь раньше, чем закончу, и оставил ее в покое. — Ты поступил верно, что не вырвал ее, — неожиданно сказал Эяль. — Конечно, с ней ты еще сильнее похож на рыбину или морскую змею, но покуда она услаждает взор брата моего сердца, она заслуживает существование. Ты должен заботиться о ней и умасливать, чтобы она не потускнела и не осыпалась. А теперь вылезай из воды. Ах шели заваривает чай и очень расстроится, если ты проспишь здесь. Лишь после ужина близнецы отпустили его обратно к бумагам и книгам. Равид с мотком золотой проволоки устроился по правую руку и принялся быстро выплетать что-то длинное и витиеватое, не то колье, не то пояс, а Эяль, покружив было рядом, дематериализовался; его голубоватая аура заполнила будто бы всю комнату. — Вы совсем измотаете себя с поисками, — обеспокоенно заметил Равид, когда Чарли прервался ненадолго. — Может быть, я могу вам помочь? В моей голове хранятся некоторые манускрипты, которых уже не существует в этом мире. Скажите, что вы ищете, и я тоже попробую отыскать ответ. — Не знаю, получится ли, — рассеянно отозвался Чарли. — Я ищу любые способы, какими можно извлечь полезные сведения из малой толики плоти оживленных мертвецов. Где они умерли, кто чаровал над ними, как они были связаны между собой, что угодно, лишь бы выйти на настоящего преступника и доказать невиновность доктора Уильямса. — Я поищу, обещаю вам, — Равид склонил голову набок и мягко улыбнулся. — Вам все еще не обязательно действовать в одиночку. — Но и просить помощи я все еще не привык, — чуть виновато вздохнул Чарли. Он взял в ладони руку Равида, суховатую и теплую, и на пару долгих мгновений прижался губами к костяшкам. В какой-то момент ему померещился едва уловимый глинистый вкус — возможно, Равид вновь отжигал формы в печи Жанто; оставив эту мысль, Чарли углубился в чтение. Когда Эяль, материализовавшись за спиной, в очередной раз потянул его из-за стола, Чарли уже совершенно не возражал. — Меня поражает эта ваша способность развеиваться по ветру и воплощаться, — вырвалось у него вдруг. — В один миг я вижу вашу ауру в каждом уголке гостиной, а в следующий она подобна единому грозовому облаку. — Я не развеиваюсь по ветру, о недалекий чернокнижник, я и есть ветер, — терпеливо пояснил ему тот. — И каждая малая доля меня есть то самое грозовое облако, как ты сказал. Когда я воплощаюсь, эти доли всего лишь накладываются друг на друга и повторяют сами себя в большем. — Это называется самоподобием, я знаю, — улыбнулся Чарли и широко зевнул. — Интересно, есть ли такое свойство у других аур… — Вам стоит подумать об этом завтра, пока вы будете свободны от службы, — предложил Равид. Пока Чарли плелся в спальню, он уже успел избавиться от свитера и тюрбана и теперь расчесывал волосы, отвлекая на себя все внимание и заставляя забыть о любых прочих делах. — Раздумья на сон грядущий могут стать мучительными наутро, а пользы не принесут, лишь головную боль. Поверьте, я слишком много раз совершал такую ошибку. — Больше не будешь, ах шель либи, — проворковал Эяль, прижавшись к нему сбоку и перехватив гребень. — Твой брат охраняет твой сон от дурных мыслей и тревог. Так и не разомкнув объятий, они устроились в постели; Чарли прижался к Равиду с другого бока, привычно обняв сразу обоих братьев, и поправил одеяло. В самом деле, назавтра его ждал целый день, пригодный для размышлений. Он уже погрузился было в воспоминания Эяля о полете над заснеженной Шотландией, когда новая, неожиданная мысль вырвала его из приятного оцепенения. Прекрасный марид побывал в его теле и оставил след из красочных и ярких картин; вполне очевидно, что и душа человека, даже покинув тело в момент смерти, оставляла после себя след — все тот же отпечаток ауры, слабейшее подобие фантома. Стоило лишь предположить, что и человеческая душа обладает свойством самоподобия, как мысли в голове Чарли вдруг сложились в ровную и слаженную картину. Не помня себя, он выбежал обратно в гостиную, затеплил светляка над правым плечом, схватил чистый листок и принялся за чертеж.

