Сосед-некромант

Чарли Ночлежка Уимборна отдалялась пугающе быстро и с каждой секундой вспыхивала новыми языками пламени. Мечущиеся над ней в порывах ураганного ветра сирины казались черными хлопьями сажи; некоторые из них стремглав кидались вниз, будто хотели схватить ускользнувшее кольцо, иные сцеплялись в коротких яростных драках. Чарли не мог глядеть на них спокойно: это он должен был прыгнуть следом за единственным и самым важным, что обязан был удержать в руках, но выронил, как последний кретин. — Пустите меня! — пытаясь перекричать шум ветра в ушах, он дергался в хватке огромных когтей. — Верните меня туда! Я должен!.. — Успокой свое сердце, пылкий юноша, — раздался в ответ громоподобный и раскатистый, ясно слышимый даже сквозь шум ветра в ушах голос Шахри. — Неразумно рваться туда, где с тебя не будет толку. Разве станет кому-то лучше, если ты там сгоришь? — Вы не понимаете! Я должен вернуться! Я уронил его вниз, а должен был беречь! — Чарли задергался сильнее, обеими руками вцепившись в один из огромных, жестких темно-серых пальцев. — Я должен найти его, надо лететь назад! Или сбросьте меня сейчас же, мне не жить теперь! Они оторвались от земли уже на добрую сотню футов. Чарли не мог оторвать взгляд от все удаляющегося пожара. Он должен был остаться там; он должен был беречь кольцо со спрятавшимся внутри несчастным Равидом, а он, презренный трясинник, дрянное отродье козлоногих кикимор с еловыми сучьями вместо рук… Чарли дернулся еще отчаяннее и обеими ладонями нажал на пальцы Шахри, обжигая холодом, но тот, даже не думая отпускать, только крепче сжал когти, едва не выбив весь воздух из легких. — Пока твои сердце и разум объяты пламенем, ты продолжишь желать безумного и творить безумства, — укорил тот. — Тебе нужно остудить свои чувства и успокоиться. Я отнесу тебя туда, где тебя не потревожат. — Не… несите обратно… — выдавил Чарли, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы не то от ветра, не то от бессилия. Он опустил голову и несколько долгих секунд невидяще смотрел вниз, не различая домов и улиц. Осознание случившегося накатывало с каждым шумным хлопком крыльев над головой и каждым порывом ветра в лицо. Еще ни одна ошибка в его жизни не была такой огромной и непоправимой; и ни одна ошибка не стоила так дорого. Ему следовало уже сейчас прощаться с жизнью — он ощущал это всем существом, так как знал, что потери брата Эяль ему не простит. Да и стоило ли после нее жить?.. Из обреченных мыслей его вывел еще один, новый хлопот крыльев, частый и какой-то нервный, будто один из сиринов устремился в погоню за Шахри и летел из последних сил. Чарли поднял голову и устыдился самого себя: к ним стремительно приближался Дэнни, всклокоченный, сердитый и странно подергивающий левой лапой. — Галламор! — изо всех сил прокричал он, едва поравнявшись с Шахри. — Это ты, что ли, устроил пожар? Колечком, что ли? — Что?.. — Чарли тряхнул головой. — Вот этой побрякушкой, говорю, дом поджег? — Дэнни завис в воздухе, часто хлопая крыльями, и вытянул лапы — на одном из когтей сидел, поблескивая округлым рубином, тот знакомый перстень, что Чарли уже успел оплакать. — Дэнни, вы… Вы герой, вы ангел, вы золото! — не помня себя, воскликнул он. — Вы спасли его, вы!.. — Давай я его в море скину, а? — сварливо перебил тот, вновь дергая лапой. — Чертова штуковина даже коготь жжет! Что за жар-птицу ты туда засунул, колдун несчастный? — Не нужно в море, дорогой, позвольте мне… — Чарли вытянул руки в его сторону и, с трудом коснувшись когтя кончиками пальцев, начаровал по его поверхности холод. — Я никого туда не помещал, Равид сам спрятался там… — Индус твой? — недоверчиво переспросил Дэнни, стараясь держаться крыло в крыло с супругом. — Нет, ну, я пробовал их похлебку, от нее все потроха внутри горят, но чтоб так сгореть целиком да еще дом подпалить… — Он не индус, что вы, друг мой, он ифрит, — выпалил Чарли, не задумываясь. Уголки глаз вновь жгло слезами, но уже не от горя, а от волнения. — Я могу забрать у вас кольцо? — Когда сядем, тогда и заберешь, — отрезал тот, для верности поджав лапу. — Не то уронишь еще раз. Чарли взглянул вниз: прямо под ними протянулась поблескивающая лента канала. Вода сама по себе не пугала, и ради спасения кольца он полез бы и в эту зловонную канаву, но от одной только мысли, что он мог еще раз потерять Равида, внутри все холодело. Пытаясь успокоить колотящееся сердце, он опустил взгляд на раскинувшийся снизу город, исчерченный улицами и каналами и подсвеченный желтыми огоньками фонарей, на поднимающееся от ночлежки густое облако дыма, которое ураганом разносило на несколько кварталов окрест. Фигурки сиринов метались в нем, движимые во все стороны не крыльями, но порывами ветра. От благоговения и страха перехватило дыхание: прежде Эяль раздувал лишь небольшие, практически камерные смерчи, и сложно было уложить в голове, сколь огромная сила таилась в нем на самом деле. Засмотревшись, Чарли едва не пропустил момент, когда они начали снижаться и взяли курс на крутую и высокую крышу одного из домов. Вместо крайнего справа слухового окна к ней, как ни удивительно, была пристроена внушительной высоты дверь с низким, но широким балконом — верно думать, вела она в дом Шахри и Дэнни. Прежде Чарли не видел подобных конструкций — сирины, обитающие на чердаках по всему Бирмингему, легко обходились мансардными окнами; впрочем, для рослого хумаюна таковых было явно недостаточно. Зависнув над крышей, Шахри без упреждения разжал когти, и Чарли рухнул на балкон. Ноги и руки враз ослабели, и под порывами ветра от крыльев он с трудом встал даже на четвереньки. Дэнни, явно привычный, приземлился легко и даже грациозно. — Жить будешь? — он наклонился к Чарли, но тут же, не дожидаясь ответа, выпрямился, провожая взглядом супруга — тот, сделав круг над крышей, поднялся и полетел прочь. Чарли осторожно встал, держась за скат крыши над дверью. Странное дело: магическая сила переполняла его, но никак не желала подпитать силу физическую, и он ощущал себя вываренным и выскобленным бычьим пузырем, в который по недосмотру налили доверху вина. — Заходи, будь гостем, — все еще ворчливо сказал ему Дэнни, — и индуса своего забери. Весь коготь мне попортил. Чарли поднял сложенные ладони, и тот, еще раз взмыв в воздух, стряхнул в них кольцо, такое горячее, будто лишь мгновение назад его достали из пламени. — Мой прекрасный Равид, — шепнул он, поглаживая ободок и пытаясь хоть немного его охладить, — простите меня, мой драгоценный. Я так виноват перед вами… — Так он тебя слышит, что ли? — Дэнни высунулся из дверей и кивком головы повторил приглашение войти. — А дай-ка мне его еще раз. На две секунды, сейчас отдам! — добавил он, когда Чарли инстинктивно прижал ладони к груди и отступил на полшага. — Умоляю вас, осторожнее, — попросил он и с огромным усилием воли отдал кольцо. — Так… — Дэнни отошел от дверей и встал напротив сложенного из кирпичей очага, а затем, держа кольцо на вытянутой ладони меж мелких перьев, наклонился и крикнул: — Эй, индус! Как там тебя… Жар-птица! Поддай огоньку в печь, а? Ну чего тебе, сложно? Ну пару искр, дальше оно само! Равид, если и слышал, не ответил; кольцо не реагировало. — Все, кончилась магия, — Дэнни со скептическим лицом перекинул кольцо с ладони на ладонь и вернул Чарли. — Ну, зато спички не подводят. А ты, Галламор, скажи своему этому, что мог бы и уважить того, кто его спас! — Ему нужно успокоиться, — Чарли сжал кольцо между ладоней и поднес к груди. — И получаса не прошло, как он лишился тела и сжег целый дом. Будь я на его месте, не стал бы даже пытаться разжечь огонь, чтобы не устроить второй пожар. — Ну, черт с вами, — Дэнни махнул крылом, встопорщив перья. — Грейся тут. Только стульев, как понимаешь, не держим. Чарли опустился у очага на пол, застеленный небольшим цветастым ковром, и медленно, осторожно надел кольцо теперь уже на безымянный палец. Ему показалось, будто все мышцы, все еще сохраняющие способность удерживать его на ногах, разом ослабели; на место прежнего напряжения, которое он даже не замечал, пришла крупная, почти лихорадочная дрожь. Должно быть, менее получаса назад его миновала безвременная гибель, но мысль об этом не желала задерживаться в голове Чарли. Лишь одно волновало его: своей беспечностью, своей преступной неуклюжестью и руками, слепленными из размокшего лошадиного дерьма, он едва не предал Равида, бесконечно могучего и в то же время совершенно беспомощного в кольце, и Эяля, который оказал ему наивысшее доверие, на которое мог быть способен: поручил беречь брата. Эяль ведь мог, понимал теперь Чарли, сам спуститься с перстнем, оставив его одного на горящей крыше на верную смерть, а вместо этого защищал их — его, Чарли, в первую очередь — от нападающих сиринов. И он, всевидящий в своей бестелесной ипостаси, точно заметил, как Чарли потерял кольцо… Возможно, сейчас уже не стоило прощаться с жизнью, но наказания он определенно заслуживал. Умом он понимал, что все смертельные опасности миновали, но никак не мог в это поверить. Слишком ярко стояли перед глазами картины объятой пламенем крыши и исчезающего в темноте кольца. Дэнни совершил невозможное, когда бросился следом и успел ухватить его, не отдать сиринам, яростным в религиозном припадке, и не опалить крыльев. Это было настоящее, неподдельное чудо, каковых не случалось практически никогда в преисполненном магии мире. А он, никчемный, даже не отблагодарил Дэнни как подобает, только прокричал что-то невразумительное в полете… Чарли поднял глаза и, оглядевшись, увидел, что тот успел куда-то исчезнуть. Он задержался взглядом на низкой, широкой и круглой кровати со множеством пестрых подушек, что занимала добрую половину жилища, на толстом и пушистом даже на вид ковре на стене над нею и низких приземистых комодах в углу у окна, по виду будто перекочевавших сюда из сокровищницы Равида. В голову само собой запросилось слово «гнездо»: пусть вся обстановка напоминала человеческую, именно гнездом была эта квартирка для Дэнни и Шахри. По правую руку от очага, аккурат напротив входа, расположилась дверь, столь же внушительной высоты и ширины. Ее занавешивали многочисленные нити деревянных бус, тянущиеся до пола. Именно