Сосед-некромант

Равид Предутренняя полутьма была совсем прозрачной для глаз. Равид, полулежа в подушках, неотрывно следил за движением минутной стрелки по циферблату часов на стене. Одеяло сбилось к ногам, но он не утруждал себя тем, чтобы прикрыться или надеть рубашку и шальвары, совершенно не чувствуя холода, пусть к утру воздух в комнате и выстыл. Им владело странное, почти забытое за столетия жизни ощущение: вместо привычного свечного пламени или костра в груди разгорался настоящий огненный шар, нестерпимо горячий и мощный. Его сполохи то и дело разлетались по всему телу до кончиков пальцев на руках и ногах, стоило лишь ненадолго отпустить контроль над собой. Сейчас Равид мог, если бы пожелал, одним прикосновением расплавить золотой слиток в несколько фунтов массой. Ощущение такой силы в собственных руках волновало и в то же самое время пугало. Он скосил взгляд на собственный бок и провел ладонью по почти затянувшейся трещине. Она была из тех немногих, что внушали неподдельные опасения, но, на счастье, возникали очень редко; и без нее время от времени он замечал у себя на руках и ногах незаметные, с волос толщиной отметины. Это тело, бесценный сосуд, что так долго служил верой и правдой, не выдерживало мощи, сокрытой внутри, как назло, именно теперь, когда Равид вновь обрел дом и — он даже мысленно боялся до сих пор произносить это слово — семью. Он не боялся за себя, но навредить им, в особенности Чарли, такому сильному, но все же не нерушимому, было смерти подобно. Он должен был беречь сосуд и обходиться с ним особенно осторожно — от колдуна, что создал его, наделил человеческим обликом и заключил Равида внутри, не осталось теперь даже праха, а тайну чар он унес с собой. Чарли по левую руку от него шевельнулся и тихо, блаженно вздохнул, не просыпаясь. Он спал крепко, как и всегда, и плечи его совсем незаметно шевелились в такт неглубокому дыханию. Парализованный уголок рта придавал его лицу серьезное выражение, но Равид всем существом ощущал исходящие от своего возлюбленного некроманта спокойствие и безмятежность. Чешуя на его спине поблескивала даже в полумраке, ловя мельчайшие крупицы света, а волосы на затылке, у самой шеи, вились невесомыми кудрями. Равиду не хотелось будить его, но в то же время все жарче горело желание прикоснуться еще раз, прижаться телом к телу, зацеловать его, отзывчивого, жадного до ласк. Полночи они провели за любовной игрой на троих, но и этого времени было преступно мало. Задумавшись, Равид рассеянно пробежал самыми кончиками пальцев по усеянному мелкими чешуйками бледному плечу Чарли. В голове родилось неожиданное, но умиротворяющее осознание: он даже не задумывался более о том, что делит его с Эялем или наоборот; он делил лишь свои чувства — и делился ими, и принимал ответные. Это было ново и необычно — ни век, ни девятнадцать веков назад он не мог представить для себя подобного, — и оттого до сих пор едва удавалось поверить в реальность происходящего. Эяль появился в дверях спальни, ступая бесшумно и неторопливо. Струящееся белое одеяние невесомо колыхалось у его ног, но когда до постели ему оставалась пара шагов, полупрозрачная ткань развеялась дымом. Он оседлал бедра Равида, улыбаясь томно и довольно, поерзал, устраиваясь поудобнее, и взмахнул в воздухе небольшим конвертом из плотной желтоватой бумаги. — Козлоногий законник, что обитает этажом ниже, прислал некроманту письмо и требует денег, — шепнул он. Пальцы второй его руки невесомо протанцевали по плечу Равида. — Взгляни сам, ах шели, и скажи мне, если некроманту нужна наша помощь. Одно твое слово, и к рассвету от этого жадного пройдохи найдут только рога и копыта. — Подожди воевать, сердце мое, — Равид поймал руку брата и обласкал губами, чуть касаясь, тонкую кожу на запястье. — Зачем ты взял письмо? Невежливо вскрывать чужую почту… — Он старался говорить с укоризной, но она против его воли утекла из головы, как только Эяль склонился к нему, обводя кончиками пальцев брови и губы. — Это мой некромант, я завладел им и подчинил себе, ах шели, — певуче ответил он, — а значит, все его вещи теперь мои, и я могу брать что пожелаю. — Не совсем так, — Равид покачал головой, жмурясь от удовольствия, и, лишь только Эяль вспыхнул коротким ярким возмущением, добавил: — Не твой, а наш… Но брать его письма все равно невежливо. — Если у нашего некроманта неприятности, они коснутся и нас, — заметил тот. — Прочти. Равид послушно открыл конверт и развернул втрое сложенное небольшое письмо. В тот же миг ему бросился в глаза почерк: крупный, угловатый и очень неровный. Буквы имели разный размер и буквально плясали по строкам. Почерк этот никак не желал сочетаться в голове Равида с образом педантичного, вежливого, аккуратного, одетого с иголочки, но без капли франтоватости фавна, с которым он порой сталкивался в холле и коридорах. «Дорогой господин Галламор, — гласило оно, — спешу уведомить вас, что для продолжения моей деятельности по делу д-ра Дж. Уильямса мне необходима оплата в размере пятидесяти пяти фунтов, каковая будет истрачена на почтовую переписку с судебным архивом Лондона (из расчета в два письма в неделю), факсимильные копии документации по предыдущему делу д-ра Уильямса, возмещение транспортных расходов курьеру, а также жалованье. Настоятельно прошу отправить указанную сумму в течение ближайших двух дней. По вашему требованию я готов предоставить отчет об истраченных финансах. С уважением, Г-н Дж. Мур, адвокат» Несколько строк были грубо, наспех перечеркнуты; присмотревшись, Равид разобрал «совсем Мур ополоумел» и «сучок мне под хвост, куда так дорого». — Ты видишь? — спросил Эяль, когда он поднял глаза от письма. — С чего ему требовать от нашего некроманта денег? — Потому что Чарли нанял его, чтобы защищать своего друга в суде, разве ты забыл, ах шели? — мягко напомнил Равид, откладывая письмо. Эяль недовольно поерзал на его бедрах, и тело, во всем подобное человеческому, вмиг откликнулось волной желания. — Я помню, зачем его наняли, — проворчал он, обеими ладонями поглаживая талию Равида. — Но заслужил ли он платы? Если бы он служил так же старательно, как требует монет, глупый некромант не решил бы искать настоящего злодея сам, не залез бы в свой глупый круг, брату моего сердца не пришлось бы самому прерывать черное колдовство, и его драгоценный сосуд не потрескался бы… — Он наклонился и коснулся губами кожи на груди Равида, где все еще виднелся тонкий, словно паутина, след. — Пусть законник сперва докажет, что труд его достоин платы. — Увы, таков нынешний странный век, когда требуют деньги чуть ли не за воздух, и всегда с задатком, — со вздохом ответил ему Равид, подставляясь под поцелуи. — Этот адвокат полезен. Он защищает доктора официально, и потому Чарли может тайно искать преступника. Вот только я боюсь, что у него нет таких денег… Зато есть у нас. Правда, он расстроится, что мы за него заплатим. — Этот чернокнижник лучше будет голодать? — Эяль покосился на него, коснулся выступающего позвонка у основания шеи. — Мы можем умолчать о письме, и он ничего не узнает. Или сказать ему после долгих ласк, когда он податлив и со всем соглашается. Он приподнялся и прижался теснее, всем телом и всем ореолом чувств показывая, как жаждет близости; от этой неприкрытой просьбы и от мыслей о таких недавних любовных играх на троих всего Равида накрыла жаркая волна предвкушения. Он подхватил брата под ягодицы и неспешно, но призывно толкнулся бедрами снизу вверх, едва сдерживаясь, чтоб не застонать в полный голос. — Если ты разбудишь нашего некроманта, он присоединится к нам, даже если не найдет сил подняться хотя бы на четвереньки, — шепнул Эяль ему в губы. — Он такой жадный! Я видел в его воспоминаниях, как он возлег со своим наперсником-трупоедом, и решил, что он и внутри такая же холодная рыбина, как снаружи. Хотел воспитывать его, приручать… Кто же знал, что он выдержит полночи с нами обоими и будет просить еще… Равид искоса бросил взгляд на спящего Чарли и против собственной воли зарделся от живых, свежих воспоминаний. — Думаешь, он тоже мог бы стать суккубом? — спросил он, поглаживая брата по спине. — О нет, — покачал головой тот. — Где ты видел, чтобы суккуб был таким страшным? Взгляни на него не одурманенным взглядом, ах ахуви, он такой бледный и тощий! Только гуль и польстился бы на такого суккуба. Его не спасут даже роскошные наряды и драгоценные украшения… Хотя… В тот же миг он растворился в воздухе; не прошло, впрочем, и минуты, как он явился вновь — с огромным ворохом тканей в руках. — Быть может, его просто нужно обрамить, — Эяль выбрал из вороха отрез голубого шелка с искрой и, взобравшись на постель, приложил его к спине Чарли. — Даже ослу шла золотая попона, чем некромант хуже осла? Отберем у него блеклую рогожу, что он носит вместо рубашек, сошьем новые одежды в цвет чешуи, чтобы услаждать твой взор… Он отбросил шелк и достал другой отрез, отливающий зеленью, затем третий и четвертый. — Нет, как его ни ряди, он все равно под платьем будет страшен, — заключил он несколько долгих минут спустя. — Взгляни, его кожа бледна, как рыбье брюхо, а волосы точно поржавели… — Он отбросил на пол кусок небесно-голубого сатина и легко взъерошил каштановые вьющиеся пряди на затылке Чарли. — А как он тощ, ах шели, я на ощупь могу сказать, сколько позвонков на его спине! — Он провел пальцами между лопаток, покрытых драгоценной бирюзовой чешуей, и собственнически уложил ладонь чуть повыше талии. — Ты преувеличиваешь, ах шель либи, — мягко возразил Равид, взглядом прослеживая путь, что проделывали по телу Чарли изучающие и ласкающие ладони Эяля. — Я думаю, он все же скорее красив. — Красив, но все равно страшен, — отрезал Эяль. — А если не убьется в одном из своих чернокнижных кругов, то ими же обессмертит свое имя как великий колдун. И тогда ему придется нанимать слуг, учить подмастерьев, состязаться в спесивости с другими колдунами. Разве будут его уважать и бояться, когда у него обгрызены ногти и лицо все обветрено и рябое? Равид соскользнул на подушках чуть ниже и лег на бок, головой к голове Чарли. Он еще раз вгляделся в бледные веснушки, которые с приходом марта будто стали чуть ярче, в ресницы с рыжеватыми кончиками, бледные губы; трепетное ощущение влюбленности вновь затопило его и заплясало огненными искрами на кончиках пальцев. Он потянулся к брату, стремясь разделить на двоих охватившие его эмоции, и увидел, как пальцы того на плече Чарли чуть дрогнули. — И его лицо обветрено из-за тебя, — закончил он уже вслух. — Ты иногда… не сдерживаешь собственные порывы в покрывалах. — Из-за меня у него не лицо должно быть обветрено, а зад, — Эяль чуть ли не засветился от самодовольства и откинул в сторону угол одеяла, что прикрывало Чарли ниже талии. — Видишь? С такими узкими штанами, как у него, будет неприятно сидеть на натертом. Он, ничего не говоря, вновь растворился в воздухе и вернулся, держа в ладонях сосуд с розовым маслом. — Помоги мне растереть его, ах шели. — Крышка сосуда сама собой перелетела на постель, и густая жидкость крупной каплей скользнула на поясницу Чарли. Тот, все еще сладко дремлющий, вздохнул. — Иначе он будет страдать весь день, пока не избавится от одежд. Равид послушно провел ладонью по спине Чарли выше, к плечам; густо смазанная чешуя заблестела ярче, и он сглотнул собравшуюся во рту слюну. — Ужасное масло, — вполголоса пробормотал меж тем Эяль, обеими руками поглаживая бедра и зад Чарли. — Того проходимца, кто продал его тебе, нужно четвертовать лошадьми. Он пожалел десятка капель розовой воды на кувшин масла, и даже свечной жир пахнет сильнее, чем эта дрянь! В следующий раз я сам сварю его так, как нужно. Его блестящие пальцы скользнули меж бедер Чарли, по самой нежной коже, и тот вздрогнул, вздохнув чуть громче. Его ресницы затрепетали. — Просыпайся, некромант, — Эяль наклонился к нему, и его голос стал тише и ниже. — Я заберу себе стол, на котором ты ешь завтрак и хранишь хлам, и поставлю на нем перегонный куб. А на печи буду вываривать масло с ароматными травами. — Да… — сдавленно, тихо, но очень сладко пробормотал тот в подушку и приподнял бедра, подставляясь под ласку. Он, возможно, вовсе не понимал, с чем соглашался. — Видишь, какой он сейчас послушный, — довольно проворковал Эяль, ладонями раздвигая бедра Чарли. — И какой ненасытный. Еще не проснулся, а уже жаждет. — Да-а… — повторил тот, прогибаясь в спине. — Пожалуйста… — Если мы сейчас отвлечемся, то вы опоздаете на службу, — Равид наклонился к самому его уху. — Или не сможете встать от упадка сил. — Сможет, ах шели, — заверил Эяль, скользя ладонями меж ягодиц Чарли, отчего тот заерзал сильнее и выдохнул почти со стоном. — Некромант восстановит силы, как только окажется в своей пещере с мертвецами. А если мы не станем медлить, то он туда даже не опоздает.