***

От волнения и предвкушения тянуло под диафрагмой и время от времени подрагивали руки, а кусок мела в пальцах, намокший от пота, то и дело отказывался рисовать по паркетным доскам. Опорные круги Чарли перерисовывал уже трижды, до точки выверяя диаметры и взаимное расположение; места от шкафа до сдвинутого в сторону обеденного стола хватало едва-едва. Накануне ночью он несколько часов провел за расчетами размеров кругов и успел исчеркать пометками добрых полдюжины страниц писчей бумаги, пока глаза не начали всерьез слипаться. Он твердо намеревался проснуться пораньше утром, чтобы окончить расчеты, но близнецы вновь будто какими-то чарами удержали его в постели до десяти часов; когда Чарли наконец выбрался к письменному столу, на последнем, не до конца исписанном листе увидел несколько строк мелким летящим почерком: «Для того чтобы сложить эффекты двух кругов, радиус внешнего берут вдвое больше. Втрое, если хотят вычесть чары малого из чар большого. Чтобы исключить влияние одного круга на другой, берут внешний круг впятеро больше». Чарли, прочтя, испытал замешательство: он был благодарен за такую полезную подсказку, но в то же время досадовал на самого себя — за незнание и неумение спрашивать, а не громоздить друг на друга сложные дробные расчеты. В конце концов во внутренней борьбе безоговорочно победила признательность Равиду — а это, верно думать, был именно он. Эяль не преминул бы сказать то же самое вслух и сопроводить сетованиями, что Чарли полез в нумерологию, а сам даже не научился складывать простые числа. Теперь близнецы были рядом и наблюдали за его стараниями. Равид, для разнообразия в домашней рубашке и с не убранной под тюрбан косой, прислонился к подоконнику, сложив руки на груди, а Эяль беззастенчиво забрался с ногами на письменный стол, подобрав под себя расшитые золотом бледно-голубые юбки. Оба они молчали, но их искренний интерес был почти осязаем. — Почему ты рисуешь неровный треугольник? Переделывай! — не выдержал Эяль, когда Чарли вывел в самом маленьком круге равнобедренный треугольник, указующий вершиной на север. — Он должен быть одинаковый всеми сторонами! — Вовсе нет, — пробормотал Чарли, не оборачиваясь. — Под вашим прекрасным бедром, которое я обязательно зацелую, когда окончу ритуал, лежит фолиант с названием «Бытовая магия», вы можете открыть его и найти чары для поиска следов крови и иных человеческих следов. Они требуют именно такого треугольника, и основание тем уже, чем меньше следов. — А зачем так много кругов для одного ритуала, — продолжил тот немного погодя, когда Чарли закончил с векторами и рунами вокруг треугольника. — Ты жаждешь вместить в них все, что вчера придумал? Или ты вознамерился вызвать демона, который даст тебе ответы? — Ах шели, — укоризненно обратился к нему Равид. — Я надеюсь, мы обойдемся без сторонних сущностей, — покачал головой Чарли. — Здесь не будет ничего лишнего. Внутренний круг выделяет, средний усиливает, внешний удерживает, вот и все. — А что удерживает? Или кого? — тотчас же переспросил Эяль. Обернувшись, Чарли увидел, что тот от неуемного любопытства даже вытянул шею, наблюдая. — Что такого может обитать в топоре, что придется удерживать? Он никем и ничем не одержим, непримечательный кусок железа… — Эяли! — чуть громче и недовольнее перебил Равид. — Видите ли, мои дорогие, — жестом попросив их замолкнуть, Чарли перешел к разметке среднего круга, — вчера Эяль заронил в мою голову зерно идеи, что аура обладает свойством самоподобия. Как… ну, положим, кочан брокколи: возьмите любой его фрагмент, даже самый малый, и формой он будет идентичен целому кочану. Я начал думать, обладают ли самоподобием человеческие ауры, и вспомнил о существовании фантомов. Эяли, вы должны помнить мисс Уолш, застрявшую в доме баронета Уимборна — она и была фантомом, слепком с души, но выглядела как полноценный призрак. Конечно, делать вывод по всего одному доказательству преждевременно и ошибочно, но я все же решил попробовать. Если моя гипотеза верна, то даже единственная клетка человеческого тела несет в себе крохотную копию ауры целого тела. И даже если тело мертво, отпечаток ауры должен остаться в каждой клетке, не говоря уже о целых фрагментах плоти. Вот только он будет очень слабым. Потому я сперва отделю следы плоти от топора, а затем усилю следы средним кругом… — Он замолк, сосредоточенно высчитывая в уме