за нею, на другой половине чердака, стоило поискать Дэнни. Тот в самом деле обнаружился под противоположным скатом крыши, да еще и в весьма странной позе: расставив для равновесия лапы на значительную ширину, одним крылом он придерживал ставень маленького окошка, прорубленного в кровле, а кистью второй пытался направить в большую деревянную лохань изогнутый водяной желоб из тонких жестяных листов. Перья одного крыла то и дело соскальзывали в уже набравшуюся воду, кончики других прижимались к крыше, изгибаясь под опасным углом. — Позвольте вам помочь! — Чарли торопливо подбежал к нему и чарами подхватил непослушный, норовящий захлопнуться ставень. Дэнни, выдохнув с облегчением, поудобнее перехватил желоб. — Надо было сразу тебя звать, раз уж ты все равно пришел, — с плохо скрытой благодарностью в голосе проворчал он. — Можно приладить опору, — посоветовал Чарли, глядя на то, как тонким ручейком стекает по желобу талая вода. Ее было больше, чем удалось бы собрать за весь февраль — верно, какой-нибудь артефакт извлекал ее из тумана и измороси. Всем существом Чарли ощущал, какой мягкой была эта вода, и едва удерживал себя, чтобы не подставить под нее покрасневшие, горящие после пребывания на перегретой черепице руки, которые вот-вот грозились пойти пузырями. — Вы намеревались вымыться после пожара? Я прошу прощения, что пришел без спроса, я оставлю вас, как только наберется вода. — Да я, видишь, не успел запачкаться, — Дэнни шевельнул крылом. Кроющие серые перья на нем, как заметил Чарли, поредели после стычки с сиринами — и теперь нижние, синие, проглядывали еще заметнее, чем прежде. — Это для жены. Прилетит скоро, сам увидишь. — Дэнни, я… На самом деле я пришел поблагодарить вас, — сказал ему Чарли, помолчав еще несколько секунд. — Вы с супругом не просто спасли мне и Равиду жизнь, вы…— Он отвел глаза, понимая, что не в силах выговорить ни слова. — Боже, я даже не знаю, как выразить, насколько бесценен для меня ваш поступок. — Да брось, поймал кольцо с жар-птицей, чего тут такого, — польщенно буркнул тот. — Я же видел, как ты смотрел, ясное дело, что обычную побрякушку, не колдовскую, так не оплакивают. Что я, не помог бы человеку, который мне, считай, жену спас? Я добро не забываю. — Так ведь не я, а Генри, — напомнил Чарли, чувствуя, как и кончики ушей охватывает жар. — Это чудо, что вы оказались в тот момент у крыши. — Тоже мне чудо! Там уже полгорода собралось, когда мы прилетели, — тот отмахнулся кончиками перьев, обрызгав Чарли пальто. — Все птахи с соседних чердаков переполошились, вот мы и полетели посмотреть, что там. Они так дружно только на пожары и летают, думают, что однажды увидят там феникса своего. Что с них взять, у них же перья не только снаружи головы, но и внутри, на мозги места не осталось. — Но настал тот самый миг, когда сломанные часы показали верное время, — Чарли невесело усмехнулся и вновь скосил взгляд на кольцо. — Я надеюсь, мы разозлили их не так сильно, чтоб они начали мстить. — Сейчас им ветром остатки ума высвистит, — ухмыльнулся Дэнни, — если они и будут злиться, то забудут, на кого. Чтоб что-то запомнили, надо повторить раз двести, пока они еще не оперились. Глупые птахи, говорю тебе. Вот если бы вы с индусом разозлили алкиона… — В ухмылке его появился какой-то шутливо-зловещий оттенок. — Наше племя ничего не забывает. Все, закрывай окошко. — Господин Мур отзывался о вас очень лестно, — кивнул Чарли, аккуратно опуская ставень на место. — Алкионов за это ценят по всей Европе, — сообщил вдруг Дэнни с долей самодовольства. — За ум, смекалку, память. Лучшие счетоводы происходят из наших, и лучшие ученые, и лучшие толмачи тоже. Если у правителя нет советника-алкиона, то больше полудюжины лет правитель не протянет. И только у вас на острове нас считают каким-то сиринами-переростками. Хотя у вас и оборотней отправили на выселки, и кентавров держат за грошовых кляч. Непривычно. Там, откуда я родом, они и на стройках, и в извозе, держат лавки, мастерские всякие. И ценят их получше, чем вы своих. Немудрено, что они теперь бастуют. Перед глазами Чарли вновь возник Малик с гноящимся поврежденным копытом, рано поседевший Дауд, неизвестно как согласившийся работать на злодея, Бэни, Спиро и Эван, которые кляли то свою несправедливую судьбу, то самих себя за глупость. Дэнни, вне всякого сомнения, был прав — но Чарли не сделал за свою жизнь ничего дурного ни кентаврам, ни алкионам, и потому слова особенно остро укололи своим обвинительным тоном. — Но вы все же переехали оттуда сюда, — заметил он, стараясь говорить спокойным голосом. — Была причина, — отрезал Дэнни с такой неожиданной суровостью, что Чарли прикусил язык. — Идем, буду ужин греть. — А… — Чарли обернулся к лохани. — Вы будете греть воду, уже когда вернется Шахри? — Ему необязательно, — ответил Дэнни, и голос его вмиг потеплел, а глаза блеснули. — Хумаюн даже в горной реке искупается и не замерзнет. Он вернулся в комнату, прошуршав перьями по ниткам бус. Чарли прошел следом и хотел уже было вновь занять место в углу, чтоб не мешать своим присутствием, когда взгляд его упал на полдюжины холстов на рамах, стоящие по другую сторону от очага. Самый большой доставал ему до груди; самые маленькие едва достигали в высоту трех футов. Все они были расписаны в уже знакомом стиле: крупными, сочными, хаотическими мазками, которые понемногу, пока он смотрел, складывались в сложный, прихотливый узор с неуловимой внутренней структурой. Таковая, возможно, имелась и у картины «Вид Бирмингема с высоты птичьего полета», висящей в столовой у дедушки Родерика, но в тот единственный раз, когда Чарли имел счастье любоваться ею, он был слишком взволнован, чтобы это разглядеть. — Что, нравится? — раздался сбоку гордый голос Дэнни. — Жена рисует. — Да… — рассеянно ответил Чарли. Он вдруг поймал себя на том, что не может оторвать глаз от одной из картин, красно-оранжевой с голубыми и золотистыми сполохами. Сквозь полуприкрытые ресницы она была на удивление похожа на ауры Равида и Эяля, наложенные друг на друга и переплетенные. С трудом вынырнув в действительность, он погладил кончиками пальцев все еще горячий камень в кольце и повернулся к Дэнни: — Да, это очень красиво. Похвала, адресованная Шахри, будто осветила Дэнни, и впервые за все то время, что Чарли знал его, на его лице появилось легкое подобие улыбки. — Хумаюны — они такие, — сказал он потеплевшим голосом. — Самые талантливые крылатые идут из их племени. Казалось бы, ни рук нет, ни мозгов не дали столько, как нашей породе, но что ни хумаюн, так или художник, или танцор, или музыкант. Правда, лучше Шахри среди них нет. Он всех талантов взял поровну! — Мне кажется, это прекрасно, когда супруги так дополняют друг друга, — согласился негромко Чарли. — Вы суть острый ум, а Шахри — творческое начало… — Если ты сейчас хотел уличить мою жену в глупости, то я тебя с балкона сброшу, — пообещал Дэнни, уставившись на него внимательным взглядом. Странное дело: даже теперь, когда они были одни, он продолжал называть супруга женой — надо думать, по привычке. — Ему под сотню лет, полжизни позади, конечно, он умный… — Злость его, едва проявившись, угасла, и глаза затуманились. — У него в голове одних только легенд и историй столько, что хватит на домашнюю библиотеку. Твое счастье, что ты не слышал, как он рассказывает, влюбился бы, и я бы тебя убил. Или твои индусы. Нет, голова у Шахри такая, что, может, стоит двух моих. Вот я не глупый, а его мысли предугадать не могу. Стал бы я жить с тупой птахой, которая наскучит на второй год? Нет, Галламор, второго такого хумаюна, как мой Шахри, еще не породила даже Персия. И никогда не породит. Чарли не стал ничего отвечать, лишь кивнул, все продолжая поглаживать округлый рубин на пальце. — Ты только не вздумай бросить своих индусов и приударить за ним, — вдруг вновь нахмурившись, добавил Дэнни. — А то даже до балкона не доживешь. Чарли дернул уголком рта и отошел обратно к коврику у очага. — А знаете, я уже видел одну картину вашего супруга, — сообщил он, устроившись по-турецки, и стремительно прикусил язык. Вряд ли Дэнни знал, что Шахри вел переписку с дедушкой Родериком — иначе его уже судили бы за покушение на убийство. — Не сомневаюсь, что видел, — кивнул тот, пристраивая над огнем котелок. — Шахри раздарил их, наверное, с полдюжины. Воздыхателям, — чуть скривившись, добавил он и встопорщил перья на обоих крыльях. — Прошу прощения? — Чарли от удивления открыл рот. — Вы ведь, кажется, не допускаете такого… — Ты еще маленький, Галламор, и не понимаешь тонкостей, — резко развернулся к нему Дэнни. — Я бы, конечно, запер жену в башне, как тиран и диктатор, но Шахри — птица светская. Тогда, на кладбище, он сошелся с леди-мэр и теперь время от времени выходит в салоны и музицирует. Ясное дело, что на такую красоту будут засматриваться. Потому некоторые, — он скривился, — начинают слать письма и подарки. Вот Шахри и отправляет им в ответ картины. Все довольны. Не выглядел довольным только сам Дэнни: взгляд его потемнел, а на скулах проступили желваки. — Я думал, что обмениваться подарками с разными мужчинами неприлично, — осторожно заметил Чарли. — Поговори про неприличное со своими индусами, — отрезал тот, помешивая что-то в котелке. — Это издержки. Контролируемый ущерб. Знатные хлыщи хотят тратить деньги на ожерелья для чужой жены — пусть тратят, лишь бы держались на расстоянии. В конце концов, связи в этом городе никогда не помешают, а Шахри — птица не того полета, что будет ради связей пить с Мак… с этими вот, — он дернул за край тартановой жилетки. Подобное мрачное спокойствие после агрессивных нападок удивляло и настораживало. Чарли ясно представлял, что ни он, ни Генри, ни кто-либо еще из окружения Дэнни не мог покуситься на Шахри так, как некоторые аристократы из бирмингемских верхов. — А если… Если кто-то из них решит зайти непозволительно далеко или, того хуже, попытается похитить его? — уточнил Чарли. Дэнни не успел ответить: снаружи, на балконе, громко захлопали крылья, и он в два шага оказался у дверей. — Если они попытаются сделать что-то с моей женой, мне будет жаль… их, — ответил он и впустил Шахри внутрь. Чарли взглянул на него, кажущегося особенно крупным и