***

Чем больше сгущалась темнота снаружи, тем сильнее звенел от напряжения воздух в гостиной. Равид сидел у огня, полуприкрыв глаза, и следил за Чарли — тот измерял комнату шагами, время от времени всплескивая руками и зачем-то выглядывая в окно. — Эяли опять умолчал, когда вернется? — в десятый или около того раз спросил он, остановившись у ближнего к камину окна и нетерпеливо притопывая ногой. — Господи, ну отчего он ушел именно сегодня, когда более всего нужен! — Вам нет нужды тревожиться, присядьте, ваш ужин остынет, — предложил Равид. — Вы ведь знаете сами, что ах шели непременно вернется ночевать. Чарли, не оборачиваясь, вытянул руку над столом, и вокруг тарелки супа блеснул купол чар. — Я не могу, — чуть дрогнувшим голосом ответил он. — Не могу успокоиться. Коронер Берроуз сообщил мне по секрету, что магистрат уже скоро назначит дату первого слушания по делу доктора Уильямса. Они не могут вынести приговор сами, незаконная некромантия не в их юрисдикции, но они хотят успеть передать дело королевскому судье, пока не закончилась весенняя сессия. Это значит, у нас совсем мало времени, понимаете? Чем дольше мы тянем, тем больше шансов, что бедного доктора Уильямса вздернут, не дожидаясь Пасхи! — И все же присядьте, — повторил Равид. Чарли и не подумал послушаться, но все же остановился, обернувшись всем телом к окну, и замер. — Несколько часов промедления ничего не изменят. — Я уже промедлил целую смену на службе, — натянутым от напряжения голосом ответил тот. — Мне нужно знать, где эти два мертвеца провели свои последние дни, и как можно скорее. Мне нужно найти это место и сообщить полиции до того, как начнется суд. Они обязаны найти настоящего преступника и отпустить доктора... — Чарли, успокойтесь, прошу, — Равид поднялся со своего места и, подойдя к нему, уложил ладони на напряженные плечи. — Эяль скоро явится, и вы получите свои воспоминания. — Я начинаю подозревать, что он сам решил отправиться в это место, — чуть тише продолжил Чарли. Он все никак не мог успокоиться и будто бы готов был вырваться из рук Равида; взгляд его уплывал в сторону, как было ему свойственно в минуты душевного волнения. — У вас с братом, мой хороший, есть одна нехорошая черта — вы постоянно стремитесь сделать что-то за меня. После того, как вы заплатили Муру, не сказав мне, я не могу не думать, что Эяль сейчас в одиночку ищет колдуна. Я тревожусь. За него, за доктора Уильямса, за вас, вы ведь так и не ответили мне, когда успели получить новый шрам… — Пустое, Чарли, не нужно тревожиться обо мне, я в порядке, — Равид торопливо задрал рубаху, показывая, что трещина затянулась почти вся — лишь центральная ее полоса еще виднелась под ребрами. — Неудачно разомкнул вашу печать, и меня ударило отдачей, вот и все. И Эяли сейчас вернется, и… Шквал сухого и жаркого ветра пролетел по комнате, заставив замолкнуть на полуслове. Сорванные занавески отлетели на стол и рухнули неопрятной горой; с жалобным звоном задрожали стекла в окнах. Гора хлама, нетронутая прежде, разлетелась по полу. Равида откинуло обратно в кресло, и через мгновение на его место возвышался Эяль, полыхающий гневом, в белых бедуинских одеждах и с подобными змеям жесткими косами из волос вокруг головы. — Ты, ничтожное порождение беззаконного иблиса! — пророкотал он, и от него плеснуло такой мощной волной ярости, что Равид замер на месте, забыв, как дышать, а Чарли попятился. — Как ты посмел обмануть меня?! Как посмел оплести меня своими чарами?! Будь прокляты твои рубашки, чтоб им сгореть! — Ах шели… — тихо выдавил Равид, мысленно потянувшись к брату, чтобы успокоить. — В этих чарах нет ничего… Эяль развернулся к нему так резко, что косы взметнулись в воздухе, и подарил такой рассерженный взгляд, что слова истаяли на языке. — Вы посмели сговориться за моей спиной, — чуть тише, но все так же яростно продолжил он. — Отвлекли лаской, а сами надели кандалы! Я недооценил твое коварство, некромант. Я даже доверился тебе, а ты всадил мне в спину кинжал! — Мой драгоценный, — Чарли отмер, сделал полшага к Эялю, выставив перед собой руки, — прошу, давайте отложим эту беседу, ведь сейчас есть дело гораздо важнее. Да, я наложил на амулет чары чистоты, но он не принесет вам вреда, лишь скорректирует ваши приворотные чары, для вашей же безопасности, и я с радостью расскажу вам о них подробнее, но не сейчас, прошу вас! — Ах, для безопасности, — Эяль вновь приподнялся над полом, и Равид ощутил, что не может двигаться, охваченный всепоглощающим стыдом. — Не принесет вреда… Так почему же ты, нечестивое дитя гнилой трясины, даже не потрудился сперва поговорить со мной? Убедить красноречием, что я должен надеть проклятую побрякушку!? Вы обманули меня! Солгали мне, будто я не могучий джинн и слово мое ничтожно! Казалось, весь внутренний огонь Равида теперь прилил к щекам; от стыда он готов был провалиться сквозь землю. Он вновь предал брата. Еще не искупив вину за то, что оставил его на много столетий запертым в кольце, бог знает где и в чьих руках побывавшем, теперь вновь причинил боль — на сей раз обманом. — Эяли, мой прекрасный друг, я буду на коленях вымаливать у вас прощение, обещаю, — просящим голосом с изрядной долей нетерпения ответил ему Чарли. — Но сейчас нам жизненно необходимо найти то место, где погибли два беспокойника. Это очень важно! — Ты еще смеешь требовать у меня, — Эяль надменно вскинул подбородок и отступил на пару шагов. На Равида он не смотрел демонстративно. — Я не стану вести дел с обманщиком и лжецом, который только и ждет, чтобы предать меня! — Мой хороший, я не требую, я прошу, буквально умоляю, — голос Чарли почти сорвался. — Мне нужно знать, какое место мы увидели в тех воспоминаниях! — Я не скажу тебе ни слова и не подойду ни на шаг, — отчеканил Эяль. — Смертный, что обманул марида, не может быть прощен, пока сполна не заплатит за свое преступление. Ты отслужишь мне сто лет службы. Равид похолодел. — Хорошо, хорошо, я согласен! — воскликнул меж тем Чарли. — Теперь мы можем?.. — Солгавший единожды солжет еще тысячу раз, — Эяль сложил руки на груди. — Клянись на своей крови, некромант. — Ну почему мы должны заниматься этом именно сейчас, — умоляюще и обиженно пробормотал Чарли, вновь взволнованно отводя взгляд. — Мы могли бы сделать это все после… Что я должен говорить? В ту же секунду Равид хотел вскочить со своего места, закричать на них обоих — на брата, который в порыве гнева заступил на такую опасную территорию, как магические клятвы, и на Чарли, который опять и опять с наивной глупостью влезал в незнакомые чары и разбрасывался невыполнимыми обещаниями. Но ноги не держали, а язык словно задеревенел: яснее ясного Равид понимал сейчас, что более всего виновен именно он сам. Это он должен был уговорить Эяля надеть амулет, убедить в его нужности; это он должен был предугадать, что тот будет бушевать, как только обнаружит чары. Но ни экспрессивные требования брата, ни легкомысленную готовность Чарли эти требования выполнить он предсказать не сумел… А теперь не мог и запретить клятву, свято уважая право на виру за предательство. — Повторяй за мной, слово в слово, — деловито сказал меж тем Эяль, подойдя к Чарли чуть ближе. — Буква в букву, и не вздумай оговориться! — Он сощурился, будто вспоминая, и затем вдруг перешел на иудейский: — Говорю кровью своей, что сто лет проведу в услужении у прекраснейшего из маридов, могучего духа, великолепного джинна, моего милостивого господина, которому приношу в жертву эту каплю крови… Даже сквозь пелену стыда и злости на себя Равид, сам того не желая, коротко и нервно рассмеялся — и старательно подавил смешок, радуясь, что Эяль в этот миг на него не смотрел и не читал эмоции. Чарли меж тем старательно, пусть и с кошмарным выговором, повторял слово за словом; от одной мысли, как беспечно и беззаветно прекрасный некромант соглашается сам не знает на что, у Равида неприятно засосало под ложечкой. Слишком неловкой могла стать эта ситуация — ни Эяль, ни Чарли до конца, похоже, не понимали, во что ввязались. И он не мог остановить их даже словом старшего брата. Он нахмурился, мучительно соображая. Отменить уговор он не мог — но в его силах было его поправить. — Эта клятва будет иметь силу, только пока Эяль носит на себе амулет, — перебил он. Чарли резко повернулся к нему, недоуменно приподняв брови; Эяль не удостоил даже взглядом искоса. Равид вздохнул — и осознал, что тоже, подражая брату, перешел на иудейский. Он тряхнул головой и повторил на английском. Эяль, все так же глядя в сторону, нахмурился, раздумывая — вероятно, прикидывал варианты выгоды для себя. Наконец глаза его хитро блеснули, и он, кивнув, продолжил: — Я клянусь питать и ублажать моего господина и повелителя, а также украшать себя для услаждения его взора. Да будет эта клятва крепка, покуда господин мой носит на своей груди амулет с моим черным колдовством. Да будет так! К концу клятвы Чарли запинался уже на каждом третьем слове — и, замолкнув, с каким-то облегчением во взгляде сунул палец в рот. — Я требовал лишь каплю крови, а не море слюны вместе с ней, — недовольно проворчал Эяль, подставив руку; Чарли, покачав головой, вытер палец о воротник и лишь потом мазнул по его ладони. Кровь тут же истаяла с тихим, едва слышным человеческому уху шипением. — Это все? — от нетерпения Чарли чуть ли не подпрыгивал. — Теперь вы можете показать мне воспоминания? Эяль не ответил сразу; он замер, прикрыв глаза, и на его лице медленно расцвела широкая, очень самодовольная улыбка, от которой Равиду стало не по себе — и вместе с этим сердце затрепетало от одного осознания, что брат больше не гневается. — Теперь я могу многое, — медовым тоном пропел тот. В то же мгновение белые одежды кочевника растаяли и обернулись полупрозрачным золотым шелком, а жесткие косы заструились по плечам и спине смоляным водопадом; к нежным щекам вернулся румянец, а глаза сверкнули не боевито, а маняще. — Теперь я владею тобой, некромант, помни об этом. — Мой хороший, вы с прошлого вечера только и делаете, что владеете, и я тогда же согласился на это, — Чарли подскочил к нему и схватил за руки. — Я целый день провел в неизвестности и ждал, когда вы покажете, что