количество точек на круге. — Вам все-таки нужно задуматься о преподавании, Чарли, — заметил вдруг Равид с затаенным интересом в голосе. — Вам будут удаваться лекции. — Особенно если я не стану разбавлять их несмешными шутками, — вырвалось у Чарли с невеселым смешком. Не дождавшись ответа, он продолжил рисовать. — Что ты делаешь? — воскликнул Эяль еще пару минут спустя, когда Чарли наконец добрался до внешнего круга. — Ты все-таки хочешь вызвать демона? Зачем тебе Соломонов круг?.. Хотя нет, у тебя ничего не выйдет. Чарли недоуменно обернулся к нему, но более не получил подсказок; тогда он выпрямился в полный рост и глянул на круг сверху вниз, сосредоточенно восстанавливая в памяти окружающие чертеж буквы — на этот раз иудейские. — Вы позволите? — Равид вдруг отошел от окна и приблизился; пальцы его скользнули по запястью Чарли, и тот без сопротивления отдал мел. — Вы изобразили на северной вершине «бэт», а нужно «гимель»… — Он стер горизонтальную черту у одного из знаков и вместо нее изобразил штрих наискось. — Ах шель либи, ты помогаешь ему вызвать демона? — пораженно воскликнул Эяль. — Мой золотой, если бы я вызывал сильную сущность, я бы нарисовал круг собственной кровью, — мягко улыбнулся Чарли, принимая из рук Равида мел. — Но я буду говорить со слепком чужой ауры, потому достаточно будет окропить кровью лишь ключевые узлы. Он закатал рукава рубашки, ослабил ворот и вновь, как и прежде, прокусил палец. — Ах шели, наш некромант ополоумел, — озадаченно заявил Эяль секунду спустя. — Один раз поговорил с призрачной девицей и теперь желает получить ответы от ошметков плоти на топоре. — Я должен попробовать, — пожал плечами Чарли. — Но вряд ли я сумею услышать что-то своими ушами. Мне придется остаться в круге и связаться с этим… квази-фантомом, так скажем, точно так же, как вы связывались со мной, когда вселялись в меня. Я впущу его в свой разум и попытаюсь рассмотреть, остался ли у покойников отпечаток воспоминаний о последних днях перед смертью. Квази-фантом будет очень слаб и не сумеет овладеть мною, так что не стоит волноваться. — Стоит, — в голосе Равида вдруг прорезалась сталь. — С вселением сущностей, даже, слабых, не шутят и не ставят опыты. Вы можете навсегда потерять себя, повредиться рассудком, умереть… — Или твое заклинание опять сработает не так, как надо, и тебя вывернет наизнанку или разорвет на ниточки, как ту рубашку, — Эяль, казалось, хотел быть безжалостным, но в тоне его промелькнула неподдельная тревога. — На этот случай у меня есть вы, — Чарли взглянул попеременно на обоих братьев и постарался обнадеживающе улыбнуться. — Если со мной случится что-то непоправимое, я прошу вас известить докторов. Лучше Генри, конечно. Эяль нахмурился и ничего не ответил; Равид, также помолчав, кивнул. Чарли встал спиной к двери у внешнего края среднего круга и медленно, аккуратно опустил топор на уготованное ему место в центре; подумав, опустился на колени, замкнул за собой внешний круг и, напоследок взглянув поочередно на близнецов, закрыл глаза. С первым произнесенным катреном перед внутренним взором медленно, будто тлея, зажегся желтоватым светом треугольник. Он сиял все ярче с каждой новой строкой, но внутри покоилась первозданная чернота. Второй контур реагировал на жест, и Чарли, умолкнув, протянул над ним обе руки, вспоминая верное сложение пальцев. Ему показалось, что воздух под ладонями сгустился, мягко спружинил, как студень. Круг исправно создавал увеличительное стекло, и под его незримой толщей вдруг смутно, тускло, словно свечной огонек в тумане, затеплился едва уловимый след ауры — нет, двух аур, едва различимых цветом. Они были слабы и, казалось, могли развеяться от неосторожного дуновения — без поддержки или проводника им оставалось существовать несколько долей мгновения. Глубоко вдохнув, как перед прыжком с обрыва в холодную воду, Чарли позвал их — и сам потянулся навстречу. Его скрутило, выгнуло и обожгло; кости будто пропустили через дробилку, а внутренности скрутило в тугой ком. Более всего на свете он хотел закричать, но легкие, переполненные водой, отказывались сделать вдох. Он был так слаб, что не мог шевельнуться; он был так отчаян, что бежал изо всех сил. Перед глазами мелькали размытые, как в тумане, картинки: двери и коридоры, маленькие комнатки, похожие на камеры, и уличные вывески — они появлялись и пропадали так быстро, что