высоким, если смотреть от пола, и от изумления потерял дар речи. Сейчас он едва узнавал того лощеного, сияющего и томного хумаюна, с которым был знаком прежде. Этот, новый Шахри, двигался все так же плавно, будто плыл, но теперь в каждом его жесте чувствовалась явственная опасность. Его лицо, грудь и живот были перемазаны в уже подсыхающей крови, гладкие блестящие перья потускнели и слиплись; на когтях, украшающих сгибы его крыльев, и на мощных лапах также виднелись влажные отблески. Шахри стоял на одной ноге, а в когтях второй сжимал освежеванную ногу барана или молодого теленка. — Это была молодая и очень нежная косуля, — проворковал он, склонившись к Дэнни, и тот обхватил его за шею руками, пачкая перья в крови. — Тебе понравится ее мясо, драгоценный мой. Возьми сколько нужно, пока я совершаю омовение. Не ответив, тот лишь прижался теснее, теперь уже обхватив крыльями торс; Шахри, все так же легко удерживаясь на одной ноге, обнял его крыльями — и после повернулся к Чарли. — Я вижу удивление на твоем лице, юный чародей Галламор, — сказал он и мягко улыбнулся. — Мой облик непривычен тебе? Должно быть, мой прекрасный супруг рассказал тебе про утонченных хумаюнов-музыкантов при дворе персидского шаха, но умолчал о том, что и в золотой гвардии, что охраняет повелителя и его дворец, также служат мои собратья. — Нечего всем подряд это знать, — глухо проворчал Дэнни из перьевого кокона. — Пусть все думают, что ты питаешься росой, нектаром и фруктами, а когтями только бренчишь по струнам. Шахри, тихо и любовно рассмеявшись, спрятал голову меж крыльев, и они замолкли, а Чарли вежливо отвернулся, чтоб не докучать непристойным подглядыванием. Пусть он и не был инкубом или суккубом и не имел способности пробовать чужие чувства на вкус, но несомненная любовь этой необычной пары исходила от них, будто тепло от печи, и от нее хотелось спрятаться, чтоб не вмешиваться. Через минуту или около того, впрочем, рядом с Чарли цокнули по полу когти, и Дэнни мазнул перьями по его спине. — Эй, Галламор, умеешь разделывать мясо? — спросил он и, не дожидаясь ответа, протянул нож. — Откромсай пару фунтов и кинь в похлебку, пока я там, — он махнул вторым крылом в сторону занавеси из бус. — Поужинаешь с нами, я же вижу, что ты два дня не ел. Чарли хотел возразить, что следит за своим питанием, но не успел: Дэнни, аккуратно переступив через ногу косули, уложенную перед очагом на кусок непромокаемой ткани, скрылся на другой половине чердака, откуда уже доносился такой заманчивый плеск воды. Перспектива ужина, однако, явно порадовала желудок, и тот сжался и заурчал, требуя еды после всего пережитого. Ничего не оставалось, кроме как сесть рядом с ногой и начать рассечение тканей. Уже через какую-то четверть часа от похлебки пошел такой дивный запах, что Чарли, расслышав пусть и малую его толику, поминутно сглатывал слюну. Это отвлекало от тяжелых мыслей, которые то и дело лезли в голову, а занятие, пусть и такое простое, отсрочивало необходимость думать о серьезных делах. О Равиде, который лишился тела и не мог теперь существовать вне кольца, чтобы не устроить новый пожар; Чарли помнил, как тот метался по лестнице, не понимая, что происходит, и от этого сжималось сердце. О том, что в ночлежке покойного Уимборна теперь вряд ли отыщут лабораторию, в которой творили черные чары над покойниками, что сам Уимборн останется в глазах горожан добродетельным, бескорыстным человеком, а не тем, кто запирал в подвале безвестных бедняков, над которыми ставили опыты. О том, что даже силами адвоката доктора Уильямса было теперь не спасти от виселицы — и о том, что стоило уже сейчас готовить план его побега. И вновь о Равиде, который пусть и был совсем рядом, в руках Чарли, но ни обнять его в утешение, ни подпитать собственной силой не удавалось. Нужно было вытаскивать его из кольца, но как это сделать и не спалить еще пару зданий, Чарли не представлял. И в осознании, что он может более никогда не увидеть Равида, внутренности сжимались в тугой комок от неизбывной болезненной печали. То, что Эяль до сих пор не вернулся, лишь прибавляло тревоги: он, вероятно, все еще искал в пожарище кольцо и готовил для Чарли мучительные казни. Его отвлек от дурных мыслей и предчувствий Шахри, дочиста вымытый, блестящий глазами и величественный даже с мокрыми крыльями. С его появлением в комнате вдруг стало до безумия тесно, и Чарли отступил обратно в угол у очага. Шахри, с интересом взглянув на его маневр, подхватил лапой остатки ноги и, устроившись на краю кровати, принялся за еду, аккуратно отрывая зубами лоскуты мяса и помогая себе когтями. — Большой птице нужно много мяса, — ласково и даже как-то умиленно заявил Дэнни, вернувшись к похлебке. — Больше никто из крылатых на этом острове не умеет так охотиться и свежевать дичь! — Да-ани, — польщенно, но несколько глуховато протянул тот. — Сердце мое, неужто ты для каждой моей черты можешь найти доброе слово? — Напрашивается, — пробормотал Дэнни себе под нос, помешивая густую жижу в котелке, и продолжил уже громче: — Как будто не выучил за столько лет. — Не выучил, драгоценный, расскажи еще, — проворковал Шахри и вновь впился зубами в мясо. — У моего хумаюна самый сладкий голос, — с готовностью ответил тот. — Самые широкие крылья. Мой Шахри ходит, будто танцует, и парит в небе, как лепесток на ветру. И ни в одну ночь, что мы провели вместе, мой Шахри не захрапел… Он продолжал говорить что-то еще, но Чарли уже не слушал: все его силы и все сосредоточение уходило на то, чтобы не рассмеяться вслух от такого комплимента. Дымящаяся горячая похлебка обжигала рот, но проваливалась дальше блаженным теплом. Только теперь Чарли понял, что даже у очага не отогрелся до конца; поселившийся внутри холод наконец начал уходить, а сжатые в пружину внутренности расслаблялись. Он ел сперва неторопливо и чинно, памятуя, что в гостях не следует вести себя как невежественный крестьянин, но ни Дэнни, ни Шахри не смотрели на него, увлеченные друг другом. Тогда он отдал похлебке должное, быстро отправляя в рот ложку за ложкой, пока желудок не отяжелел, словно кирпичный, и не начали закрываться глаза. Лишь позднее, когда добрые хозяева вновь скрылись на другой стороне чердака, Чарли осознал, что загостился порядком. За окном окончательно установилась ночная темнота, и ему следовало быть дома, в постели, а не смущать затянувшимся визитом добрых хозяев. И Эяль мог уже ждать его… — Я прошу прощения, мне искренне жаль прерывать вас, — начал он, выглянув меж бусами занавески. — Я хотел еще раз поблагодарить за спасение и за гостеприимство. Я не посмею стеснять вас еще сильнее. Время позднее, вам пора отходить ко сну, а я отправлюсь домой. Дэнни, что сидел на краю лохани и мокрой ветошью оттирал лапы, недовольно фыркнул; Шахри отвернулся от висящего рядом зеркала и немного укоризненно улыбнулся белыми от зубного порошка губами. — Ты выбрал не лучшее время для прогулок, юный Галламор, — сказал он. — На незнакомых улицах легко заблудиться или встретить преступника. Останься здесь на ночь. У очага тебе будет тепло, и я дам тебе подушек, чтобы склонить голову. — Я не хочу стеснять вас и Дэнни, — покачал головой Чарли. Но при одной только мысли о подушках дремота нахлынула совсем быстро, и он с трудом подавил зевок. — Никого ты не стеснишь, ложись давай, — Дэнни переступил с лапы на лапу, стряхивая капельки воды, и прошел к Чарли в комнату. Он в два шага добрался до кровати и сгреб в охапку несколько подушек, которые через мгновение уронил рядом с очагом. — Утром вернешься домой к своим индусам, уж одну ночь тебя не потеряют. Чарли в растерянности взглянул на него, затем на пол; какая-то его часть страстно желала сей же час улечься, укрыться собственным пальто и заснуть, но в то же время этот ребяческий жест казался ему чрезвычайно невежливым. — Ложись, — повторил Дэнни, коротко взмахнув крылом, и Чарли, помедлив еще секунду, послушался. — Спасибо вам, — начал он снова, подняв глаза, но в ответ получил лишь еще одну усмешку. — Сочтемся, — почти миролюбиво ответил Дэнни и вновь скрылся в «уборной». Чарли улегся на бок, подтянув колени к груди, и вновь накрыл ладонью кольцо с заключенным внутри Равидом. Золотой ободок уже совсем остыл, но рубин по-прежнему легонько обжигал. — Мой хороший, — шепнул он, поднеся руку к самому рту, и в порыве едва не коснулся камня губами. — Я не знаю, слышите ли вы меня, но… Прошу вас, не тревожьтесь. Мы сумеем придумать, как вытащить вас отсюда и вернуть телесный облик. Мы вернем вас. Равид не ответил, даже если мог бы, и Чарли со вздохом закрыл глаза; сонливость, однако, развеялась, будто по волшебству. Дремотное состояние, которое охватывало его с головой всего минуту назад, уступило место тревожным мыслям. Он, Чарли, имел наглость лежать здесь, в тепле и спокойствии, сытый и полный сил, пока Равид был пленником собственного кольца, а Эяль и вовсе отправился неизвестно куда или до сих пор разгонял сиринов над Колмор-Роу. Чарли пообещал мисс Жаклин Уильямс вытащить ее отца из тюрьмы, но не смог, провалил все, когда до победного шага оставалось совсем немного. Он вновь разрушил, сам или опосредованно, все то хорошее, что мог бы возвести. Что толкнуло его согласиться с близнецами и взять их с собой в ночлежку? Почему он не отправился туда тайком и один? Чарли ведь видел своими глазами, что из-за отдачи от его кругов на теле Равида возник новый шрам, такой же глубокий, как от проклятого ожерелья, и тащить его в логово беззаконного некроманта, наполненное другой, еще более опасной магией, было попросту глупо. Теперь же не было ни Равида в его прежней ипостаси, ни логова, которое они могли предъявить полиции, ни владельца этого логова, что упокоился там же, на лестнице. Даже свидетели, Саймон и Дауд, уже наверняка исчезли из города, и Чарли не мог их в этом винить. Он поерзал плечом по жесткому полу, прикрытому лишь ковриком, и вздохнул. Позади него раздался цокот когтей по полу, тихий для двух столь крупных птиц, и зашуршали перья; шорохи продолжались еще несколько долгих минут, но затем стихли разом, и из гнезда не слышно стало даже дыхания. Чарли вновь закрыл глаза и попытался изгнать дурные мысли, но тщетно. — Ты утомлен, но не