удалось узнать у меня в голове, прошу, не томите! Эяль легонько подтолкнул его к стулу, а сам растворился в воздухе; облако его ауры окружило Чарли и пропало. Равид бессильно откинулся на спинку кресла, обняв себя руками. Он более не понимал, что делать и как быть с братом, с Чарли, с их договором. Слишком болезненными и неприятными были даже самые смутные воспоминания о том, какой силой обладала клятва о служении. Чего мог пожелать экзальтированный, легкомысленный в природе своей Эяль и что сотворить?.. Печально вздохнув, он поднял глаза на Чарли. Тот сидел неестественно прямо, дыша мелко и часто; лицо его побледнело, на лбу мелким бисером выступил пот, а в уголках остекленевших глаз выступили слезы. Еще секунда — и он соскользнул на пол, будто тряпичная кукла, и до белых костяшек вцепился в ножки стула, задыхаясь. — Хватит! — не помня себя, крикнул Равид и подлетел к нему, обнимая ладонями за лицо. Секунду спустя Эяль, недовольный и озадаченный, возник рядом с ними. — Я… ничего не успел увидеть… опять, — с трудом переводя дух, выдавил Чарли. — Зачем вы… остановились? — Ты не запомнил, что видел в круге, но запомнило твое тело, — сообщил Эяль. — Оно не хочет пережить то же самое еще раз и потому отвергает меня. Я не смогу открыть тебе воспоминания, если ты не совладаешь с собой. — Минутку… Я сейчас приду в себя… — Чарли закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Плечи его крупно дрожали, а сердце — Равид скользнул пальцами по шее, ища пульс — билось неровно и заполошно. — Сейчас… Я должен увидеть. — Нет, — против воли вырвалось у Равида. — Вы едва не умерли вчера. Я тоже не хочу, чтобы вы вновь переживали то же самое. Ах шели, позволь мне взглянуть в твою память. Эяль взглянул на него с сердитым и надменным лицом, всем видом давая понять, что еще не простил и не намерен оттаивать, но медленно кивнул. Он даже дал Равиду время отойти к столу Чарли и взять перо и несколько листков бумаги — и лишь потом развеялся по воздуху, приблизившись. В этом веке, после воссоединения, они еще не делили сосуд, и Равид позабыл, каково это; оттого ощущения, умноженные вдесятеро, застали его врасплох, и он едва сдержал вскрик. Он будто весь теперь состоял из их разделенной на двоих душевной связи и не понимал, где заканчивается сам и где начинается брат; огонь, почуяв такой родно и близкой порыв воздуха, взревел и вырос, и лишь на несколько долей секунды Эяль успел открыть свою память, прежде чем выскользнул обратно. Равид хотел было возмутиться — но неслышный треск у сердца, там, где все никак не могла зарасти вчерашняя рана, остановил его. Слишком хрупким стало это тело, чтобы вместить надолго разом двух джиннов. Он тряхнул головой и ушел в себя, ища новые воспоминания — и отыскал их не сразу. Темные, тяжелые, вдвойне пропитанные чужой ядовито-горькой болью, они прятались в глубинах памяти, куда уже успел задвинуть их разум. Равид, содрогаясь всем существом, пробирался меж воспоминаний о крохотных тесных комнатах, похожих на тюремные камеры, о лихорадке и утоплении, о побеге к воде; от гадостного вкуса на языке хотелось сплюнуть, но вместе с тем он был отчего-то очень знаком — как и фасад неприметного серого дома с покосившейся вывеской, и улица… Он открыл глаза, выныривая из омута воспоминаний, и рука его дрогнула над бумагой. — Мне нет нужды рисовать это место, — выдохнул он, глядя то на насупленного Эяля, то на нетерпеливого Чарли. — Я знаю, где это, и могу показать вам.

***

Дешевейшие доходные дома и ночлежки на Колмор-Роу были похожи друг на друга, словно жемчужины в бусах, а темнота и вовсе делала их неразличимыми. Если бы Равид не чуял исходящую от них ауру или шел мимо них впервые, то ни за что на свете не отличил бы одно здание от другого; но спешные поиски Джонса, безликого помощника ныне беспамятного графа-сластолюбца Гриффитса, очень ярко отпечатались в памяти. Равиду даже казалось, что, если он закроет глаза, то на тротуаре, истоптанном сотнями ног, увидит свои следы. Он остановился в десятке шагов от входа в нужное здание и невольно поежился: даже здесь волна чужой горечи защипала язык. Это казалось странным и нереальным: внешне дом ничем не отличался от прочих, и ничто снаружи не выдавало, как много страдали люди внутри. Ни бедность, ни болезни не ощущались так ярко и мучительно — здесь крылось нечто более страшное. — Да, это он, — прошелестел бесплотный Эяль. — Теперь ты доволен, некромант? Зови стражу, и мы вернемся домой. Чарли, нахмурившись, ничего не ответил. Он все еще приплясывал на месте от нетерпения, но отчего-то медлил. — Сперва нам нужно самим пройти туда и убедиться, — сказал он наконец. — Если внутри в самом деле творили черную магию над покойными, то позовем полицию, отправим сирина с запиской в бюро… — Я готов поклясться, что здесь делают что-то недоброе, — пробормотал Равид. Он по привычке потянулся к Эялю за поддержкой, но тот все еще держался нарочито отстраненно, не желая оттаивать. — Я слишком хорошо это чувствую. — И все равно, — упрямо покачал головой Чарли. — Если там лишь убивают подопытных, а оживляют трупы в другом месте, полиция не найдет доказательств. Люди в ночлежках умирают не реже, чем в доходных домах. — Ты что же, ставишь под сомнения слова моего брата, колдун? — просвистел зимним ветром Эяль. — Может, ты еще и мне не поверишь, если я скажу тебе, что это место пропитано запахом крови и смерти? — Я верю вам, верю, мои прекрасные друзья! — Чарли примирительно поднял руки, но тут же спрятал их обратно в карманы. — У меня сперва возникла капля сомнения, ведь отсюда до верфи очень далеко, и первый покойник не успел бы добежать туда. Но я, как вы знаете, невнимательный дурак. Отсюда несколько кварталов по прямой до канала. Бедняга, возможно, сбежал и упал в воду. Мне нужно лишь дополнительно убедиться, что здесь найдутся доказательства. Полиция и магистрат вряд ли поверят свидетельству двух джиннов, один из которых, простите, Эяли, даже не легализован в Англии. — Вы правы, — подумав, признал Равид. — Но как вы намерены объясниться, зачем явились? Ведь вы не коронер и не констебль, а одеты слишком добротно для обитателя ночлежки. — Злодеи, что творят черное колдовство, не заслуживают того, чтобы с ними объяснялись, — чуть громче зашелестел Эяль, кружа около них. — Мы просто войдем и осмотрим все. Чарли ссутулился чуть сильнее, раздумывая; порыв ветра толкнул его в спину, заставляя выпрямиться. — Если я скажу, что служу в коронерском бюро, меня вытолкают взашей, — заключил он минуту спустя. — Я… совру, что ищу своего знакомого. Я доподлинно знаю, что он квартирует сейчас в одном из этих домов, — он махнул рукой вдоль улицы, — но не знаю, в каком именно. Если нам встретится сторож, это будет убедительной отговоркой. Он хотел сказать что-то еще, но вдруг замер и весь напрягся: входная дверь искомой ночлежки приоткрылась, и наружу, согнувшись в три погибели, выглянул кентавр. Он был очень высок, но его круп казался исхудавшим; потертая жилетка висела на плечах, будто снятая с кого-то более мощного. Полуседые вьющиеся волосы возвышались над его высоким лбом и напоминали грозовое облако, а лицо выдавало длительный недосып и не выражало ничего, кроме обреченного спокойствия. Равид нахмурился: кентавр был ему смутно знаком. — Я его знаю, — прошептал рядом с ним Чарли. — Его зовут Дауд! Помните, он на кладбище вел церемонию погребения, как самый старший из сородичей? Я надеюсь, и он нас помнит и пропустит… — Если он служит в доме, где творят черную магию и убивают людей, я не стал бы ему доверять, — поежился Равид, но Чарли, кажется, уже его не слышал. Дауд потянулся к газовому фонарю, висящему над дверью, и прикрутил рожок, убавив яркость света вдвое, а затем тотчас исчез внутри. Едва дверь закрылась за ним, Чарли быстрым шагом полетел к крыльцу, и следом длинным шлейфом потянулась голубоватая аура Эяля. Равиду ничего не оставалось, как пройти за ними. Чарли дернул дверь, но она оказалась запертой; тогда он постучал раз, и еще раз, и еще, все громче с каждым ударом. Какое-то время изнутри не доносилось ни звука; затем послышался перестук лошадиных копыт, медленный и усталый. — Чего вам нужно? — пророкотали за дверью — и уже теперь Равид безошибочно опознал тот самый раскатистый низкий голос, что пел древние песни Карт-Хадашт над могилой юного кентавра. — Я приношу искренние извинения за беспокойство, — громко и очень доброжелательно ответил Чарли. — Я ищу своего знакомого. Его зовут Малик, и мне известно, что он восстанавливается после травмы в одной из местных… — Здесь нет таких, — не дослушав, отрезал Дауд, не удосужившись даже приоткрыть дверь. — Уходите. — Прошу вас, разрешите нам войти! — Чарли добавил в голос мольбы. — Быть может, вы просто не знаете его, но могли видеть, он тоже кентавр… — Убирайтесь поздорову! — голос стал громче и злее. — Не то я вызову бобби, и он отправит вас в участок за хулиганство. Здесь нет того, кого вы ищете! Звук копыт, теперь более громкий и какой-то нервный, прозвучал еще раз, и наступила тишина. Чарли медленно развернулся на пятках и сошел с крыльца; лицо его приняло озадаченное выражение, которое уже через несколько мгновений сменилось радостной решимостью. — Я надеюсь, не одному мне слова Дауда показались подозрительными? — Он взглянул на Равида и оглянулся по сторонам, выискивая Эяля. — Ему не нужны лишние глаза, а значит, что-то недоброе там явно кроется. — Я заходил в другие дома, и никто даже не думал остановить меня, — согласился Равид. — Значит, завтра мы придем еще раз! — Чарли хлопнул себя ладонями по бедрам. — Как только окончится моя смена. В это время люди должны возвращаться со службы, и дверь не будут охранять так крепко. То есть… То есть я приду. Я не могу неволить вас и просить сопроводить меня, поскольку и так измучил вас сегодня. — Даже не думайте, — перебил его Равид, стараясь не пустить в голос поднявшееся внутри возмущение. — Я иду с вами и не приму возражений. — А я мог бы вообще запереть тебя в твоем доме и наказать за то, что ты желаешь попасть в опасность и огорчить своего господина и повелителя, — зашептал поднявшийся ветер голосом Эяля. — Но я знаю, что ты упрям