Чарли, ополоумевший от боли, не мог ни рассмотреть их, ни запомнить. Он лежал, глядя слезящимися глазами в потолок, и падал навстречу непрозрачной темной воде, крупно дрожал и бессильно барахтался, но невыносимо, мучительно ноющие мышцы и кости не давали ему завершить ни единого действия, а затем в легких вновь появлялась вода, и это было так несправедливо, так глупо для водяного — взять и утонуть… …Он приходил в себя медленно, мелкими рывками с каждым болезненным вдохом. Тело казалось ватным; руки и ноги неподконтрольно мелко дрожали. Затылком он, верно думать, покоился на коленях у одного из близнецов, а второй обнимал его лицо ладонями, будто желая унять боль и вернуть силы. — Н-не… — начал он, с трудом ворочая языком, и услышал в ответ облегченный дрожащий выдох. Он хотел открыть глаза, чтобы узнать, кто это был, но под веками все еще горело, как от лихорадки. — Н-несп… рав-ведливо… было бы… ум-мреть от… — Воздух в легких кончился, и он прервался, чтобы вдохнуть. — От… утопления. — Глупейший из некромантов, безмозглый чернокнижник, проклятье рода человеческого! — раздалось совсем рядом с его лицом, и к уголку рта на краткий миг прижались чужие губы. — Как ты посмел едва не убить себя, кто тебе позволил бросать нас, упрямый глупец!.. — Ах шели, он жив, он будет в порядке, — прошелестело над головой, и еще одна ладонь легла на лоб. — Чарли, дышите, пожалуйста. Пару минут назад у вас едва не остановилось сердце. Нельзя, чтобы это повторилось. — А… — Чарли попробовал открыть глаза, но от усталости вскоре оставил попытки. — Я… кое-что… не учел. Средний контур усиливал… не только ауру. Но и все, что испытал… квази-фантом. Оба… квази-фантома. И я… прочувствовал… — Ты едва не умер, ослиная твоя голова! — отчаянно выкрикнул Эяль. — Ты впустил в себя два духа умерших, а теперь говоришь о том, что не учел?! Ты не дышал, пока ах шели не разорвал твой проклятый Соломонов круг! Чарли хотел сказать, что никакой опасности ему не угрожало, что он не болел лихорадкой и не тонул в воде, чтобы умереть по-настоящему, но силы покинули его, и он промолчал, лишь мотнул головой. После его подхватили вдвоем и не то повели на ослабевших подгибающихся ногах, не то понесли в спальню; Чарли едва уловил, когда под головой появились подушки, пахнущие медом и пряностями. — Я видел… — начал он, но ему на рот легла теплая ладонь. — Вам нужно отдохнуть, — произнес все еще встревоженный Равид. — Вы истратили все силы на опасное колдовство. — Нет времени… — сделал еще одну попытку Чарли и взмахнул рукой — или едва приподнял. — Если вы будете упрямиться, я расскажу о ритуале господину Мольденгауэру, — спокойно, но с неуловимой угрозой ответил тот. — И получу у него предписание привязать вас к постели веревками на несколько дней, пока вы не восстановитесь. — Спи, глупый некромант, — поддержал Эяль. — Сперва ты едва не умер, а теперь хочешь оставить меня без еды? Я привяжу тебя лично, без указаний от всяких кровопийц, и буду пленить, пока ты не вернешь себе силу! Он хотел ответить, но тело с готовностью откликнулось на приказ засыпать; Эяль говорил что-то еще, но Чарли уже его не слышал.

***

Когда он очнулся в следующий раз, за окном и во всей комнате уже собралась густая глухая темнота. В первый момент, пока глаза не привыкли к ней, а разум не узнал родную спальню, тело инстинктивно напряглось; в голове промелькнуло странное удивление, что он мог свободно дышать, не чувствовал жара и ломоты в костях. Лишь спустя несколько долгих мгновений он наконец осознал: эти мысли принадлежали не ему — вернее, вызвали их не его личные переживания, а наведенные. Эяль при всей своей грубости был тысячу раз прав: Чарли и впрямь оказался полным кретином. Он подозревал, что, если ритуал пройдет как нужно, ему откроется не только увиденное жертвами незадолго до смерти, но и все остальные чувства; однако мысль о том, что чувства разом двух умирающих людей испытывать будет неприятно, он не учел. На деле же усиленные магическим кругом и наложенные друг на друга ощущения оказались и вовсе невыносимыми. Впрочем, не они оказались самой гадкой частью. Чарли увидел чужие воспоминания о незнакомых местах, но не запомнил ни одного. В голове сохранилось лишь ощущение, что всякую дверь, комнату и вывеску он видел будто бы с двух высот — от двух разных жертв, — и это только усиливало досаду. Лежать в темноте, досадуя на свою