можешь уснуть, отчего? — вдруг громко шепнул Шахри, и Чарли, вздрогнув, развернулся на спину. — Что-то терзает тебя? Пол слишком жесткий и нужно больше подушек или раздумья не дают покоя твоему разуму? — Я прошу прощения, — Чарли виновато зажмурился. — Мне стоило все же уйти домой, чтобы не мешать вам... — Даже дюжина вздыхающих юношей у огня не станет такой громкой помехой сну, как стая сиринов за стеной, — в голосе Шахри послышалась добродушная тихая усмешка. — Нет, юный Галламор, ты не мешаешь нам. Но сердце мое полнится грустью, если не все под крышей этого дома с легким сердцем отходят ко сну. Верно, на твоем сердце все еще тяжесть от пережитого? Помолчав несколько секунд, Чарли сел, подтянув колени к груди и обняв их руками, и повернулся к гнезду. Шахри взглянул на него в ответ, ласково и участливо. Он лежал, приподнявшись на одном крыле и вторым укрыв себя и Дэнни; из-под длинных маховых перьев, уже давно высохших, торчали лишь кончики когтей на ногах. — Я понимаю, что не всякому разумному существу дарована способность легко забывать о тяжелом, — не дождавшись ответа, продолжил Шахри. Его голос стал плавным и напевным, как у Равида, когда тот рассказывал о прошлом, и Чарли вновь укололо под ребрами. — Но поверь мне: для души нет полезнее испытания, чем страдание. — Страдания укрепляют ее, да, — перебил его Чарли, отвернувшись. — Не всякую, — чуть укоризненно возразил Шахри. — Слабую они ломают, как хворост, сильную закаляют, как стальной клинок. Но какой бы ни была твоя душа, лишь страдания и невзгоды учат ценить настоящее, все то, что уже имеешь. Ты едва не потерял в пожаре своего ифрита, которого держишь в кольце, и чуть не лишился собственной жизни, но теперь вы оба живы и в безопасности, и ты будешь ценить это вдесятеро сильнее. Отвечать ему не хотелось, и Чарли лишь невесело хмыкнул. — Ты, возможно, думаешь, что твоя душа слаба, — мягко продолжил тот. — Меж тем ты рвался на верную смерть, чтобы выручить своего ифрита… — Не моего, — перебил Чарли. — Не только моего. Если бы я потерял его, меня все равно ждала бы смерть. — Ты желал ставить на кон собственную жизнь ради существа много более могущественного, — продолжил, будто не слушая, Шахри. — Не из-за страха наказания, но из любви, преданности и благородства. Я уже видел такие качества у другой души и знаю: эти грани есть только у самых драгоценных камней. — Не начинай, — раздался сонный голос из-под его крыла, и Шахри зажмурился, улыбаясь. — Будет еще рассказывать каждому встречному… — Отдыхай, сердце мое, а я постараюсь не тревожить твой сон долгими сказками, — пробормотал он, склонившись под крыло и на мгновение замолкнув. — С кем еще, как не с тобой, я узнал бы, что кто-то способен кинуться за мной и в огонь, и в воду… — Отскрести твой хвост от смолы, — в тон ему пробурчал Дэнни и дернул лапой. Его когти на пару секунд сжали ближнюю подушку и расслабились. — Как бы я ни желал спрятать тебя ото всех, как редчайшую драгоценность, мое сердце жаждет делиться со всем миром, какой прекрасный зимородок назвал себя моим мужем, — последние слова тот почти пропел. Дэнни в ответ проворчал совсем тихо и неразборчиво и умолк, а Шахри вновь повернул голову к Чарли. — Я безмерно радуюсь за твоего ифрита и того, с кем ты делишь его любовь, ведь им встретился такой же прекрасный спутник. Но поверь, и мне довелось пережить многое, пока я не встретил Дани. Он помолчал, улыбаясь миролюбиво и ласково. Чарли вопросительно взглянул на него, ожидая продолжения, но спросить не решился. — Ну давай уже, птичка певчая, — Дэнни вдруг сел под его крылом, распушившись и нахохлившись. — Не уснешь ведь, пока не расскажешь. — Дозволь мне поведать тебе, юный Галламор, что мой род ведет начало в Дигории, что лежит в высоких горах, у реки Ираф, — начал тот, крылом прижав недовольного супруга к себе. — С давних времен наши женщины и мужчины присягали на верность иронским князьям, и не было ни к северу, ни к югу таких отважных и непобедимых воинов. Много лет мы несли службу и хранили покой своей земли и своих небес. Но пришел тот час, когда дигорский князь присягнул русскому императору, а после возжелал, чтобы из столицы даровали ему титул. И однажды он выбрал семерых птенцов из семи гнезд и отправил императору в дар. Он надеялся, что в обмен он получит государеву милость, но не знал, что до столицы подарок не доедет. Едва обоз покинул пределы наших земель, как на него напала приграничная стража соседнего княжества, и мы оказались в плену. Нас, верно, ждала незавидная участь, но случилось иное: русские солдаты из Моздокской крепости выкупили нас. Шесть птенцов осталось в крепости, и, верно, из них вырастили солдат. А я глянулся жене местного генерала, и он подарил меня ей, как редкую птицу. А чтоб не решился улететь, мне подрезали крылья. — У них это позор, как будто обесчестили, — добавил Дэнни из-под крыла. — Обезьяны. Себе бы отрезали полступни и попробовали так воевать. — Дани, драгоценный мой, — Шахри вновь накрыл его крылом, — столько дней утекло с тех пор. Только тебе я благодарен за то, что больше не называю себя бескрылым. Дэнни не ответил, лишь зашуршали перья о перья, а Шахри заулыбался сильнее. — За годы я сменил многих хозяев, — продолжил он, помолчав. — Одни, как та генеральская жена, учили меня говорить на своем языке, обучали письму и чтению. Другие брали с собой на охоту в луга, словно ловчего сокола. Третьи хвастались перед гостями, как дорогой игрушкой, и не могли удержать при себе похотливых рук, когда оставались наедине. Кто-то из них подрезал мне новые перья, кто-то забывал, а после в этом и вовсе не стало нужды. Я мог летать, но не верил, что могу улететь. — Забили ему голову холопскими бреднями, — скрипнул Дэнни. — Он так долго прожил в рабстве, что о свободе даже не помышлял. Потом, правда, государь-император отписал вольную всем крепостным и холопам, да вот только тем, кто от макушки и до пояса выглядел как человек. А всех прочих сравнял с животными и оставил во владении. Повезло сфинксам, они отродясь не были холопами, а вот хумаюны… — В те годы я уже смирился со своей судьбой, — обняв супруга крылом и взъерошив каштановые кудри, продолжил Шахри. — Меня вновь дарили, проигрывали в карты и передавали по наследству. Долго ли, коротко ли, меня подарили одному из сыновей князя Юсупова, и он привез меня в Петербург. Так я стал служить князю, как и было мне уготовано по рождению — правда, не воином и охранником, а украшением их семейного дворца. Другой мог лишь мечтать о такой судьбе. Мне дарили без меры украшений, наряжали в шелка и бархат, привозили музыкальные инструменты со всех земель Империи, разрешали свободно гулять по дворцу и лишь на ночь запирали. — В клетку, — с неожиданной злостью перебил его Дэнни. — Видишь ли, этот обмылок думал, что всех птиц нужно запирать по клеткам! Видел я ее. Сама стальная, а каждый прутик покрыт золотом… Скажи, каково? Чарли не ответил. Он, убаюканный напевным рассказом, целиком погрузился в транс и не смел открыть рта; неуловимая, едва ощутимая магия, вложенная в каждое слово, окутывала его, словно коконом, и исподволь усыпляла. — Иногда обо мне забывали на целый день, и тогда я сидел в одной из зал у окна и смотрел на реку, — продолжил Шахри, когда его негодующий супруг вновь умолк. — Там текла совсем другая жизнь, и в ней не было места бескрылому хумаюну, разряженному в пестрые шелка и казенное золото. Не знаю, тосковал ли я по ней. Можно ли тосковать по тому, чего никогда не знал? Но я снова и снова приходил к тому окну и смотрел. И однажды среди прочих существ увидел алкиона, прекрасного, как драгоценный сапфир. И назавтра увидел его же, и на следующий день. Он не знал, что я наблюдаю за ним, но тогда у меня появился кто-то… близкий? Можно ли так сказать, мы ведь не были даже знакомы... — Конечно, я знал, что ты глядишь, — с неожиданной нежностью возразил Дэнни, и в его голосе появились странные воркующие нотки. — Шутка ли, такая огромная птица сидит у одного и того же окна и смотрит, как я лечу на службу и со службы… — Он повернулся к Чарли: — Я тогда жил не очень далеко, снимал комнату у одной вдовы. Днем служил коллежским секретарем в одной управе, вечером дрался с сиринами с Апраксина двора. Их чего-то особенно злило, что я и не человек, и не их брат, а кто-то посередине. И вот однажды они меня гнали стаей до самого Юсуповского дворца, а Шахри возьми да раскрой окно. Ну, я к нему и заскочил. — С тех пор Дани стал прилетать ко мне, пока никто не знал, — продолжил Шахри, ностальгически вздохнув. — Мы много говорили. Он все спрашивал меня, отчего я не улетаю, я ведь способен побороть хозяина и всю его стражу. А я не мог ответить. Я был сильнее их, а привычка принадлежать кому-то — сильнее меня. Слова его точили, как древесные жуки точат старый дом, понемногу, тайно. И я все чаще думал, что быть никчемным рабом есть позор для хумаюна, что крылья я сам себе срезал, и лучше умереть, чем жить таким. В один вечер, когда пьяный хозяин запер меня в клетке и лег спать в тех же покоях, я дотянулся до подсвечника и опрокинул его, чтобы огнем уничтожить следы своего позора... — Вот большой вырос, да, а такой дурень, — Дэнни приподнялся и боднул его лбом в лоб. — Я лечу к нему на рандеву, из окон валит дым, он мечется в своей клетке, хозяина нет, потому что правильно, своя же шкура ближе к телу. Я внутрь, давай искать, как эту дурную птицу вытаскивать. Хорошо, что нашлась кочерга, я ею дверь поднял с петель, как рычагом, его выволок и ходу… Сам не помню, как мы оттуда вылетели, очнулся только у залива. — Он тогда хотел спрятаться от меня, — совсем тихо и ласково сказал Шахри, и Чарли отвернулся, чтобы любопытным взглядом не нарушать их шаткое уединение. — В тех свечах, что я опрокинул, горел зачарованный огонь, и он странно подействовал: перья Дани не обгорели, но из синих обратились в серые. — Я-то думал, на кой черт ему воробей, если полюбился ему зимородок, — взволнованно проворчал Дэнни, и Шахри крепче прижал его к груди, полностью укрыв крыльями. — Ты для меня в любом наряде драгоценный, сердце мое, — голос его стал глуше и еще нежнее, и Дэнни под крыльями забормотал что-то совсем неразличимое. — Вместе мы решили бежать из