и сбежишь из-под замков. Потому я тоже иду с вами. Если хоть один волос упадет с твоей головы, я накажу сперва того, кто послужил причиной, а затем и тебя. Чарли наморщил нос и порозовел скулами, но ничего не ответил. Глаза его все еще сияли. — Я прошу вас зайти за мной завтра, — сказал он и быстрым шагом, почти приплясывая, направился вдоль Колмор-Роу по направлению к площади Чемберлена. — Так мы выиграем время. А сейчас идем домой. Несколько кварталов они миновали молча; Эяль растворился в воздухе и отправился домой своим ходом. Чарли какое-то время летел вперед, подгоняемый нерастраченной энергией, а затем вдруг пошел шаг в шаг с Равидом и подхватил его под локоть. — Мой прекрасный друг, — сказал он, понизив голос, — я еще раз прошу у вас извинений за сегодняшний вечер. Я вел себя как идиот. Но и вы поймите меня, все дело в расследовании, мне крайне необходимо было найти эту ночлежку. — Меня более тревожит клятва, которую вы принесли моему брату, — Равид покачал головой и отвел взгляд, чтоб не показать печали и беспокойства. — Я уже замечал за вами манеру бросаться в неизвестность очертя голову, но эта служба… Я не знаю, чего ожидать от нее и от Эяли, и неопределенность меня пугает. — Я поклялся в чем-то предосудительном? — Чарли, ничуть не осознав всей серьезности, приподнял брови. — На первый взгляд нет, — ответил ему Равид. — Служить ему, питать… украшать себя для услаждения его взора. Это слишком размытая формулировка, под которой он может потребовать от вас что угодно. — Мой хороший, поверьте, я уже приблизительно изучил, что ваш брат может требовать от меня, — мягко улыбнулся тот. — И если я приучился жить с ним до клятвы, то и после как-нибудь приноровлюсь. Равид не разделял его настроя; он хотел бы найти подтверждение ему в вихре эмоций Эяля, но тот все еще прятался, не давая дотянуться. Казалось, их новообретенная связь, прочная, как канат, вмиг истончилась до шелкового шнурка; это также пугало. Остаток пути до дома они провели в молчании. Чарли светился чуть ли не ярче уличных фонарей — успех в расследовании его безмерно радовал. Волны кипучей энергии, исходящие от него, окатывали Равида, словно горячий влажный воздух в хамаме; не умея удержаться, он впитывал их всем существом и отчаянно стыдился собственной жадности. Его, глупца, лгуна и предателя, следовало подержать в голоде хотя бы несколько дней; слишком привык он к сытой и беспечальной жизни, слишком сильно стал похож на настоящего ифрита. Но Чарли поворачивался к нему, улыбаясь, или невесомо касался пальцами локтя, и Равид с невыносимой для самого себя готовностью забирал подаренную силу. А ведь сам Чарли так и не успел отужинать, вдруг осознал он, — тарелка нетронутого супа сгинула, когда явился бушующий Эяль. Стоило бы свернуть с дороги, отыскать кого-то из поздних лоточников со снедью и купить что-то еще, но Чарли даже не смотрел в их сторону. — Я совершенно не голоден, благодарю вас, — улыбнулся он с опасной беспечностью, едва Равид заикнулся об этом. — Не стоит беспокойства, я прекрасно доживу до завтрака. — Не могу сказать наверняка, — Равид поджал губы. — Я не знаю, во сколько вы обедали… Вы ведь обедали? — Да… думаю, да, — поразмыслив, покивал тот. — Простите, мои мысли были заняты другим, я затрудняюсь дать ответ о точном времени. Равид лишь огорченно покачал головой. Дома, когда Чарли скрылся в ванной для традиционного вечернего омовения, он вновь опустился в кресло и устроился спиной к хаосу в гостиной и лицом к камину. Огонь догорел уже несколько часов как, но Равид пробудил его взмахом ладони и уставился на пляшущие по угольям оранжевые язычки. Ему вдруг вспомнилось, что верования древних кочевников воспрещали смотреть в костер, ведь там непременно мог обитать ифрит. Здесь, в камине, никого не было, и, возможно, к лучшему — если бы какой-нибудь незнакомый сородич увидел сейчас Равида с его слабостью и сомнительным поведением, то объявил бы позором всего огненного племени. Дрожащее полупрозрачное пламя перед глазами и тихий плеск воды за стеной успокаивали, и Равид впал в дремотный транс; он не заметил даже, как скрипнула дверь ванной, не услышал звука шагов и скрипа постели — и лишь приглушенный голос брата вернул его в явь. — Ты помнишь свою клятву, некромант? После твоих черных чар я не могу более охотиться на других мужчин, а значит, лишь ты теперь будешь служить мне пищей. И сейчас я голоден. — Помилуйте, мой прекрасный Эяли, я и в мыслях не имел полностью скрывать ваше обаяние, — даже через две стены в голосе Чарли слышалась усмешка. — Чары чистоты и невинности не смогут полностью нивелировать вашу магию, а лишь... скорректируют восприятие. Вы все еще способны влюблять в себя мужчин, просто они не будут вами одержимы. — Запретил мне есть пахлаву, кнафе и пашмак, а теперь говоришь, чтобы я довольствовался жидкой похлебкой без соли и пряностей? — голос Эяля сделался чуть громче. — Ну уж нет, коварный чернокнижник, за свое бесчестное колдовство ты будешь расплачиваться еще долго. Взойди на покрывала, чтобы служить своему господину как подобает! Раздался тихий довольный смех и шорох простыней, а кровать скрипнула чуть громче. Равид вздохнул: он знал, как долго Чарли и Эяль могли предаваться любви, и понимал, что его никто не звал присоединиться — и это означало, что ночевать ему предстояло здесь, в гостиной. Он закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. Ему нужно было пережить всего лишь ночь — еще ни разу за всю жизнь они с братом, поругавшись, не обижались друг на друга дольше. Правда, трудно было заснуть под звуки, доносящиеся из спальни, и густо разлитое в воздухе сладкое томление… — Ах шели! — вдруг громко и требовательно донеслось до него, и истончившаяся связь вмиг обрела канатную прочность и едва ли не дернула его за собой. — Ты что же, хотел прятаться там до утра? Эяль не звал его, но Равид все равно поднялся на ноги и пошел в спальню, как зачарованный. Он представлял, что увидит там — и все ж оказалось, что с расстояния нескольких шагов знакомая картина представала в совсем ином свете. Он как будто впервые увидел Чарли, распластанного на смятых простынях, раскрасневшегося, с влажными губами и помутневшим взглядом; Эяля, который нависал сверху, почти прижимаясь грудью к груди. Взгляд Равида задержался на их сплетенных пальцах, светлых и смуглых, и лишь затем с замиранием сердца он посмотрел в глаза брата. — Ты разве позабыл, рубин моего сердца, мою щедрость и великодушие? — тихо, сладко и чуть коварно шепнул он. — Я много дней и ночей буду властвовать над этим некромантом, но с тобой, ах шель либи, готов им поделиться. Я чувствую твой жар, я знаю, что ты желаешь подойти, так отчего же не идешь? — Мой прекрасный Равид, вы… — Чарли судорожно выдохнул, когда Эяль вжал его всем телом в постель. — Вы обронили однажды слова, что желаете нас обоих. Так… позвольте же вернуть их вам теперь. Равид сделал шаг и еще один, на ходу распуская тюрбан и юбки; когда до постели оставалось не больше пары футов, Чарли вдруг протянул ему руку и жестом позвал к себе, лишая равновесия и не оставляя пути к отступлению. Равид охнул; Эяль рассмеялся, тихо и мелодично. Несколько мгновений — и он, едва избавленный от рубашки и шальвар, оказался на кровати, и Чарли торопливо и бесстыдно седлал его бедра. От поцелуя огонь в груди, приугасший под пепельным слоем грусти и сожалений, вновь взревел, но Равид, захваченный шквалом чувств, более не боялся новых трещин на сосуде. Он вжимал Чарли в себя, стискивая пальцами плечи, и толкался бедрами ему навстречу; после, через несколько долгих и прекрасных минут, тот вдруг упал грудью к нему на грудь, направляемый ласковой, но твердой рукой. — Ты тоже сказал, что желаешь нас обоих, некромант, — шепнул он, и колени его коснулись коленей Равида. — Я внял твоим словам и дам тебе, чего ты жаждешь, но теперь не приму отказа, даже если ты начнешь молить о пощаде… — Да, — знакомым просящим тоном выдохнул Чарли, и глаза его под полуприкрытыми веками отчетливо засияли нетерпением. — Я прошу вас… — Держи его крепко, ах шели, — перебил его Эяль, чье предвкушение было так велико, что захватило и Равида в считанные мгновения, и прижался к ним, двигая бедрами мелко и медленно в самой бесстыдной и разнузданной любовной игре, что только можно было избрать. Слишком немногие люди, самые искушенные из тех, что знал Равид, соглашались испробовать на себе подобное; сложно было представить, что такая извращенная, почти болезненная близость могла приносить радость. Но Чарли, напряженный, рвано дышащий, жмурился вовсе не от страданий, и ореол любовной энергии вкруг него лишь вырос, с головой накрыв их всех. Чарли в самом деле нравилось быть одновременно с ними обоими, и неизвестно, стала ли тому причиной его новообретенная жадность до ласк или же умения Эяля. Равид не успел додумать, потрясенный, блаженствующий — губы Чарли мягко накрыли его рот, а Эяль лег сверху, давая привыкнуть; странные, не испытанные прежде эмоции, кружащие в голове Равида, вполовину принадлежали не ему, но делить их с братом — вновь — было невыразимо прекрасно. Они шевельнулись разом, не сговариваясь, лишь уловив намерения друг друга — и Чарли застонал в голос. После они лежали, едва расцепившись, но так и не разомкнув объятия. Эяль лучился довольством, лениво пересчитывая чешуйки на плече обессиленного и расслабленного Чарли; Равид оставался неподвижным, не в силах совладать с огнем, от радости полыхающим внутри. — Как прекрасно сменились эпохи, пока я был пленен в кольце, — произнес вдруг Эяль, улыбаясь. — Прежде мною владел чернокнижник, а теперь уже я властвую над еще одним, единолично и безраздельно… — Не совсем, — старательно выговорил заплетающимся языком Чарли. — Я ясно помню… вас было двое. Вы ведь… — Он мягко зевнул. — Вы ведь обращаетесь с сокровищницей Равида как со своей? А он в ответ может заявлять права на меня… — Может, — согласился Эяль. — Но только лишь потому, что я, твой господин и повелитель, так пожелал. Ведь важнее не то, с кем ты делишь дом и постель, а кто в самом деле твой хозяин. — Я предложил бы вам выписать официальный документ с правом собственности, — сонно пробормотал Чарли и вновь зевнул, — но рабство в империи отменили… Вам придется наслаждаться статусом лишь на словах. Эяль помолчал; Равид поманил к себе одеяло, укрывая их всех. — Не так важно, что пишут смертные в своих бумагах, клятва на крови прочнее любого уговора, — усмехнулся Эяль. — Я перехитрил тебя, некромант, и отплатил тебе за колдовство. Пусть будет тебе уроком, что на каждый коварный план найдется другой, еще более хитрый. Помни, ты безраздельно принадлежишь мне на сто лет с сего дня. — Да, да, вы все говорите верно… — Чарли закрыл глаза и говорил уже почти из полудремы, но Равиду все равно показалось, что в его голосе звучало неприкрытое ехидство; довольная улыбка так и не сошла с его лица. — Сто лет я буду ложиться с вами… Я трепещу и… почти содрогаюсь. Быть может, вовсе и не Эяль обхитрил Чарли, а наоборот — прекрасный и хитроумный некромант поддался с очевидной целью, которую Равид разглядел лишь сейчас; но, опасаясь дать брату знать, он торопливо отмел эту мысль и тоже закрыл глаза.