глупость и проваленный ритуал, вскоре наскучило, и Чарли сел на постели. Прежняя слабость прошла на удивление быстро; он все еще был вял, а от резких движений в голове начинало шуметь, но это ни в какое сравнение не шло с пережитым утром — и оттого Чарли посчитал себя практически здоровым. Желудок, с легким спазмом затребовавший пищи, был с ним явно солидарен. В гостиной горела люстра. Равида не было, но в воздухе витал легкий клеверный аромат; Чарли лишь моргнул, и Эяль появился в одном из кресел. — Ты больше не думаешь умирать? — с подозрительным почти сердитым лицом спросил он. — Глупая ты лягушка, а не могучий колдун. Другой бы нашел доверчивого дурака и поставил его в круг, а сам наблюдал бы со стороны, а ты… — Он замолк и сложил руки на груди. — Если бы не ах шели, мне пришлось бы искать другого некроманта, чтобы оживить тебя и убить вновь. — Мой прекрасный Эяли, — Чарли медленно подошел к креслу и опустился на пол подле него. — Я виноват, что не подумал о рисках и испугал вас. — Тебе не под силу испугать джинна, — запальчиво ответил тот, но голос его, слишком ровный и натянутый, намекал на обратное. — Я принес для тебя рыбную пастилу, которую ты так любишь. Согрей себе чаю и поешь, я желаю, чтобы ты был бодр и здоров, когда ах шели вернется из лавки. Чарли недоуменно приподнял брови, гадая, какое блюдо удостоилось столь замысловатого наименования, но это оказалось всего лишь заливное из угря, которое он в самом деле ел на обед чаще прочего; в его груди всколыхнулась новая волна благодарности, не омраченная даже очередным осознанием, как много Эяль следил за ним — или все же приглядывал? — с самого момента знакомства. Он ел молча, медленно и размеренно, растягивая удовольствие от пищи; Эяль неотрывно смотрел на него таким напряженным взглядом, будто Чарли мог в любое мгновение свалиться обратно на пол, отказаться от обеда или выкинуть еще какое-нибудь коленце. Впрочем, тишина, стоящая в комнате, все равно казалась не натянутой, а какой-то уютной. — Ты нашел в топоре, что искал? — наконец не выдержал Эяль, все еще делано хмурясь. Голос, однако, уже сочился любопытством и выдавал его с головой. — Увидел что-то? — Наверное, — Чарли повел плечом. — Но это мне не поможет. В памяти не отложилось ничего. — Ты и сам не знаешь, как служит тебе твоя голова, недалекий некромант, — со знакомым самодовольством, вытесняющим понемногу беспокойство, сообщил тот. — Она хранит все, что ты когда-нибудь видел, слышал и делал, с самого твоего рождения. Ты просто прячешь эти воспоминания так глубоко, что не можешь до них потом дотянуться. — Вряд ли я делаю это намеренно, — подумав, сказал Чарли. — Я не джинн, а простой смертный, и моя голова разорвалась бы, если бы я помнил все, что знаю. Мне лишь жаль, что такие свежие воспоминания тоже мне недоступны… — Он оборвал сам себя, ловя за хвост ускользающую мысль: — Но, может быть, их сможете найти и посмотреть вы? — Ты едва выдержал их сам, а теперь хочешь показать мне? Воистину, из тебя выйдет отличный чернокнижник, — почти с восхищением ответил Эяль. — Но ты не сможешь мне навредить, я способен вынести гораздо больше, чем смертные. Я тебе помогу. Но только когда ты доешь свою еду, а я прослежу за этим. Допив чай, Чарли переместился в кресло к камину и устроился со всем уютом, откинувшись на спинку головой и вытянув ноги. Эяль, не тратя время даром, растворился в воздухе; медовый запах усилился, влился в нос и рот, а через мгновение все чувства уже знакомо обострились, а голова закружилась. Он глубоко вдохнул и закрыл глаза; впрочем, уже через пару мгновений все вернулось в норму, а на бедрах материализовалась во всех смыслах приятная тяжесть. — Ты можешь открывать глаза, некромант, я нашел всю мерзость, что ты видел в круге, — негромко и мягко проворковал Эяль, и лица Чарли легко коснулись прохладные пальцы. — Я поделюсь с тобой, если ты научишься выполнять обещания. — Я пообещал вам что-то и не исполнил? — Чарли приоткрыл глаза и взглянул на его загадочную улыбку. — Простите меня, мой драгоценный друг, я совсем растерял остатки ума. Что я сказал вам? — Открой глаза полностью и посмотри на меня, — повторил тот и подушечкой пальца погладил неподвижный уголок рта Чарли. — И ты вспомнишь. Чарли послушался, пусть и не тотчас же — и от изумления потерял дар речи. Эяль возвышался над ним, сжав бедра коленями и опершись одной рукой