города, ведь и меня, и его искали. Так судьба занесла нас в озерный край, в деревню сиринов-лебедей на озере Лахти. Там нам и дали совет лететь подальше от Империи, искать город, где много крылатых, и затеряться среди них. Так мы несколько лет назад и оказались здесь. Шахри рассказывал что-то еще, все так же медленно и напевно, но Чарли потерял нить. Он незаметно для себя вновь опустился головой на уже остывшую подушку и смежил веки; проваливаясь в сон, он расстегнул одну из пуговиц на рубашке и спрятал руку с кольцом в прореху, поближе к телу. Возможно, так Равид мог лучше почувствовать его ауру, успокоиться, подпитаться от нее… Чарли показалось, что он провел в забытьи лишь каких-то несколько минут; непонятно, что разбудило его — не то порыв горячего воздуха в лицо, сухого, как из печи, не то неожиданная тяжесть на груди и ладонь на горле, не то рык, похожий на свист ветра. — Ты, презренное отродье, — раздалось у самого уха, и Чарли дернулся было, пытаясь сдвинуться, но не смог. Эяль, разгневанный, с побелевшими глазами и искаженным в оскале лицом, нависал над ним в каких-то дюймах, и вместо знакомого запаха медового клевера от него тянуло гарью, ржавчиной и кровью. — Как ты посмел, проклятье смертного рода, оставить моего брата беспомощным в окружении стаи врагов, как ты смеешь смотреть мне в лицо после того, что сделал, как ты смеешь ночевать среди них… — Эяли… — Чарли судорожно сглотнул и взмахнул руками. Не в его силах было сейчас успокоить разъяренного марида — тот не желал слушать и явился сюда карать, а не искать ответов. Верно думать, он мог снять кольцо с бездыханного тела Чарли; впрочем, кто знал — может, Эяль пощадит его, если увидит, что не во всех своих обвинениях прав. — Ты, бесславный, нечестивый… — Эяль замолк резко, будто подавившись воздухом, лишь только увидел на его пальце знакомый рубиновый кабошон. В тот же миг вся его ярость истаяла в воздухе дымом; он отпустил горло Чарли, торопливо схватил за руку и поднес ее к лицу. В пожелтевших глазах засверкало неистовое облегчение, перемешанное с радостью и волнением, и он зашептал что-то на арамейском языке. Чарли вздохнул чуть свободнее, насколько позволял чужой вес на груди. С невыразимым трепетом он смотрел, как вновь меняется Эяль. Лицо его разгладилось, потеряв облик искаженной гневом маски, и знакомые змеящиеся косы расплелись и потекли по плечам шелковым потоком. Он стал прежним, каким любил являться людям, хотя это знакомое, милое лицо и несло на себе печать глубокой усталости. Он сильнее прежнего напоминал Равида теперь, с чуть запавшими глазами и побледневшими губами — и у Чарли сжалось сердце. Все это время Эяль искал брата, истратил на это все силы — а он, Чарли, в самом деле не помог ему ничем. — Я думал, что лечу выручать ах шели из гнезда сиринов, проклятых охотников до сверкающих украшений, — сообщил вдруг тот, без всякой нежности стаскивая кольцо с пальца Чарли. — Знал точно, что сперва спасу его, а затем найду тебя, где бы ты ни был, и предам смерти. Эяль сдвинулся, позволив Чарли сесть на полу — в какой-то момент тому даже показалось, что именно сейчас у него оставался единственный шанс уйти от наказания. Но он не смог бы сбежать, даже если хотел бы: все силы вновь покинули его, ноги ослабели, как будто набитые ватой, и плечи безудержно задрожали. Его повело вбок и вперед; не успев осознать, что делает, Чарли уткнулся лбом в грудь Эяля, прижался мгновенно взмокшей кожей к белому тонкому шелку. — Я виноват перед вами, — послушно выдавил он, даже не стараясь держать голос спокойным. — Я уронил кольцо. Если бы не мои друзья… — Горло его сдавило, и он умолк. — В благодарность твоим друзьям я не стану обагрять твоей кровью их дом, — помолчав, ответил Эяль. Его ладонь легла в волосы Чарли, потянула и сжала — но с неожиданной лаской, от которой по спине под чешуей пробежали мурашки. — В благодарность за то, что ты наконец завел себе достойных друзей, я сохраню тебе жизнь. Но за свою беспечность ты должен понести наказание. Ты прослужишь мне еще сотню лет сверх того, в чем поклялся. — Я… да, — просто ответил Чарли, понимая, что более сложных слов не может выговорить сейчас, когда от облегчения, страха и непонимания сердце заходилось, как бешеное, а глаза жгло. — Вы… нужна новая клятва? Кровь? — Мне ни к чему твоя кровь, излей ты ее хоть всю, — Эяль оттянул его голову за волосы и заглянул в глаза. — Разве ты не видишь, что твой господин и повелитель обессилел в битве и поисках? Я желаю пищи, пусть не пира, но всего, что ты сможешь сейчас отдать. Я насыщусь сам и смогу питать брата моего сердца. Чарли недоуменно взглянул на него. Его тело уже отозвалось волной тепла на эти слова, но разум не мог осознать их. — Вы… желаете прямо... здесь? — ошарашенно шепнул он, бросив быстрый взгляд на кровать и тихо спящих Шахри и Дэнни, кого шум совсем не тревожил. — Я голоден, — нетерпеливо повторил Эяль. Его рука переместилась на шею Чарли, затем на грудь, к расстегнутой пуговице, надавила с настойчивостью и лаской, от которой новая волна мурашек разбежалась по коже. — Но… мы в гостях, и хозяева спят рядом, — отчаянно прошептал Чарли, подставляясь под ласку и в то же время пытаясь вслепую сотворить чары отвода глаз. В голове его мутилось; желание подчиниться смешивалось с облегчением от того, что Эяль не сердится на него, и неизбывной виной перед ним, и перед Равидом, и перед добросердечными хозяевами, чей приют они собирались осквернить непристойностями. — Неважно, — безапелляционно отрезал Эяль, выдохнув в губы Чарли. — В моих покоях жил не только осел, но и попугаи. Я привычен к любви в окружении перьев. В очередной раз вскинув руку для магического знака, Чарли тотчас же бессильно уронил ее и зажмурился, отчаянно стараясь не застонать от удовольствия и стыда.

***

Во второй раз он вновь проснулся в одиночестве, вновь от ветра, на сей раз совсем легкого, едва ощутимого — и шел он теперь откуда-то сбоку, вместе с шумом хлопающих крыльев, таким громким, будто он попал на гигантскую голубятню. Еще не до конца разлепив глаза, Чарли повернулся на звук, но в ту же секунду, виновато ойкнув, отвел глаза. Он успел зацепить взглядом связанные в свободный пучок волосы Шахри, его не прикрытую перьями спину меж распахнутых от стены до стены крыльев, распушившийся хвост — и вздрагивающие лапы Дэнни, виднеющиеся из-под него. Утомленный полным тревог вечером и бессонной ночью разум пытался найти какое-то пристойное объяснение этой картине, но наитие подсказывало единственно верный ответ. Вероятно, Чарли двинулся слишком шумно, когда отворачивался, и это не осталось незамеченным. — Чего? — глухим и тихим, но очень довольным голосом проворчал Дэнни откуда-то из-под Шахри. — Мы птицы простые, можем… и при обезьянах, — на этом речь его оборвалась не то в сухой смешок, не то в сдавленный стон. — Я искренне прошу прощения, — пробормотал Чарли, чувствуя, как жарко вспыхнули щеки от смущения и стыда за вчерашнюю ночную эскападу. Эяля рядом не было — а значит, краснеть и извиняться оставалось одному ему. — Я не… — Спусти лестницу с балкона и иди, если ты не, — в голосе Дэнни послышалось нетерпение. — Считай, квиты. Чарли торопливо поднялся, подхватив пальто, попятился назад и едва не задел бедром треногу над очагом; воистину, следовало ретироваться поскорее, чтобы не отвлекать Шахри и Дэнни собственной неуклюжестью. Лестница, связанная из крепких корабельных канатов и деревянных дощечек, в самом деле обнаружилась с краю балкона, где Чарли не заметил ее накануне. Расправленная, она не доставала до земли футов пять — верно, ее длину подбирали под Шахри, когда тот не мог летать с поврежденным крылом. Для человека, однако, такая высота тоже не была препоной, и уже через пару минут Чарли стоял на земле и сосредоточенно поднимал лестницу наверх, перехватывая водными путами. Оставлять ее свободной казалось поступком невежливым и даже небезопасным — мало ли какой вор мог взобраться на чердак из любопытства и желания наживы. Поежившись от холода, он огляделся, пытаясь узнать улицу, но она напоминала десятки других, особенно сейчас, когда в проулках между домами еще держались клочки тумана, а тусклые уличные фонари едва справлялись с предутренней темнотой. Он мог, возможно, нанять экипаж, но в такое время они все еще драли безбожную плату, а кошелек перед жалованьем прилично отощал. Повинуясь наитию, Чарли пошел на запах гнилой воды в сторону канала — именно оттуда принес его накануне Шахри. Оттуда было рукой подать до центра, а далее оставалось пройти всего полчаса до дома. Однако едва Чарли пересек канал, как ноги понесли его не к площади Чемберлена, а несколько правее, к сгоревшей ночлежке на Колмор-Роу. Он не отдавал себе отчета: тягостные мысли в голове мешались еще хаотичнее, чем накануне, и поднимали в душе ту же самую тяжелую болотную тину. Здание, почерневшее стенами и лишившееся крыши, все еще дымилось, но уже гораздо слабее. Дорога подле него была на добрую половину запружена зеваками, которые полукольцом окружали вход; Чарли мог бы пройти мимо, но предпочел отчего-то присоединиться. Он втиснулся в толпу с внешнего края, между группкой пожилых леди в темных шерстяных пальто и несколькими насупленными молодыми людьми. Последние, надо думать, принадлежали к когорте тех, кого баронет Уимборн приглашал к себе в салон играть в карты; они, однако, были не настолько богаты, чтобы отправлять за новостями служанок, и потому пришли поглазеть сами. Это было к лучшему: Чарли в своем старом пальто сливался с ними идеально. — Несут… Несут, — прошелестело по толпе, и Чарли вместе со всеми развернулся к крыльцу, вытянув шею. У самого входа он разглядел леди Ллойд в темно-синем тюрбане, из-под которого за ухом выглядывала одна из змеек; рядом с нею стоял незнакомый пожилой мужчина, держащий брючную пару на вешалке, а напротив — офицер-коронер Мортон с линзой Доллонда в руках. Верно, они сверяли ауры покойных, сгоревших в ночлежке, с аурой владельца костюма — и было без слов понятно, кого именно они искали. Когда незнакомый соловый кентавр вынес на вытянутых руках обгоревший труп — почти что скелет, прикрытый слоем обугленной плоти, — Чарли даже не вздрогнул. Мортон медленно, как