***

Расчет оказался верен: в час, когда заканчивалась дневная смена в мортуарии, улицы все еще были полны людей; на Колмор-Роу и вовсе было не протолкнуться. Пробираться через толпу рука об руку было сложно, потому Равид приотстал — и тотчас же оказалось, что Чарли в его серой кепке и надетом по случаю старом потертом пальто чрезвычайно легко терялся среди рабочих, спешащих со службы или на ночную смену. Равид неловко переступил ногами, пережидая, пока отойдет в сторону очередная группка молодых людей, то ли подвыпивших, то ли жаждущих скорее попасть в паб. «Вам нужно слиться с толпой, мой хороший, — сказал ему утром Чарли и вручил пару собственных поношенных брюк. — В штанах и тюрбане вы сойдете за рабочего из восточных колоний, и никто не станет обращать на вас внимания». Равид послушно переоделся перед тем, как зайти за ним в мортуарий — и теперь ежеминутно желал одернуть непривычно узкие после шальвар брюки. Он держался изо всех сил, напоминая себе, что нужно вытерпеть лишь один вечер; счастьем было уже то, что брюки сносно сидели, в отличие от тех, что он украл когда-то у Джонса. — Если я был прав, сегодня никто не помешает нам попасть внутрь, — шепнул Чарли, едва Равид поравнялся с ним за десяток шагов до ночлежки. — Чтобы найти, где укрылся преступник, придется проверить все этажи, так что, надеюсь, моя легенда о поисках приятеля сработает. — Сработает, — уверенно кивнул Равид. — Все прочие я обошел с такими же словами. Правда, иногда принимают за констебля, так что будьте готовы, что нас погонят прочь. — Далеко не выгонят, — улыбнулся тот. — Меня волнует лишь одно. Колдуна нельзя спугнуть, чтобы он не успел скрыть следы своих преступлений, пока не явится полиция. — Не задумывайся о пустом, — прошелестел над их головами Эяль. — Я приведу подмогу в тот же миг, как мы найдем, где обитает злокозненное отродье. Чем ближе они подходили, тем сильнее Равид напрягался и стискивал зубы: горький привкус, разлитый в воздухе, все яснее обретал гнилостный оттенок. Чарли не замечал его — напротив, он выглядел все бодрее. Он, сам того не подозревая, по природе своей вбирал дух смерти и подпитывался им. — Никого, — шепнул он, открыв входную дверь и заглянув в переднюю, — идем, — и в ту же секунду скрылся внутри. Равид с сомнением взялся за дверную ручку и хотел уже шагнуть следом; воздух около него сгустился, и Эяль воплотился по левую руку, одетый в такие же, как у него самого, серый тюрбан, старые брюки и грубый свитер. — На этой двери лежит злое колдовство, — нахмурившись, пробормотал он. — Я не вижу его, не чую на вкус и запах, но оно есть. Я не знаю, как оно действует, но боюсь отчего-то, что оно не выпустит меня обратно, если я войду внутрь бестелесным. — Может, ты останешься здесь, ах шели? — Равид вздрогнул от одной только мысли, что брат вновь может попасть в колдовской плен. — Мы дадим тебе знать, когда найдем злодея. — Вздор, — решительно покачал головой тот, первым скользнул в приоткрытую дверь и тут же вышел обратно. — Эти чары накладывал сильный, но неумелый маг, совсем как наш некромант. В этом теле они не считают меня духом. С сомнением покачав головой, Равид шагнул внутрь вслед за ним. Передняя, крохотная и темная, совсем непохожая на холл доходного дома госпожи Либби, примыкала к узкому коридору с темными, будто нависающими стенами. Он буквально кричал, что за ним не ухаживали уже много лет: деревянные планки на уровне глаз и у самого пола рассохлись и потрескались, обои отслаивались от стен, а половицы предательски скрипели, неожиданно и громко. На освещение хозяин явно поскупился, и лишь два тусклых газовых фонаря в начале коридора и два в конце отбрасывали скупые круги света. Двери, по четыре с каждой стороны, не имели номеров и ничем не отличались друг от друга; в дальнем конце коридора виднелись перила лестницы. Чарли обнаружился у самой ближней двери — он стоял, задержав ладонь над ручкой и прислушиваясь. — Ничего не могу расслышать, — пояснил он, взглянув поочередно на Равида и Эяля. — Возможно, там никого нет. Надеюсь, я никого не потревожу, если загляну. — Никого, — покачал головой Равид. — В таких дверях нет замков. — Открывай уже, некромант, — нетерпеливо взмахнул рукой Эяль. — Если будешь так мешкать перед каждой комнатой, мы до утра не уйдем отсюда, а коварный колдун заметит нас и сбежит. — Я прошу меня извинить, — улыбка Чарли стала несколько сардонической, — но я очень давно не вламывался в чужие дома. Уже около месяца. В комнатку, маленькую и тесную, какой-то талантливый инженер сумел втиснуть целых четыре узких железных кровати. Три из них были пусты, на четвертой же, свернувшись на боку под ветхим тонким одеялом, лежал изможденный мужчина не то тридцати, не то пятидесяти лет. Он не спал, но даже не шевельнул головой, будто не заметил открывшейся двери; его тусклые больные глаза безучастно смотрели в противоположную стену. Воздух крепко пропитался замахами плесени, немытого тела, сырости и болезней. Равид нахмурился: он не помнил среди воспоминаний, что показал ему Эяль, подобной комнатки — словно покойники провели свои последние дни не здесь. — Он не похож на колдуна, — заключил Эяль и за воротник вытянул Чарли наружу. — Но его дни сочтены, и настоящий колдун будет творить над ним свою злую магию. — Мы найдем его раньше, — обнадеживающе ответил тот и взялся за следующую ручку. Следующие три комнаты, не отличимые внешне от первой, оказались пусты — в двух на постелях даже не было ни матрацев, ни одеял, будто здесь уже давно никто не жил. В пятой нашлись двое, мужчина и женщина, в компании бутылки дешевого, дурно пахнущего алкоголя; шестая казалась обжитой, но еще пустой — верно думать, обитатели ее еще не вернулись. Едва открыв седьмую дверь, Чарли замер; на его лице мешались нерешительность, радость и тревога. Равид, стараясь ступать тише, заглянул через его плечо. В этой комнатке кроватей было всего две — видно, специально: на освободившемся полу лежал, поджав под себя ноги, кентавр. Круп его был массивным — удивительно, как он протиснулся в узкую дверь, — но обнаженная спина с проступившими ребрами и позвонками говорила о недоедании и истощении. Черные с проседью волосы, давно не знавшие гребня, свалялись в колтуны; правая передняя нога была перебинтована какими-то серыми старыми тряпками, и от нее несло гноем и болезнью. — Малик! — взволнованно прошептал Чарли, но внутрь не зашел, чтобы не разбудить: тот, уложив руки на одну из кроватей и уронив на них голову, спал. — Господи, когда я шел сюда с готовой легендой, что мы ищем его, то даже и подумать не мог, что это окажется правдой. Теперь я знаю, где его искать. Возможно, я даже смогу нанять Генри, чтобы тот перевязал ему ногу. Но это значит… — Он обернулся, нахмурившись. — Черт бы побрал злодеев, которые кормятся от добродетельных людей, как паразиты! — Что вы имеете в виду? — не понял Равид. — Эта ночлежка принадлежит баронету Эшли Уимборну, — пояснил Чарли чуть тише и аккуратно прикрыл за собой дверь. — Я наслышан, что он содержит это здание на свои деньги и ничего не просит с постояльцев. Ясное дело, что именно здесь мог поселиться злодей, который творит незаконную некромантию! — И, что еще хуже, кастелян знает о злодее и прикрывает его дела, — нахмурился Равид. — Он соврал нам вчера. — Мы предадим в руки стражи их всех! — заключил воинственным тоном Эяль. — Благодарностям будет несть числа, и наши имена восхвалят! — Мой хороший, не стоит продавать цыплят, которые еще не вылупились из яиц, — с укоризной покачал головой Чарли. — Сперва найдем, где окопался колдун. Он первым прошел на лестницу и шагнул на первую ее ступень, но вдруг остановился в нерешительности. Лицо его приобрело выражение крайней задумчивости. — Дорогой мой, вы, кажется, говорили, что для вас это место имеет запах? — спросил он, развернувшись к Равиду. — Да, — просто ответил тот, передернувшись. — Невыносимый смрад. Ваше счастье, что вы его не слышите. А к чему ваш интерес? — Я… — Чарли неопределенно махнул рукой. — У меня появилась гипотеза. Запахи распространяются с течением воздуха, то есть снизу вверх и горизонтально. Чаще всего. Что, если дух, что вы ощутили, перемещается аналогично? Тогда на уровне тротуара его будет слышно, лишь если источник его на цокольном этаже или в подвале. Это, конечно маловероятно, ведь там должны быть прачечная, и комнаты кастеляна, и выгребная яма, но… — Но только дурак закроет двери к выгребной яме магической печатью, — вдруг раздалось двумя пролетами ниже, с площадки, что вела в подвальный этаж. — Ах шели, подойди ко мне и посмотри! Равид, перегнувшись через перила, взглянул на брата, и тот с победным видом указал ему на тяжелую даже на вид дверь, от верха и до пола испещренную сигилами и линиями. — Или дурак, или тот, кому нужно что-то скрыть от сторонних глаз, — пробормотал он и кивнул. — Раз кастелян знает, что здесь обитает чернокнижник, он явно мог пожертвовать свои комнаты на черное дело. Он направился вниз; Чарли, нетерпеливый и взволнованный, сопровождал его по пятам. — Вы уверены, что эти чары можно взломать? — спросил он, остановившись рядом с Эялем, едва Равид подступил к