на спинку кресла. Он улыбался неуловимо томно, и глаза его сияли; электрический свет ложился мягкими отблесками на ажурные серьги, полуприкрытые струящимися волосами, бессчетные браслеты и пояс из узорчатых медальонов, скрепленных тонкими цепочками. Более на нем не было даже намека на одежду — словно он не успел полностью воплотиться. Смуглая кожа, шелковая даже на вид, искушала прикоснуться к ней, и Чарли даже не подумал этому искушению противиться. — Я обещал целовать вас, — завороженно выдохнул он, бездумно водя пальцами по нежным плечам, груди и ключицам. — И вы решили не оставить мне шанса сбежать… Буквально приперли к стене неоспоримым аргументом… — Мой аргумент очень неоспоримый, — хитро улыбнулся Эяль, — и его ты тоже можешь приласкать. Чарли фыркнул от столь неожиданного дозволения и потянулся за поцелуем, пока очередная ласковая скабрезность не превратила его одиночный смешок в полноценный оскорбительный хохот. Он помнил пыл и напор, с которыми Эяль когда-то атаковал его в мортуарии, чтоб соблазнить и вытянуть силы, и ждал того же, но теперь тот будто решил измучить, прикасаясь губами медленно и изучающе. Он не просил разрешения, как Равид, но диктовал правила — и Чарли оставалось лишь подчиняться. И он подчинялся с готовностью, зачарованный и одурманенный; пропускал через пальцы шелковистые текучие волосы, обнимал другой ладонью узкую талию и гладил по нежному бедру, не смея касаться смелее. Он позабыл о неудобном для любовных игр кресле и потерялся во времени… и совершенно не обратил внимания на скрежет ключа в замочной скважине. — Ахувим, — голос Равида, сдержанный, негромкий, показался музыкой для ушей Чарли, — я так надеялся, что успею немного раньше. Мы с Эяли хотели вместить в этот вечер одно небольшое дело… — Ах шель либи, — вмиг оторвавшись от губ Чарли, тот повернулся к брату, поманил его к себе, потянул за ворот свитера и поцеловал тоже; картины прекраснее и желаннее было невозможно представить. — Забудь о делах и иди к нам. Равид чуть улыбнулся, не отрываясь от его губ, и продемонстрировал сложенную лодочкой ладонь, в которой покоилась знакомая уже плошка, а в ней — кривая игла и изящное колечко, украшенное мелкими сапфирами. — Я прошу тебя, ах шели, удели мне совсем немного времени, — мягко и умоляюще продолжил он. — Я делал это кольцо именно для тебя. Я желаю, чтоб ты надел его. — Твое желание — мой закон, — ответил Эяль, коротко ерзая на коленях у Чарли. — Но я не желаю уходить отсюда. Некромант задолжал мне, и я не отступлюсь, пока не взыщу с него сполна. — Но вам не обязательно уходить, — перебил его Чарли, поглаживая по плечу. — Равид, вы ведь можете надеть кольцо прямо здесь, в кресле?.. Любовное опьянение едва схлынуло с него и балансировало теперь на грани, грозя вот-вот захлестнуть вновь, но он держался, памятуя о давешнем уговоре. Надеть на Эяля амулет было важнее всего; продолжить поцелуи и ласки, деля их уже на троих, они могли и после. Меж тем Равид кивнул, погладил брата свободной рукой по виску и щеке, поцеловал вновь. Подействовало лучше любых уговоров: Эяль, сладко вздохнув в поцелуй, изящно развернулся на коленях у Чарли, сполз ниже, устраиваясь меж бедер на краю кресла, и откинулся спиной к груди. — Ты можешь ласкать меня и дальше, если не будешь мешать ах шели, — шепнул он, уложив голову на плечо Чарли. Тот коснулся губами его виска, и на языке отдало не солью, как он мог ожидать, а сладостью. — Думаю, вам стоит сидеть неподвижно, — пробормотал он между поцелуями. — Такие проколы могут быть… — Он осекся, когда Равид вдруг опустился у их ног на колени и взглянул снизу вверх серьезным, но все равно затуманенным от желания взглядом. — Могут быть опас… Он вновь не договорил, и воздух в груди резко кончился: Равид, приподнявшись, провел ладонью по груди и животу брата — от ямки меж ключицами до пупка и обратно, то ли лаская, то ли успокаивая, — а затем вдруг накрыл щепотью левый сосок, потянул и сжал. Эяль под его ладонями слабо вздрогнул, чуть выгнул спину и ахнул; Чарли полуосознанно прижал его крепче к себе и невольно потерся пахом о ягодицы. — Вам ведь будет больно, мой хороший, — шепнул он на ухо Эяля, и ответом ему стала новая волна мелкой дрожи удовольствия. — Не проще ли нос? — Два мгновения боли есть ничто, — ответил на выдохе тот, полуприкрыв глаза. — Я желаю носить подарок ах шели у сердца… Слова его оборвались