предписывали правила, провел линзой над обгорелыми останками, затем над костюмом; лицо его побледнело, и он, закусив губу, кивнул. Леди Ллойд, и без того мрачная, нахмурилась еще сильнее и бестрепетным, отточенным жестом поднесла к глазам платок. — При свидетельстве офицер-коронера Альфреда Мортона и господина Уайтхолла, душеприказчика, я с глубоким прискорбием сообщаю, что достопочтенный сэр Эшли Уимборн, владелец сего дома, окончил свой земной путь, — медленно, намеренно ровным голосом произнесла она. — Да упокоит Господь его душу. Толпа дружно ахнула. Кто-то затрясся; женщины рядом с Чарли торопливо перекрестились. — Такой молодой, — запричитала одна из них под синхронные кивки. — Говорят, лично приехал на пожар, помогал выводить людей. — Всех вывел, а сам сгорел, бедняжка, — всхлипнула другая и пошатнулась. Чарли, осторожно подхватив ее за плечи, удержал от падения. — А что говорят о пожаре? — спросил он. В вопросе не было ничего подозрительного — любому случайному зеваке было бы интересно узнать подробности и последние сплетни. — Говорят, нижний этаж первым занялся, — с готовностью ответила ему женщина, понизим для таинственности голос. — А потом огонь по газовым трубам пошел, вот весь дом и загорелся. — А я слышала, не газ это вовсе, а черное колдовство, — перебила ее другая леди, отчего Чарли напрягся. — Огневик это был, на крыше! Весь город его видел, даже гарпии слетелись посмотреть, уж они-то огонь шибко любят! — Разве огневики — это не сказки? — осторожно уточнил он. — Может, это был призрак? Мало ли… Женщины недоуменно переглянулись меж собой; к ним развернулся кто-то еще, навострив уши. — А и правда, — послышалось сбоку. — Мало ли людей мрет в этих ночлежках… — Говорят, у баронета, светлая ему память, даже дома призрак жил… — Надо бы викария позвать, пусть прочтет экзорцизм… Шепотки вспыхивали то там, то здесь, и Чарли их уже не слушал. Он постоял еще немного, глядя то на леди-мэр, как точно назвал ее Дэнни, то на людей в толпе, полуосознанно выискивая знакомые лица, а затем неспешным шагом побрел вдоль Колмор-Роу. К Стюарт-стрит он подходил уже засветло. От долгой прогулки гудели ноги, а голова, которую он надеялся остудить на прохладном утреннем воздухе, стала лишь тяжелее от тревог и недосыпа. Чарли возблагодарил небеса за то, что не работал сегодня в смену: пускай компания покойников и обещала скорое восстановление сил, рутинный труд отнимал эти же силы и лишь прибавлял мигрени. Теплая ванна и еще пара часов сна могли, впрочем, помочь, и оттого на свой этаж Чарли поднимался практически с предвкушением. Дверь в апартаменты оказалась заперта, и охранные плетения лежали на ней нетронутыми, будто рядом никого не было с прошлого вечера. Чарли уже успел опечалиться, что Эяль, забрав брата, покинул его и исчез, не прощаясь, когда увидел на расчищенном обеденном столе в гостиной знакомое кольцо под куполом защитных чар. Рубиновый кабошон время от времени переливался и поблескивал, несмотря на тусклый серый свет. Запаха клевера Чарли не чуял; вряд ли Эяль улетел бы куда-то без кольца, а значит, сейчас он пребывал внутри камня вместе с Равидом. Оставалось надеяться, что он мог выбраться оттуда самостоятельно. Минуту или около того Чарли стоял, глядя на мерцающий рубин, затем отправился в ванную комнату. Все его тело истосковалось по воде, и непонятно, что было тому причиной — желание вымыться или стремление соединиться с родной стихией. Он долго лежал в ванне, лишь изредка шевеля кистью руки и создавая волны и рябь. Удивительным образом воде удавалось то, чего не смог холодный воздух: она вымывала тревоги и заботы, вгрызшиеся в плоть до самых костей, дарила покой и расслабляла. Ладони, пострадавшие от ожогов, более не беспокоили и даже волдыри будто уменьшились; глаза закрывались сами собой. Его разбудил легкий, но настойчивый толчок в плечо. Чарли открыл глаза и увидел, что во сне, как частенько боялся, сполз в воду чуть ниже положенного, и она теперь прикрывала подбородок. Еще немного — и он окунулся бы с носом, и тогда пробуждение стало бы менее спокойным. — Ты в самом деле лягушка, — почти миролюбивым тоном сообщил ему Эяль, коснувшись воды пальцами, и сел на бортик. — Стоило только воде остыть, как ты впал в спячку. Ты долго будешь лежать здесь? Твой наперсник-гуль прислал приглашение сегодня на ужин, мне нужно, чтобы ты отправил ответ. — Он прищурился. — Твоя манера ему более знакома, чем моя. Чарли выпрямился и сел; холодный воздух защипал мокрую кожу, вызывая мурашки. В голове роились другие вопросы, и слова про Йена и приглашение он практически пропустил мимо ушей. — Эяли, — он развернулся и поднял глаза, опасаясь увидеть в ответном взгляде знакомые теперь гнев и ярость, — вы разве не знали, что кольцо у меня, когда собирались меня… убивать, я полагаю? — Я помнил об этом все время, — тот с сердитым лицом погладил ободок вокруг кабошона. — Я летел на зов ах шели, пусть сам он этого и не знал. Но стоило только мне увидеть тебя, как я позабыл обо всем на свете. Я желал разорвать тебя на клочки там же. — А сейчас? — Чарли поежился от того, с каким убийственным спокойствием говорил Эяль. — Сейчас вы тоже хотите меня разорвать? — Я беседовал с братом моего сердца, — не ответив, сказал тот. — Он напуган, растерян и не знает, что делать дальше. Более всего я желаю, чтобы ах шели был спокоен и счастлив, а твоя смерть лишь расстроит его сильнее. Ради него я помиловал тебя. Можешь благодарить своего милосердного господина. — Эяли, спасибо вам, мой драгоценный, — Чарли, все еще чуть встревоженный, взял в ладони его руку и поднес к губам. — Мой прекраснейший друг, впредь я не буду расстраивать вас подобными чудовищными ошибками. — Твои обещания подобны кругам на воде: сейчас их много, а через миг пропадут, будто не было, и ты о них забудешь, — покачал головой Эяль. — Ну уж нет. Отныне я буду следить за тобой во все глаза и направлять куда нужно. Ты еще совсем юн, а если станешь и впредь всеми силами вредить себе, то долго не проживешь. Даже не надейся помереть раньше срока и избежать службы! — Мой хороший, мне уже почти тридцать лет, — с растерянностью улыбнулся Чарли. — Люди уже не меняются в таком возрасте. — Так оставь эти пустые слова людям, — пренебрежительно взмахнул рукой Эяль. — Я сумел выдрессировать даже осла, а он до встречи со мной крутил колодезный ворот и умел только ходить по кругу и реветь. Не пойдет и десяти лет у меня на службе, как ты не узнаешь сам себя. Чарли не нашелся с ответом. — А пока мы разделаемся с теми делами, что гложут нас сейчас, — продолжил тот. — Ты мой некромант, и все твои обещания и обязательства теперь тоже мои. Раз ты дал слово спасти своего друга от казни, мы это сделаем. Но не раньше, чем придумаем способ вернуть ах шели телесный облик. При мысли о Равиде сердце Чарли сжалось, и он сглотнул. — Вы можете рассказать, как он себя чувствует? — спросил он, выбираясь из ванны. — Ему плохо, — коротко ответил Эяль, следя за ним глазами. — Ах шели всю свою жизнь провел в телесном обличье или в сосуде. Он не умеет брать власть над собой, а на что способен ифрит, если его не сдержать, ты видел сам. Он грустит о том доме и о смертных, которых сжег. Он боится навсегда остаться бесплотным. — Если он до сосуда мог сам создать себе тело, — Чарли подавил острое желание накрыть ладонью руку Эяля вместе с кольцом, чтобы успокоить Равида, подпитать силой и уверенностью. — Значит, он может сделать это еще раз? — Тогда была жива наша матушка, — покачал головой Эяль. — Она была для нас телесным якорем, и рядом с ней мы легко могли жить в облике людей. Но затем мерзкий чернокнижник, худшее отродье царя-колдуна, создал для ах шели сосуд. Вылепил из глины, которую напитал собственной кровью и кровью матушки, и оживил злым колдовством. Сосуд стал для ах шели родным за столько столетий, и сам он не создаст себе подобие тела, как это делаю я. — Если вы умеете, то может научиться и Равид, — упрямо покачал головой Чарли. — Ты и представить себе не можешь, сколько времени на это уйдет. И сколько сгоревших домов! Он не простил себе и одного. Чарли замер посередине комнаты, позабыв о полотенце, и нахмурился, думая. — Пока ах шели не успокоится сам, мы ничего не сможем сделать, — продолжил меж тем Эяль. — Сейчас он боится самого себя, потому что знает, на что способен, и то, что ты видел в том доме — лишь малая толика его сил. Он не выберется из кольца по доброй воле, пока не будет знать, что не причинит никому вреда. — Сейчас только вы можете с ним говорить, — сказал Чарли. — Вы можете успокоить его, пока я буду искать способы вернуть ему физический облик? Тот сосредоточенно кивнул, ничего не добавив вслух. С безмерным удивлением Чарли наблюдал за ним сейчас. Менее чем за сутки Эяль неуловимо поменялся: глаза его более не сияли, а лицо стало серьезным. Он более не лучился гневом и яростью, но и ничем иным — он будто потух и закрылся ото всех. Под ребрами у Чарли закололо сочувствием: он и сам очень долго чувствовал себя разбитым и раненым, покинув семью. — Мой хороший, — Чарли подступил к нему и осторожно положил руки на плечи. Тот не отпрянул, но и не отреагировал на касание — лишь легкое дуновение ветерка шевельнуло волосы у его лица. — Эяли, мы поможем Равиду. Перепробуем все средства, возможные и невозможные. То, что смог сделать один колдун, получится и у второго. — Не будь так самонадеян, — коротко и очень серьезно ответил ему Эяль. — Ты скорее погубишь сам себя неумелыми чарами, чем поможешь ах шели. — Все возможное и невозможное, — повторил Чарли и прижал его к себе, невзирая на глухое протестующее ворчание. — Ради Равида и ради вас я научусь чему угодно. — Я желаю тебе верить, хоть и обещал себе не верить колдунам, — пробурчал Эяль, но все же ответил на объятие. — Но другого выхода просто нет. — Он тяжело вздохнул: — Ах шели вновь заперт где-то, и я должен вытащить его. А я так надеялся, что этого больше не повторится. — Не вы, мой золотой, а мы, — шепнул Чарли ему на ухо. — Теперь у вас есть собственный некромант в помощниках. Почти такой же хороший, как осел в золотой попоне. — Да, — просто ответил тот, и по лицу Чарли пробежал ветерок — неуловимый, но наконец принесший слабый запах клевера.