двери. — Они похожи на паутину, которую плели пятеро чрезвычайно пьяных пауков, один из которых притом знал буквы. Мне кажется, это авторские чары… — Нет таких защитных чар, которые не взломал бы мастер, что умеет их создавать, — запальчиво и гордо ответил ему Эяль, и Равид улыбнулся, чувствуя его приязнь и тепло. — А на этой земле нет второго такого мастера, как брат моего сердца! — На самом деле здесь нет ничего авторского, — улыбнувшись чуть шире, возразил Равид, осторожно прощупывая плетение. — Это очень старые арамейские чары, я не раз встречался с ними в юности. Эта паутина — всего лишь верхний слой, обманка. Если найти точку, в которой маг закончил ее чертить, и правильно потянуть, она рассыплется, и тогда внутренний слой не составит труда. Если колдун малоопытен и нашел чары в какой-то книге, то вряд ли он догадается спрятать эту точку… Одна из нитей, что вела от дверной ручки к верхнему правому углу двери, едва ощутимо загудела от прикосновения, и на языке появился металлический привкус. Равид, улыбнувшись тихо, но победно, проследовал по ней и послал одну крохотную искру в самый ее конец; нить задрожала сильнее и лопнула. Успокоенно выдохнув, Равид отжег еще одну точку, затем третью — и вся паутина легкими хлопьями опустилась на пол и растаяла. Сигилы, хаотически разбросанные по двери, выстроились в единую стройную картину, и новые линии между ними Равид уже мысленно дочертил сам. — Здесь мне потребуется пара минут, — сообщил он, припоминая былую науку. Чарли вздохнул с тихим восхищением, а Эяль невесомо, но обнадеживающе коснулся плеча. Внутренняя печать, по подобию двери вычерченная из семи четырехугольников, поддавалась неохотно. Первый, самый маленький, замкнутый на дверную ручку, пришлось взламывать грубой силой; второй и третий поддались, стоило лишь расчертить в воздухе зеркальное их отражение и наложить. Каждый следующий требовал нового ключа — и оттого, когда седьмой контур наконец угас, Равиду казалось, будто прошла целая вечность. — Вам и в самом деле нет равных, мой прекрасный друг! — Чарли шагнул к нему и обнял за плечи, делясь такой нужной сейчас силой. — Я пытался запомнить, что вы делаете, но бессмысленно было даже пытаться. — Я научу вас в другой раз, дома и в спокойствии, — улыбнулся ему Равид. — Сейчас нам надо вниз. Радость от кратких объятий была недолгой: едва он шагнул в подвальный этаж, как новая удушливая волна едва не сбила его с ног. Равид стиснул зубы, дернулся, как от удара, замер, пропуская Чарли вперед, и последовал за ним. Эяль встревожился тоже; оба они ясно узнали коридор из воспоминаний покойников. Он был так же узок и темен, как и на первом этаже, но двери располагались иначе: пять с одной стороны и всего лишь одна с другой. Чарли, ни секунды не медля, толкнул единственную, что располагалась по правую руку от него — и замер на пороге, не решаясь войти, на несколько долгих секунд. Вновь заглянув через его плечо, Равид понял, почему. Всю площадь, что выше делилась на четыре комнатушки, здесь занимала огромная лаборатория. Стены ее от пола и до потолка были скрыты за массивными шкафами, где на полках теснились склянки с неопознанным содержимым, инструменты и книги; в середине стояли четыре прозекторских стола с желобками по краям. На самом ближнем лежала раскрытая книга; на еще двух бурели пятна, в природе которых сомневаться не приходилось. Краем глаза Равид заметил также разновеликие перегонные кубы на треногах — и терпение оставило его. Он отпрянул, едва сдерживаясь, чтоб не начать отплевываться: здесь чужая боль и горечь буквально пропитывали все, и от одного вдоха ему казалось, что его тело растрескается и разлетится в пыль. — Здесь побывало больше двух несчастных, — осипшим голосом сообщил он. — В этой… в этой пыточной замучили не менее дюжины! Чарли развернулся к нему, побледневший, хмурый, и сжал кулаки. — Значит, я был прав, — процедил он, бросая быстрые взгляды то на раскрытую дверь, то на коридор. — Просто первые опыты, — последнее слово он почти выплюнул, — были неудачными. Никто не оживал, и потому я не мог отличить жертв от других неопознанных трупов. Он отошел от дверей и склонил голову на плечо Равида, мелко и часто дыша. — Мне нельзя быть там, — пробормотал он. — Умом я понимаю, какое зло творили в этой лаборатории, но душе моей слишком свободно дышится там. Я боюсь, что, если только отпущу себя, это место меня затянет и переделает под себя. — Это просто дух смерти, — успокаивающе ответил ему Равид. — Вы некромант, и он питает вашу силу так же, как любовь и вожделение питают Эяли. Вы просто почуяли то, что испытываю, к примеру, я, когда пребываю рядом с вами. — Господь милосердный, — Чарли встревоженно и невесело усмехнулся, — я очень хотел бы испытывать такое, но не в этом месте. Он отстранился и вновь обрел решимость. — Значит, если здесь есть лаборатория, то остальные комнаты… — Камеры, — закончил за него Равид. — Именно тут держали ваших беспокойников, я почти уверен. — Действительно, это удобно, — коротко кивнул Чарли. — Злодей выбирает жертву, ее переселяют на самый нижний этаж, и никто не обращает внимания, что кто-то пропал. А тот утопленник, видно, сбежал, когда дверь открывалась, но не сумел уйти дальше канала. — Возможно, его преследовали, — согласился Равид. — Здесь могут быть еще и ищейки? — Кому нужны ищейки, — ответил вдруг притихший, посерьезневший Эяль. Равид обернулся: тот, держа в руках невесть откуда взявшуюся отмычку, указывал на открытую дверь первой из камер. — У них есть оборотень. Взгляни, некромант, я ведь был прав, он под заклятьем! Чарли резко, почти бегом шагнул к нему и первым влетел в камеру. — Саймон! — раздался изнутри его потрясенный голос. — Не зови, это бесполезно, — отрезал Эяль. — Он не слышит тебя. Телом он человек, но душой управляет вторая ипостась. Едва Равид вошел следом за ними, как тотчас же узнал внутреннее убранство: и влажные потемневшие стены, и единственную кровать, и каменный пол. В чужих воспоминаниях не было лишь мужчины, что сидел в углу, поджав под себя ноги и обняв колени руками. Даже в такой закрытой, зажатой позе было видно, насколько он худ и изможден, как и все прочие местные обитатели. Давно не мытые пегие волосы слиплись вьющимися сосульками — в другой жизни это были бы прекрасные густые кудри. Скуластое безучастное лицо, верно, было когда-то красивым, когда обладатель его еще не пребывал телом в плену, а душой где-то далеко; помутневшие глаза, когда-то синие, смотрели теперь в пустоту. — Бедный Саймон, — прошептал Чарли, сжимая и разжимая кулаки. — Я догадывался, что он был в сговоре с колдуном и отыскивал ожившие трупы, но и подумать не мог, что он окажется в камере рядом с лабораторией. — Здесь могут быть и другие несчастные, кого обрекли на смерть, — повернулся к нему Эяль. — Я открою для вас остальные двери. — Мы выведем их и позовем полицейских, — исполнившись решимости, кивнул Равид. — Чарли, прошу вас, не приближайтесь к нему, одержимый звериной сущностью оборотень может быть опасен! Словно подтверждая его слова, Саймон вяло, еле заметно ощерился, все так же глядя в никуда. — Его замучили до полного упадка сил, — покачал головой Чарли. — Открывайте следующие двери, я попробую напоить его и догоню вас. Эяль вышел в коридор первым; Равид еще несколько секунд постоял, глядя на то, как Чарли медленно и аккуратно приближается к несчастному оборотню, как к неприрученному зверю, и тоже отправился к следующей камере. Едва Эяль распахнул перед ним дверь, как сердце Равида замерло, а следом закаменело все тело: на кровати в камере, прижимая к себе двоих детей, близнецов лет пяти или шести, лежала, забывшись болезненным сном, женщина. Она была истощена, и черные волосы поседели у висков; губы и ногти ее уже обретали мертвецкий синюшный оттенок. Старое серое платье висело на ней мешком. Один из мальчиков, прижатый к ее худому маленькому торсу, был уже мертв; второй дышал, часто и с хрипом, судорожно втягивая воздух волчьей пастью. Равид обмер от гнева, сострадания и жалости. Этот ребенок еще не достиг того возраста, в котором смог бы полностью сменить ипостась и удержать ее. Превращение, должно быть, застигло его внезапно, и он остановился посередине: лицо наполовину перекинулось в волчью морду, позвоночник болезненно исказился, а ноги до колен приняли облик тощих, непропорционально длинных лап. Равид не помнил, сколько простоял на одном месте, едва сдерживая бушующий в груди огонь и чувствуя, как вся грудная клетка идет трещинами — в самом ли деле или лишь в его воображении, он не знал. Наконец, отмерев, он стремглав бросился к постели. — Вставайте, прошу вас, — он, придерживая мертвое дитя одной рукой, осторожно потряс женщину за плечо. — Вам нужно выбираться отсюда, прошу, идем, я помогу вам… Женщина слабо, из последних сил приоткрыла мутные, полумертвые глаза и взглянула на него. Через мгновение голова ее откинулась обратно на ветхую подушку, а тонкие руки крепче обняли сыновей. — Я выведу вас и ваших детей, — пообещал Равид, второй рукой подхватывая волчонка. Тот вдруг дернулся прочь и отчаянно заскулил, как от боли; отдернув руку, Равид с ужасом увидел, что на кончиках пальцев безудержно пляшут язычки пламени. Где-то снаружи раздавались голоса и шаги, топот и нечеловеческие крики — но они были далеко, за гранью этой реальности. Здесь были лишь женщина, которая даже у порога смерти защищала своих детей, и Равид, который должен был ей помочь. — Пожалуйста, — отчаянно, на пределе голоса просипел он, пытаясь затушить огонь на пальцах и подхватить на руки ее, мальчиков, хоть кого-нибудь — но безуспешно. — Пожалуйста, нам надо уходить… Колени предательски ослабели и, когда он рухнул на них у кровати, раскрошились, словно меловые; по кончикам пальцев неслышно, но очень быстро поползли паутинки трещин. Они в секунды преодолели ладонь, тут же занявшуюся языками пламени, и слились в глубокую расщелину на запястье — и та стремительно и с невыносимой болью поднялась по руке выше. — Пожалуйста… — в последний раз прошептал он, едва слыша собственный голос за треском и ревом пламени; боль вдруг прекратилась, вся разом, а перед глазами стало ослепительно красно.