коротким и тонким возгласом, когда Равид пустил в ход иглу; ладное гибкое тело напряглось и тут же расслабилось. Чарли, не в силах удержаться, погладил самыми кончиками пальцев второй сосок, а губами прикоснулся к уху, и Эяль застонал вновь, но уже блаженно. Словно в трансе Чарли смотрел, как поблескивают гранями мелкие сапфиры, унизывающие серьгу, как тонкий гладкий крючок занимает место иглы; как единственная крохотная капля крови появилась из прокола и тут же растаяла в воздухе. Он едва замечал, как крепко сжимает повлажневшей ладонью талию Эяля и как невыносимо желает касаться губами там, где только что были пальцы Равида. Но, не в силах пошевелиться, не желая помешать, он лишь целовал высокую шею, выдыхал рвано и жарко. А после забыл даже, как дышать, когда Равид, отставив в сторону иглу и плошку, наклонился к брату, развел ладонями его колени и медленно, сладко поцеловал бедро — раз, еще раз, все выше и выше, подбираясь к напряженному и жаждущему ласки естеству. Чарли мог сколь угодно грязно и красочно представлять подобное в собственных фантазиях, но все равно совершенно не был готов к такому же въяве. Он замирал, прикасаясь языком и губами к вибрирующему от негромких стонов горлу Эяля, зачарованно следил за его руками тянущимися к лицу брата, к тюрбану, под которым прятались шелковые смоляные волосы. На раскрытые покрасневшие губы и трепещущие ресницы Равида хотелось смотреть без конца — и смотреть было невыносимо, ибо с каждой секундой все жарче горело вожделение в груди. Чарли не знал, чего желает больше — оказаться на месте Равида, или притянуть его к себе и целовать, или исступленно прижиматься к Эялю, притираться к его ягодицам, пока не достигнет экстаза; он вбирал в память каждое мгновение, в котором Эяль, расслабленный, податливый и послушный, то льнул к нему спиной, то подавался бедрами навстречу ласкам брата — пока не задрожал крупно всем телом и не застонал громче. — Ты жаждешь, некромант, — едва слышно выдохнул он, запрокинув голову и облизываясь. — Твоя жажда слаще меда и жарче жгучего перца. Приласкай брата моего сердца, как он меня, а я дам тебе то, чего ты так давно желаешь. Чарли кивал, едва понимая суть сказанных слов, и лишь крепче прижимал его к себе. А затем Равид поднялся, навис над ними и прижался к губам Чарли своими, крепко, уверенно, делясь неуловимым медовым привкусом, от которого по венам бежал жидкий огонь. — Не думаю, что нам будет удобно здесь, — пробормотал он, разорвав поцелуй, когда Чарли уже совершенно растворился в ощущениях. — Идем… Чарли поднялся вслед за Эялем и на неверных, подгибающихся ногах отправился за близнецами в спальню. Сердце билось много быстрее обычного, и в ушах шумела кровь, лишь отчаянное желание целовать, прикасаться, ласкать вело его. Он уже привычными, бездумными движениями избавил Равида от юбок; следом на пол отправилась широкая полоса тюрбана. Он затем повернулся к Эялю и потянул за цепочки на поясе, ища застежки; чьи-то руки, ласковые и настойчивые, взялись за пуговицы на его рубашке. Запахи пряностей и медового клевера совсем закружили голову, и он, смежив веки, уже не видел, кого из близнецов целует, чьи руки гладят его по плечам, избавляя от рубашки, а чьи тянут за пояс брюк. Он забылся совершенно — и лишь опустившись на колени перед постелью, открыл глаза и встретился с помутневшим от вожделения взглядом раскрасневшегося, сорвано дышащего Равида. Рубашка его сбилась, открывая плечо и ключицу, а руки сминали и тянули края ее; Чарли, не медля ни полсекунды, потянулся к застежке его шальвар. Он никогда прежде не ласкал другого мужчину вот так, ртом, и предвкушение в его груди мешалось с волнением и боязнью сделать что-то неправильно — но Равид ахнул и задрожал, лишь только Чарли коснулся губами его горячей, безумно нежной плоти. Его пальцы пробежали по волосам Чарли, сжали и потянули — и он, повинуясь, склонил голову ниже. Что-то сводящее с ума, обезоруживающее было в ощущении твердой тяжести на языке, и его хотелось длить еще и еще; а Равид на каждое движение его языка и губ блаженно постанывал и ахал, и ладонь его, лежащая на голове Чарли, мягко надавливала, побуждая продолжать нехитрую, но такую бесстыдную ласку. Подняв глаза, Чарли через полуопущенные ресницы смотрел на Равида, совершенно потерявшегося, с опьяневшим взглядом и приоткрытыми губами, на Эяля, который, устроившись у брата