***

Темно-серые юбки, грубый свитер и тюрбан с бирюзовой брошью сидели теперь на Эяле как влитые. Он не стал менять в лице ни одной черты, лишь сделал чуть темнее глаза; в остальном он ничем не отличался от Равида — или так казалось Чарли. — Вы уверены, что справитесь? — спросил его Чарли уже в дверях, и тот кивнул, махнув рукой с кольцом: — Ах шели подскажет мне, если потребуется. Он многого не слышит, но поймет, если я спрошу. Он несколько успокоился, и на его лицо вернулась, пусть и десятой долей, прежняя живость. Пока Чарли дремал перед поездкой в гости, он отправился в лавку и забрал хризопразовый гарнитур для леди Рихтер, а теперь со всей решительностью готовился изображать брата. Как и всегда, выходило достойно: мадам Беатриче, с которой они столкнулись на лестнице, окинула Эяля равнодушным взглядом, который обычно адресовала Равиду, и удостоила лишь коротким приветственным кивком. На полдороге до дома Рихтеров в Хандсворте Эяль, ничего не говоря, передал Чарли коробку с гарнитуром и растворился в воздухе, не предупредив ни словом, ни взглядом. Его не было добрых пять минут, и за это время Чарли успел обеспокоиться, расстроиться, на пару секунд рассердиться и смириться с тем, что отправится к Йену один; когда же Эяль вновь материализовался на сиденье рядом, Чарли едва удержался от удивленного возгласа. На голове прекрасного марида все так же красовался тюрбан, но теперь скрепляющая его брошь была игриво сдвинута чуть вбок, как носили модницы из знатных кругов, а бирюзу сменил незнакомый вишневый камень. Юбки немного прибавили в пышности, а на замену бесформенному свитеру появился приталенный жакет, плотно обнимающий тонкую талию и высокую девичью грудь. Лицо Эяля вновь почти не изменилось — лишь вернулись его собственные губы, более пухлые и четко очерченные, слегка округлились щеки и вновь посветлели и зазолотились глаза. — Эяли? — выдавил Чарли, не в силах оторвать от него глаз. — Что вы… Зачем? Где вы были? — Разведывал, — мелодичным голосом ответил тот и, коснувшись запястья Чарли затянутыми в перчатку пальцами, забрал гарнитур. — Нравлюсь тебе? В его голосе не слышалось ни капли кокетства, но его и не требовалось: Чарли и без того потерял дар речи. — Вы… вы же знаете, что нравитесь мне в любом обличье, — выдавил он наконец. — Я просто не понимаю его перемены. — Так нужно, — ответил тот и замолчал, прикрыв глаза и отвернувшись к окну. Несколько долгих секунд он не двигался, и Чарли уже развернулся в другую сторону, когда тонкая рука в перчатке вновь легла на его ладонь. Обернувшись, он вновь едва удержался от удивленного возгласа: Эяль, хитро улыбаясь, явил ему лицо старца, морщинистое, смуглое, украшенное длинной седой бородой. На теле юной девушки оно смотрелось еще более неожиданно. — И так нравлюсь? — проскрипел он и подмигнул; Чарли в ответ неожиданно даже для самого себя неприлично громко рассмеялся. — Полагаю, через много лет, когда я сам обзаведусь такой же бородой, только такой вид мне и будет мил, — сообщил он, чуть успокоившись. Эяль, улыбнувшись в ответ еще шире, вновь вернул себе свое лицо. Удивительно, но оно одинаково гармонично смотрелось как на девичьем, так и на мужском теле; Чарли не мог решить, какое сочетание ему нравится сильнее, как ни старался — и оттого бросил попытки. Дверь в особняк Рихтеров на сей раз открыл лично Йен. Чарли рефлекторно посторонился на случай повторного потопа, но, к счастью, зря. — Наконец-то, — Йен изобразил приветственную улыбку, чуть менее кислую, чем обычно, и пропустил их внутрь. — Могу я поинтересоваться, почему вас только двое? Где любимый ручной ювелир моей драгоценной матушки? — Он в некотором роде занемог, — уклонился от прямого ответа Чарли. — Искренне сожалел, что не может явиться в своем физическом воплощении. Позволь встречный вопрос: по какому поводу ты собираешь гостей? В письме ты был очень уклончив. — Я пригласил вас, чтоб вы хоть на один вечер спасли меня от матушки, — ответил тот, поминутно оглядываясь на холл с недовольным видом. — Воды пошли на пользу ее самочувствию и прибавили сил. На разного рода деятельность. А я и без того, знаете ли, не страдаю от безделья. Он вдруг вгляделся в Эяля, который, избавившись от жакета, изящно поправлял рукава на платье, и лицо его вытянулось еще сильнее. — Я прошу прощения, как это понимать? — проскрипел он, драматически взмахнув кистью. — Что это за маскарад? Я был морально готов к тому, что представлю матушке вас… господин Саари… но вы внезапно оказываетесь мисс Саари. А я так на вас надеялся. Вы могли хотя бы предупредить, что переоденетесь из мужчины в женщину! — Я не мужчина и не женщина, о недогадливый гуль, — невозмутимо ответил Эяль. — Джиннам чуждо это глупое разделение. — Понятие уместности вам тоже чуждо, как я посмотрю, — скривился Йен и вновь оглянулся. Откуда-то из глубины дома послышался женский голос, тихий, но знакомый. — Я искренне не понимаю твоего недовольства, — вмешался в беседу Чарли. — Впрочем, переодевания я тоже не понимаю, но надеюсь, что вы объяснитесь. — Если ты забыл, дорогой мой Чарльз, все дело в том… — начал Йен, но тотчас же его перебил другой голос, громкий и вдохновенный: — Стулья также придется заменить! Эти отправим на реставрацию, а если не поможет, то на кухню. Обои, конечно же, придется менять. Это просто какой-то ужас! Не дом, а трюм «Летучего голландца»! Я, разумеется, понимаю, что молодым людям свойственно кутить, но карты и выпивка разорили бы нас на меньшую сумму, чем этот ремонт! Леди Рихтер в самом деле выглядела гораздо бодрее, чем в начале зимы, когда Чарли видел ее в прошлый раз. Ее лицо с резкими выразительными чертами расцвело, и она не шла, а почти летела по дому. Вероятно, живости ей прибавило не только и не столько пребывание на курорте, сколько новообретенный графский титул сына, и теперь весь окружающий ее мир она приводила в соответствие этому титулу. — Матушка, — Йен, с заметным даже со стороны усилием подавив тяжелый вздох, церемонно кивнул ей. — Наши гости наконец прибыли. К сожалению, господин Саари не смог посетить нас, он… занемог, — он бросил на Чарли короткий взгляд. — Чарли, дорогуша! — Лицо леди Рихтер осветила еще более радостная улыбка. — Как приятно видеть тебя в добром здравии. Жаль, что Равид не смог быть… — Она взглянула на молчащего пока что Эяля, и в улыбке появилось что-то знакомо-покровительственное. — Ну, что же ты тянешь, представь свою спутницу! — Леди Рихтер, — Чарли выпрямился для пущей торжественности, — разрешите отрекомендовать вам мисс Саари… — Он замялся, но Эяль ободряюще погладил его ветром по лицу и едва заметно кивнул. — Сестру господина Саари. Эяль улыбнулся, вежливо и застенчиво, и присел в поклоне; Чарли невольно залюбовался им — такие скромные жесты шли ему ничуть не меньше, чем обычные беззастенчивые повадки. — Боже правый! — леди Рихтер всплеснула руками. — Дитя мое, я искренне рада знакомству с вами. Но где же милый Равид прятал вас все это время? И ни словом не обмолвился о вас! — Мисс Саари совсем недавно в городе, — сказал Чарли, обменявшись с Эялем взглядами. — Прибыла из Галилеи, это в Британской Палестине. — Чарли, невежливо отвечать за юную барышню, — с шутливой укоризной повернулась к нему леди Рихтер. — Идемте, милая. Молодые люди вольны проводить время в своем кругу, а я желаю побеседовать с вами. Эяль старательно изобразил вежливое недоумение, но позволил подхватить себя под руку и увести; Чарли поглядел ему вслед и повернулся к Йену: — Теперь, я надеюсь, ты объяснишь мне, почему так недоволен? Леди, кажется, очень тепло приняла Эяли. — Разумеется, по-иному и быть не могло, — процедил Йен. — Она все еще мечтает о дочери в придачу к нам с Нейтаном, а нерастраченную любовь изливает на всех девиц, которые переступают порог этого дома… Ну, кроме разве что Рифф, у них что-то не сложилось. Если господин… то есть мисс Саари не станет швырять в нее стульями, через четверть часа матушка будет готова его… кхм, удочерить. Он жестом пригласил Чарли проследовать в кабинет, а сам задержался у секретарского стола, рядом с ссутулившимся над бумагами Джонни. — Приглашения на похороны достопочтенной госпожи Уинтегрен отданы в печать, я надеюсь? — спросил он. — Поторопи, будь так добр, назавтра выйдет заметка о ее кончине, и к этому времени нужно отослать их в Уинтегрен-холл. Бальзаматоры уже получили мои распоряжения? И я надеюсь, твой недуг не помешает тебе работать в ближайшие три дня. К похоронам Уимборна нам потребуются все свободные руки. — Еще восемь дней, — ответил тот, поднимаясь из-за стола. — Все исполню. Я могу идти? — Разумеется, — милостиво кивнул Йен. — Жду тебя утром. Чарльз, я прошу тебя присоединиться ко мне в кабинете, если ты, конечно, не желаешь торчать в коридоре или подслушивать, о чем беседуют… — Он дернул уголком рта. — Дамы. Чарли усмехнулся про себя. Йен с его меланхолическими настроениями и речами не изменился ни на йоту за все те годы, что они водили знакомство, и сегодня это постоянство каким-то удивительным образом особенно радовало. — Разве я когда-нибудь отказывался к тебе присоединиться, — улыбнулся он. — В последнее время я вынужден переспрашивать, — покосился на него Йен. — У меня больше не получается предугадывать твои поступки, как ты помнишь. В нашу прошлую встречу ты по невежеству оскорблял мою семью, до этого твой дружок едва не убил меня моим же стулом… Кто знает, какая еще эскапада придет тебе в голову, может, ты даже не захочешь больше общаться со мной в моем кабинете! Не дожидаясь ответа, он нарочито вздернул нос и первым прошел в комнату. Чарли, отсмеявшись, последовал было за ним, но оглянулся на Джонни. Ни внешность его, ни ровная бледная аура не выдавали, что юноша страдает каким-то недугом; его лицо казалось гораздо живее, чем в прошлую их встречу за обедом, и глаза за стеклами очков живо блестели. Он, однако, заметил внимание и взглянул в ответ, спокойно и вопросительно; Чарли поспешно повернулся к дверям кабинета. Когда он вошел, Йен уже сидел за столом. Перед ним на столешнице покоились вскрытый конверт и письмо; заметив