***

Чарли Саймон-могильщик никогда на памяти Чарли не имел полнокровного, пышущего здоровьем вида; Саймон-пленник был, однако, даже в сравнении с собой прошлым так изнурен, что при одном взгляде на его осунувшееся лицо и запавшие безразличные глаза сердце замирало от страха и жалости. Он сидел в углу, сжавшись, как мог сидеть только тот, кто уже не ждал от вошедших в его камеру ничего хорошего. Чем ближе подбирался к нему Чарли, тем сильнее напрягались худые плечи под рубашкой и ярче белели костяшки судорожно сжатых пальцев. Казалось, он — или зверь в нем — был готов зарычать и броситься, но не имел на это сил. Видимо, неизвестный колдун решил до конца выжимать из бедняги пользу — и теперь, когда Саймон не был более нужен для слежки за мертвецами в мортуарии, его самого ждала участь этих же мертвецов. — Саймон… — Чарли опустился на корточки и медленно, чтоб не напугать, вытянул перед собой раскрытые ладони. — Вы слышите меня? Я не причиню вам вреда. Тот даже не повернул головы в его сторону, лишь верхняя губа чуть приподнялась, обнажая зубы в едва заметном подобии звериного оскала. Он будто бы не видел Чарли, только ощущал присутствие. Быть может, раньше он еще имел силы отбиваться, но теперь его загнали сюда, в угол, неизвестно, чем — голодом и жаждой, побоями, чарами или всем вместе. Его стоило вывести, но, возможно, он даже не мог сам пройти и пяти шагов; сперва следовало вернуть ему силы или хотя бы напоить. Чарли торопливо огляделся в поисках тарелки или миски, но тщетно. Посуда имелась в лаборатории, но от одной мысли о возвращении туда Чарли передернуло. Других альтернатив не оставалось, и он, сложив ладони лодочкой, собрал воду из сырого воздуха прямо в них. — Вы ведь хотите пить, Саймон, — стараясь звучать тихо и успокаивающе, шепнул он. — Это вода, просто вода. Пожалуйста, не нужно рычать на меня. Выпейте. Я не хочу вам вреда, я Чарльз, анатом, вы меня знаете… Тот, более не шевелясь, подпустил его еще ближе; затем нос его дернулся, втягивая воздух и пробуя запах. Быть может, это его и успокоило: если от Чарли и пахло трупами, то явно не теми, что побывали в лаборатории напротив. Плечи его чуть расслабились, и он позволил поднести руки к своему лицу. Чарли ожидал, что Саймон будет пить по-собачьи, лакая, и беспокоился, что с человеческим языком это растянется надолго — но тот, вопреки подозрениям, чуть приподнял голову и приоткрыл рот, глотая воду сперва слабо и понемногу, затем, набравшись сил, более жадно, едва не захлебываясь. — Вот так, хорошо, — похвалил Чарли, едва успевая собирать новую воду. — Вы выберетесь отсюда. Когда глаза Саймона чуть прояснились и он задышал увереннее, Чарли поднялся и отошел к дверям: теперь оставаться рядом с ним, пока к нему не вернулось человеческое сознание, было попросту небезопасно. Нужно было выпустить остальных пленников, отправить Эяля за полицией… Лихорадочный поток мыслей прервал смутно знакомый перестук. Чарли не понял сперва, что это; но лишь только он вышел из дверей камеры, как едва не уткнулся в мощный лошадиный бок — и только тогда распознал, что услышал до этого топот копыт по ступеням. — Кто вы? — голос кентавра Дауда в небольшом коридоре звучал особенно громко и устрашающе. — Что вы здесь делаете? Как сумели пройти?.. Он возвышался на добрых три головы больше человеческого роста, а его круп едва проходил в двери. В первое мгновение Чарли испытал инстинктивный трепет, но быстро взял в себя в руки и, задрав голову, взглянул в лицо Дауда — но вместо гнева увидел на нем неподдельный страх. — Как вы сюда попали? — повторил тот, беспокойно переступая ногами и глядя то на Чарли, то за спину ему, на Эяля с отмычкой в руках. — Я ведь велел вам убираться! — И не видеть, что ты и твой хозяин-колдун творите здесь с безвинными? — раздался в ответ полный ядовитой неприязни голос Эяля. — Мы взломали печать на двери, и скоро вашим козням придет конец, так что лучше бы тебе отойти и не мешать нам! — Глупцы, о небеса, какие же вы глупцы! — сокрушенно и безрадостно перебил его Дауд. — Он уже знает, что вы проникли в подвал. Он скоро будет здесь и запрет вас вместе с остальными, и вы даже представить не сможете, что вас ждет… — Что, ты уже успел донести ему? — Эяль подступил к Чарли, и вокруг них закружил ветерок. — Он знает, — будто не слыша его, повторил тот. — Бегите отсюда и прячьтесь, пока вас не поймали! Вы ничего не можете сделать! — Ну уж нет, — отрезал решительно Чарли. — Полиция прибудет сюда сразу за вашим хозяином и обнаружит это змеиное гнездо. У него не будет шансов скрыться, поверьте. А вас арестуют за пособничество. Правда, если вы будете свидетельствовать против него, то, может быть, вам смягчат наказание. — Вы ничего не понимаете, — Дауд, словно одурманенный, замотал головой. — Вы не знаете о нем… — Это ты, предательское отродье, не понимаешь, — отрезал Эяль. — Так привык отнимать жизни безвинных, что тебе наплевать, если еще одного безвинного вздернут вместо твоего хозяина? — Послушайте, Дауд, — Чарли развернулся к Эялю полубоком и успокаивающе положил ладонь на его плечо. — Если вы не желаете помогать нам, то хотя бы не мешайте. Отступите. Закройте глаза, а лучше бегите из города, пока вас не хватился хозяин. Поверьте, я могу вас стреножить, но не желаю этого делать. Вы служите злу, я помню, но хоть раз поступите как должно! Быть может, он вновь, сам того не зная, вложил в слова толику магии, но Дауд, вдруг замолчав, отступил из дверей обратно на площадку. Он ссутулился, как-то растерянно поднял ладони к лицу — и вдруг напрягся, когда на лестнице раздались торопливые громкие шаги. — Вы опоздали, — коротко пробормотал он и умолк, сжав кулаки. — Эяли, — позвал Чарли, спешно выходя на площадку, — летите за полицией. Я попытаюсь задержать его… Он не успел договорить. На площадке пролетом выше раздался громкий отрывистый вздох, и, подняв голову, Чарли увидел потрясенного и явно разгневанного баронета Уимборна. — Какого дьявола здесь происходит?! — вскричал он, обеими руками схватившись за перила. — Дауд! Кляча ты хромая, почему пустил в мой подвал посторонних?! Что ты молчишь, придумай уже хоть какое-нибудь оправдание! Несколько секунд Чарли еще пытался верить, что это — случайность; что Дауд говорил не о Уимборне, а тот просто увидел в них взломщиков. Еще несколько секунд ждал встретить в его негодующем взгляде узнавание, пока не вспомнил, что тот видел их с Эялем в едином теле и под чужой личиной. — Это он?.. — шепнул Эяль, возникший у Чарли за плечом. — Я не знаю, — отозвался, не оборачиваясь, Чарли. — Он хозяин этого дома, может, он просто прибыл с инспекцией, ведь не мог же он так быстро узнать, что Равид взломал печать. Если только на печати не висело сигнальных чар, которых тот попросту не заметил, пронеслось вдруг в голове. В это отчаянно не хотелось верить — не мог же Равид с его многовековым опытом попасться на простейшем... — Хотя, знаешь, мне плевать, почему ты их не остановил и как они сняли чары, — бросил меж тем Уимборн со всей надменностью. — Взять их! Запрешь обоих в свободной камере. Нам не помешают новые... подмастерья. — Сэр… — растерянно и виновато начал Дауд, не двигаясь с места. — Я сказал тебе схватить их! — голос Уимборна почти сорвался на высокий крик. — Делай что велено! Я еще не снимал с тебя клятвы! Быстро! — Сэр… — повторил еще тише тот, но послушно развернулся к Чарли и Эялю, медленно и очень неохотно. От нахлынувшего волнения сердце Чарли заколотилось, как безумное. В одну секунду в голове пронеслись полдюжины вариантов, которыми он мог остановить Дауда, от фамильных пут до замороженного сердца; по полу пробежал ветерок, грозящий перерасти в ураган. Но Дауд вдруг отвел от них взгляд и в неподдельном ужасе взглянул на дверь в подвал и попятился — и в тот же миг Эяль резко дернул Чарли за локоть и оттащил к стене. Только теперь он расслышал за шумом крови в ушах тихий рык — и понял все еще раньше, чем обернулся. В проеме, переступив передними лапами низкий порог, стоял волк. Невысокий в холке, на костлявых лапах, с проглядывающими ребрами и облезлой шкурой — даже в таком жалком, изможденном виде он всем телом излучал чувство опасности и безмолвную, лютую, неразбавленную ненависть. — Ставь щит, некромант! — рявкнул Эяль, но волк даже не повернул головы в их сторону. Он поднял голову на Уимборна и уже не отрывал от него взгляда. — Сай! — воскликнул тот и отступил на шаг назад, кажется, сам того не понимая. — Кто… кто его выпустил? Кто дал ему обернуться? Срочно вернуть его в клетку! — Руки его резко и нервно зашарили по карманам пальто, словно он искал оружие или какой-то артефакт, чтобы остановить волка; это было более чем странно — если он прежде держал Саймона под заклятьем подчинения, почему не мог воспользоваться им теперь? Волк не стал ждать ни заклинания, ни артефакта. Он сделал еще два шага, встряхнулся, будто