за спиной, трогал зубами и языком обнажившуюся кожу под сползшим воротником рубахи. Эяль встретился с ним взглядом и улыбнулся совершенно развратно, непристойно и многообещающе, отчего у Чарли по позвоночнику пробежал огонь. Он не знал, сколько времени провел так, лаская Равида ртом, водя пальцами по его поджавшемуся животу и бедрам, ловя сдавленные довольные стоны и умирая от вожделения. Собственное тело жаждало прикосновений, и казалось, он мог сорваться в экстаз от легчайшей ласки, но прикасаться к себе не смел, балансируя на мучительно приятной грани. Чарли едва не застонал сам, когда Равид напрягся всем телом, вздрогнул и неожиданно сильно сжал его волосы, а рот и горло обожгло жаром; с трудом удержался на ногах, когда его потянули наверх, и губ коснулись чужие губы — Чарли уже не осознавал, чьи. Прохладная ладонь с кольцами на пальцах скользнула по его животу, резко дернула за застежку брюк, вытаскивая пуговицы из петель, и надавила — и он содрогнулся, не сдерживая стона. Он не помнил, как они втроем переместились по кровати; теперь Чарли лежал головой на груди Равида, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, а тот гладил его по волосам и не скрытой под чешуей коже на шее и плечах, и дыхание от этих простых прикосновений сбивалось вновь. Эяль был позади, меж его разведенных бедер, и бесконечно долго дразнил невесомыми, точно ветер, прикосновениями к спине и ягодицам, заставляя изнывать от жажды и вожделения. Он приподнялся на руках, чтоб дотянуться до губ Равида, коснуться их своими; от новых поцелуев голова кружилась, точно в первый раз. Зачарованный, пьяный от чувств, он осторожно провел пальцами по шее, ключицам и плечам, ласково прикоснулся к напрягшемуся соску; очертил контур ветвистого тонкого шрама, похожего на молнию, тянущегося через всю грудь откуда-то сбоку — еще накануне его здесь не было. — Равид?.. — в легком смятении пробормотал он, приподнявшись, но тот ответил лишь еще одним поцелуем, более настойчивым, напористым, и Чарли вмиг позабыл, о чем хотел спросить. От очередного легкого касания Эяля он подался назад, нетерпеливо дернул бедрами; желание отдаться и ожидание изматывали. Ответом ему был короткий шлепок по ягодице — но и он не заставил замереть, а лишь ярче разжег предвкушение. Возможно, он должен был попросить; возможно, и этого было мало. — Пожалуйста, — выдохнул он, приподняв бедра, — пожалуйста, Эяли… Тот усмехнулся довольно — и Чарли судорожно вдохнул, встречая знакомое, но позабытое уже чувство. По позвоночнику вверх побежали мурашки, под кожей разлился огонь; он сильнее прогнулся в спине, подставляясь, встречая проникновение. Он слишком быстро приноровился, и медленных, ласкающих движений стало невыносимо мало; хотелось еще больше, еще быстрее. Он сполз по груди Равида, отмечая губами следы, и настойчиво, требовательно прижался бедрами к бедрам Эяля — и тот с неожиданным пылом ответил. Кажется, Чарли стонал громче, чем хотелось, от каждой волны незнакомого жара, захлестывающей его с головой; кажется, он просил еще, даже когда удовольствие стало почти невыносимым. Он вновь потерялся по времени, и в голове не осталось ни одной мысли, лишь звенящая кровью в ушах пустота — а потом она вспыхнула белыми звездами перед глазами и утянула его в беспамятство. Он лежал, зажатый между близнецами, совсем как в фантастическом предутреннем сне; его вновь гладили по волосам, взмокшим, прилипшим к вискам и лбу, и беспорядочно и ласково целовали. Он совершенно не желал, чтобы они отстранялись: тело было таким невесомым, что, казалось, могло улететь, если его не держать — и его держали в объятиях, не отпуская ни на полмгновения. — Я и не думал, что под этой рыбьей чешуей прячется столько огня, — тихо и очень довольно шепнул ему на ухо Эяль, игриво прихватив зубами. — Теперь ты доволен, некромант? Как видишь, я тоже исполняю свои обещания. — М-м, — Чарли помотал головой, уткнувшись лбом в плечо Равида. — Не-ет… — Ты смеешь сомневаться в моих словах? — в голосе Эяля прорезался хищный тон. — Да-а, — выдохнул Чарли, даже не пытаясь говорить в полный голос. — Вы обещали овладеть и мучить… А пока что только овладели. — Хитрый и жадный колдун, — восхищенно ответил тот. — Если я примусь мучить тебя, ты не выдержишь. — Он выдержит, — ответил вдруг Равид и приподнял голову Чарли за подбородок, чтобы поцеловать. — До утра еще много времени.