сбрасывая остатки чар, и, ощерившись, припал на передние лапы; секунда, другая — и он в два прыжка одолел лестничный пролет и бросился на Уимборна. Широкая зубастая пасть сомкнулась на шее с пробирающим до костей влажным хрустом. — Простите, сэр, — без всякой жалости произнес Дауд, не трогаясь с места. — Я не успел его остановить. Волк уронил обмякшее, конвульсивно дергающееся тело на пол и несколько раз тряхнул, не разжимая зубов, а затем протащил еще пролет за собой, как тряпичную куклу — только бордовый след потянулся по ступенькам. Чарли, словно отмерев, бросился следом, сопровождаемый топотом ног и копыт. Он не добежал до площадки первого этажа несколько шагов и остановился, не решаясь подойти к истерзанному, однозначно мертвому Уимборну — над тем все еще возвышался, сгорбившись и тихо рыча, волк. Увидев Чарли, он поднял голову, скалясь окровавленной пастью, но нападать не стал, а отступил на шаг, развернулся и побежал по коридору к входной двери. — Мы не будем догонять его, — Чарли развернулся к подбежавшему Эялю и поднял голову к Дауду. — Позовем констебля и предъявим ему лабораторию. Если в полиции захотят, пусть ищут его сами. И я надеюсь, что он достаточно умен, чтобы бежать из города сегодня же. — Я отправлюсь за стражей сейчас же, — кивнул Эяль, оглядев труп Уимборна. — Оставьте эту падаль здесь и помогите ах шели вывести остальных пленных. В одной из камер женщина и ее дети, он не справится один. Чарли уже развернулся, чтобы спуститься вниз, к Равиду, но заметил краем глаза, как Эяль настороженно, даже опасливо замер. Его лицо оставалось неподвижным пару мгновений, но затем рот приоткрылся, а глаза распахнулись, полные неверия и даже страха. — Не ходи туда, некромант, — приказал он изменившимся, надломленным голосом. — Но там Равид, — не понимая, что происходит, Чарли остановился на краю верхней ступени. — Не ходи! — закричал тот, и в следующий миг из подвальной двери вырвался огромный, нестерпимо яркий огненный сполох. — Что происходит? — потрясенно вопросил Дауд, наклонившись через перила, но новый язык пламени протянулся так высоко, что едва не обжег ему лицо, и он торопливо отшатнулся; снизу дохнуло жаром, и в воздухе запахло горелой плотью так сильно, что даже Чарли почуял. — Это ах шели, — выдохнул Эяль и, схватив Чарли за локоть, потащил прочь от лестницы. — Его сосуд разрушился, и он свободен, беги отсюда, глупый колдун, этот дом уже не спасти, ах шели спалит его дотла и тебя вместе с ним! Чарли замер, забыв, как дышать. Умом он смутно понимал, что Эяль прав, но осознание, что Равид в один миг превратился из прекрасного строгого молодого мужчины в огненный столп, никак не желало укладываться в голове. Пару мгновений он не двигался с места, глядя, как ревущее пламя охватывает входную дверь в подвал и пожирает перила лестницы, но затем будто вынырнул из оцепенения. — Дауд! — крикнул он, развернувшись. — Выводите людей, срочно, сейчас займется весь дом! Зовите на помощь всех! Не дослушав, Дауд торопливо поскакал по коридору к двери, и уже вскоре снаружи раздался громкий и переливчатый крик, в котором не получалось разобрать ни слова; тотчас же он вернулся обратно и метнулся к той комнатке, где лежал несчастный раненый Малик. — Бежать, некромант, тебе надо бежать! — раздался над ухом еще один вопль, и Эяль дернул его за руку, выводя из транса. Чарли вдруг осознал, что рев огня стал громче; он обернулся к лестнице и со смесью восхищения и ужаса увидел, как от огня отделилась яркая фигура, огромная и размытая, и отчаянно заметалась по стенам и потолку. — Он не понимает, что делает, — крикнул Эяль, глядя, как Равид — все еще было невероятно сложно назвать его так в его огненной ипостаси — поднимается по лестничному колодцу выше. — Нет! — вдруг ответил Чарли, осененный мыслью. — Он поднимается наверх, потому что на крыше ничего не сожжет! — Но он сожжет лестницу, глупый ты колдун! — Эяль, выпустив его руку, бросился за братом наверх, и Чарли, ни секунды не медля, побежал следом, собирая из воздуха воду и расшвыривая ее по перилам и стенам там, где мог дотянуться. Уже к третьему этажу он осознал, что недооценил мощь огня ифрита: стоило тому лишь прикоснуться к бумажным обоям или деревянным перилам и дверным косякам, как вспыхивали новые языки пламени. Воздух стремительно нагревался, и дышать становилось все труднее; когда Чарли добежал до чердака, то даже решил было, что ему чудятся несуществующие звуки вроде громкого топота многочисленных лошадиных копыт. Он встряхнулся и полез наверх через прожженную дыру в потолке и черепичной кровле. Он едва не свалился со ската крыши, когда из-под ноги обвалились несколько глиняных обломков. Чарли проследил за ними взглядом, поудобнее переступив ногами, и обомлел: со стороны площади Чемберлена по Колмор-роу нестройной колонной скакали кентавры. Кто-то из них, казалось, даже держал в руках ведра — сверху было не разглядеть. Так вот, значит, что кричал Дауд — звал свое племя на помощь. И стук копыт по лестнице не был галлюцинацией… Чарли выпрямился и, осторожно перемещая ноги, подобрался к Эялю — тот, замерев, наблюдал за огненным вихрем, что метался над крышей из края в край. — Этот дом под чарами, — растерянно шепнул Эяль, чуть повернув голову к Чарли. — Бесплотные и бестелесные духи не способны покинуть его. Он не сможет выбраться отсюда. Неожиданно над ними пронеслась крупная тень, затем еще одна и еще дюжина; к реву огня и свисту ветра присоединилось удивительно стройное пение, сперва тихое, одним голосом, но все более громкое с каждым мгновением. Чарли поднял голову и от удивления едва не запнулся вновь: в воздухе над домом кружили сирины. Их было гораздо больше дюжины, и с соседних крыш все слетали и слетали новые, будто вся бирмингемская община устремилась сюда. — Феникс, — догадался он, — они приняли Равида за феникса и прилетели ему поклониться! — Плевать на всех птиц, нам нужно вытаскивать отсюда ах шели и спасаться самим! — отчаянно вскричал в ответ Эяль. Он, сбивая башмаками куски черепицы, сделал несколько шагов к мечущемуся Равиду, протянул к нему обе руки и позвал — не то на арамейском, не то на другом древнем языке. Равид замер, трепеща в воздухе мелкими, полупрозрачными язычками пламени, будто прислушивался, и вдруг кинулся ему навстречу. Чарли охнул, готовый уже бежать на помощь, но заметил, как ослепительно сверкнуло на пальце Эяля знакомое кольцо с рубиновым кабошоном, которое тот носил, не снимая. Пламя вытянулось в воздухе в веретено, собралось нитями, обнимая руку, и в считанные мгновения втянулось в кольцо. Пение замолкло, и сирины будто бы замерли в воздухе все разом. — Мы забрали их божество, — выдохнул Чарли и, в два шага преодолев расстояние до Эяля, уронил его на крышу. Как раз вовремя — первый сирин, небольшой, но с внушительными лапами, камнем упал с неба, оглушительно крича. Кривые когти щелкнули там, где только что была голова в тюрбане. — Нам нужно бежать, Эяли, скорее! Он подполз к дыре в крыше, но отпрянул тотчас же, как только из нее вырвался язык пламени, отрезая путь к отступлению. Сирины закричали громче и яростнее. — Я не смогу превратиться, пока держу ах шели, — отрывисто крикнул Эяль и, сняв кольцо, втолкнул его в руку Чарли, обжигая докрасна. — Береги моего брата, некромант! Миг — и он, поднявшись на ноги, подбежал к краю крыши и спрыгнул. Еще миг — и его тонкая фигура растворилась в воздухе, а на ее месте взвился смерч. Мощный порыв ветра снес в сторону первых сиринов, подобравшихся совсем близко, и они заверещали еще более злобно. Чарли перекинул нестерпимо-горячее кольцо из руки в руку, дуя на ладони. Нужно было найти пожарную лестницу, пока она не накалилась от огня, и спуститься; до нее оставалось преодолеть всего один короткий скат крыши и половину длинного. Очередной отчаянный сирин упал с неба, целясь когтями в него, и Чарли едва успел перекатиться в сторону и швырнуть тому в глаза горстью черепичного крошева. В голову лезли разом все молитвы и ругательства, что он выучил за свою жизнь. Путь до лестницы казался непреодолимым; вот-вот грозила заняться огнем кровля с балками. Вдруг над головой его пронеслись еще две тени — большая и поменьше, — но отчего-то не присоединились к сиринам. — Зажми уши, Галламор! — хрипло проорала голосом Дэнни одна из теней. — Скорее! Торопливо надев кольцо на мизинец, Чарли прижал ладони к ушам и на всякий случай зажмурился. По всему его телу вдруг прошла мощная волна, а над головой раздался новый крик, еще более мощный и отчаянный, от которого едва не взорвался мозг в голове. А еще через мгновение огромные когтистые лапы схватили его за талию и бедро и вздернули в воздух. — Нет! — Чарли распахнул глаза и отчаянно взмахнул руками, глядя на занимающуюся пламенем крышу. Кольцо тотчас же соскользнуло с пальца и, на прощание вспыхнув рубином, скрылось во тьме.