Чарли, он спрятал и то, и другое в выдвижной ящик и несколько демонстративно сложил руки на коленях. — Ты не упоминал, что твой новый секретарь чем-то болен, — заметил Чарли, проходя к креслу для посетителей. Следом за ним в кабинет просочился Нейтан и прикрыл за собой дверь. — Я могу проявить неприличное любопытство и спросить, что это за недуг? Я предположил бы падучую болезнь, но она не приходит по расписанию. — Я знаю, что ты человек неболтливый, но все же не считаю нужным тебе рассказывать о здоровье Джонатана, — процедил Йен. — Я все еще обижен за вашу выходку с, скажем так, мисс Саари, и некоторое время не буду отвечать на твои вопросы. Прояви уважение и начни извиняться и настаивать, может быть, к ужину я успокоюсь. Несколько растерявшись, Чарли повернулся к Нейту, и тот с готовностью улыбнулся, явив острые зубы: — Джонни оборотень по отцу и человек по матери. Он не может менять ипостась, но луна все равно влияет на него. — И, как ты понимаешь, такими сведениями о себе не разбрасываются в обществе, — добавил вдруг Йен с таким отстраненным лицом, будто разговаривал сам с собой, а не с ними. — Даже кентавров быстрее примут в высокие круги, спасибо мне и леди Ллойд, но оборотней, увы, это не ждет. Чарли, не говоря ни слова, лишь понимающе кивнул. За свою жизнь он не свел знакомство ни с одним оборотнем, кроме, как оказалось, могильщика Саймона, и знания о них имел самые скудные. Они жили наособицу, почти такой же закрытой общиной, как сирины, и нечасто сходились с другими видами — слишком заметной тенью стояла за спиной каждого оборотня вторая ипостась, неизученная, непредсказуемая и опасная. Хотя смельчаки, конечно, находились; изредка люди и нелюди даже влюблялись в оборотней, женились, и на свет появлялись полукровки. Перекидываться в зверей они не умели и внешне ничем не отличались от людей, фавнов, фэйри и прочих, однако же родительская кровь в их жилах все так же исправно откликалась на зов полной луны. По слухам, несколько ночей каждый месяц, когда тело жаждало, но не могло измениться, они испытывали боль и жар, сравнимый с самой тяжкой из лихорадок. То, что для родителя было лишь удручающим неудобством, для дитя становилось мучительным проклятьем. По всей видимости, слухи не врали, и тогда Джонни предстояло несколько крайне неприятных дней. — Я надеюсь, ты платишь бедняге достаточно, чтобы он смог купить себе морфий, — сказал Чарли, повернувшись к Йену. — Я плачу хорошие деньги, но не моя забота, как он их тратит, — ответил тот и поджал губы. — Джонатан может позаботиться о себе сам, а в моем ведении семья, агентство, мой ангел Рифф и полдюжины покойников в подвале. К счастью, хотя бы последние ведут себя тихо и мирно. К еще большему счастью, я холост и не приходится заботиться еще и о гипотетической супруге, дай ей бог здоровья и долгих лет где-нибудь подальше от меня. — Так ты поэтому обижен на Эяля? — догадался Чарли. — Думаешь, леди Рихтер будет сватать его для тебя? — Нет, у нее уже есть на примете невеста, — радостно поделился Нейт, отчего Йен скривился и вздохнул еще горше. — Мы еще не видели ее, но леди надеется, что стоит им с Йеном познакомиться, как между ними вспыхнет чувство. Как в любовных романах. — Если верить любовным романам, мне не суждено испытать взаимную любовь, потому что из моего зада не торчит лошадиный круп, — едко усмехнулся Йен. — Девицы, к счастью, предпочитают в наши дни вздыхать по кентаврам, а не по упырям. — Он вздохнул и повел плечом. — Неужто ты ревнуешь? — удивился Чарли. Он неожиданно вспомнил, каким странным взглядом друг смотрел на окруженного девушками кентавра на площади, и не удержался от улыбки. Йен ответил ему таким выразительным взглядом, который ясно показывал, почему близ упырей мгновенно увядали любые растения; будь Чарли кустом, упал бы замертво, не сходя с места. — Я искренне считал любовные романы безобидной дрянью, но убедился, что это дрянь самая что ни на есть вредительская, как только ими увлекся Нейтан, — произнес он. — Она размножается в моем доме быстрее, чем черная плесень. Сейчас каждый претенциозный дурак берет в руки перо и строчит любовные рассказики. Можешь не верить, но даже младший брат нашего дорогого Генри в свободное от фармации время пишет всякие глупости вместе со своим дружком-управляющим, — он дернул носом. — Ты, наверное, хочешь знать, как Нейтан вообще начал читать? — Я начал читать в двенадцать лет, меня научила леди, — вдруг перебил его Нейт. — А любовные романы я стал покупать для Рифф. Она ведь девица, вдруг ей понравится. Правда, она не владеет грамотой, так что я начал читать ей вслух, но она быстро начинает скучать и засыпает. Но мне стало интересно, и я забрал их себе. — Право слово, иногда благие намерения лучше пресекать в зародыше, — покачал головой Йен. — И нет, Чарльз, ты не захочешь узнать, что взбрело в голову Нейтана после этого, прошу прощения, чтива. — Я… — начал тот, но его прервал громкий стук в дверь; одна из кухонных девушек, заглянув в кабинет, пригласила их к ужину. То ли столовая пережила затопление с честью, достойной лучших кораблей королевского флота, то ли ее уже успели привести в божеский вид, но Чарли, войдя, не заметил ни разбухших ножек мебели, ни вздувшихся обоев, ни иных недостатков, которые могли бы опечалить леди Рихтер. Впрочем, он и не присматривался особо: едва оглядевшись, он прикипел глазами к Эялю, который стоял по правую руку от леди Рихтер, с деланым смущением потупившись. Он успел избавиться от перчаток и от тюрбана, и теперь его голову украшала высокая прическа из кос, украшенная золотыми цепочками. На шее же неожиданно появились мелкие жемчужные бусы в два ряда; приглядевшись, Чарли заметил на бусах шапочки, которые мастерил не так давно Равид. — Чарли, дорогуша, — леди Рихтер повернулась к нему, — поухаживай за мисс Саари и подойди ко мне. Я хочу тебе кое-что сказать. Послушно кивнув, Чарли дождался, пока Йен отодвинет для нее стул во главе стола и сядет по правую руку, и подвел Эяля к месту напротив, второму слева от хозяйского. Тот на мгновение погладил его по запястью, и Чарли с трудом удержался от улыбки. Заняв свое место, он развернулся к леди Рихтер и встретил ее радостный, но вместе с тем укоризненный взгляд. — Мой дорогой, — начала она, наклонившись к нему, но даже не подумав понизить голос. — Я прошу извинить меня за такое вмешательство, но я знаю, что никто больше не даст тебе доброго совета в любовных и семейных делах. В юных сердцах чувства вспыхивают так быстро и ярко, но, право, как ты додумался до такого ужасного поступка! — Она нахмурилась, и Чарли напрягся, не понимая, что сделал плохого на этот раз, на чем попался и чем ему это грозит. — Как тебе только в голову пришло выбрать помолвочным кольцом такую безвкусицу! Юным девушкам положено дарить что-то ажурное, легкое и изящное, а не громоздкие рубины! И как такое допустил Равид… Неужто ты не посоветовался с ним, когда просил у него руки его прекрасной сестры? Вы ведь испросили у него благословения? — Голос ее стал выше на октаву. Чарли открыл рот, от удивления не в силах вымолвить ни слова. Он повернулся к Эялю, который с совершенно невинным видом поглаживал пальцами перстень, поблескивающий на безымянном пальце левой руки, взглянул на восторженного Нейтана и заметил легкий блеск мстительного удовлетворения в глазах Йена. — Я так надеялся, что ты никогда не покинешь мое маленькое, но дружное холостяцкое общество, — процедил он. — Но судьба распорядилась иначе. Хотя, конечно, я виноват и сам. Это ведь я свел вас с Равидом, положил начало вашей дружбе и опосредованно стал проводником ваших с мисс Саари чувств… Чарли сглотнул, все еще не в силах вернуть себе дар речи. Он неистово желал, чтобы поскорее появились кухонные девушки с первой переменой блюд, но они, как назло, задерживались. — Я… — начал он и прикусил язык, поспешно соображая, что сказать. Эяль повернулся к нему с улыбкой и вновь погладил ветерком по лицу, а под столом неожиданно наступил на ногу — и не дамским сапожком, а крепким мужским ботинком. Чарли едва удержался, чтоб не вздрогнуть, и собрался с духом: — Леди Рихтер, я… Я приношу извинения. Понимаете… — Он закусил щеку изнутри, придумывая на ходу. — Это реплика фамильного кольца Саари. Равид собственноручно сделал ее на моих глазах. Вы ведь знаете, что у меня нет прав на фамильные кольца Галламоров. По правде, я готовил другое кольцо, с сапфирами, но Э… мисс Саари оно не понравилось совершенно. — Но господин Галламор был так любезен и так клялся мне в верности, что согласился преподнести еще одно кольцо, — мелодично пропел Эяль, погладив крапаны вокруг кабошона. Леди Рихтер просияла, но вновь посерьезнела секунду спустя. — И все же меня беспокоит такая поспешность помолвки. Чарли, ты написал семье о том, что намерен жениться? — Я не переписываюсь с семьей, мадам, — покачал головой Чарли. — И не собираюсь этого делать. — Наверное, и сэру Родерику не рассказал, торопливый мальчишка, — пожурила его леди Рихтер. — И куда только так спешить? Мисс Саари еще даже не представили свету! Полагаю, Равид собирался сделать это весной, после моего возвращения? — Именно поэтому я и спешил, — выпалил Чарли, осененный идеей. — Я просто уверен, что на такое сокровище, как мисс Саари, в свете слетится сонм ухажеров. Мне просто необходимо было успеть первым! Йен выразительно закатил глаза и вздохнул, но не стал комментировать. — Ну, в таком случае я не могу тебя винить, — мирно улыбнулась леди Рихтер. — В самом деле, такие славные барышни встречаются не каждый день. Я выведу вас в свет вдвоем, как пару, скажем, на пасхальном балу в городском совете. Тогда никто не посмеет косо взглянуть на мисс Саари. Я так рада за тебя, Чарли! Йен, дитя мое, я попрошу тебя брать с него пример. Я уверена, что когда мисс Бейнс прибудет в город, ты будешь очарован ею! Йен вновь трагически вздохнул, но сказать хоть слово ему не дали: в дверях столовой наконец появилась тетушка Бригитт с внушительной супницей в руках. — Мисс Бейнс — это моя троюродная кузина по отцу, — прошипел он через стол, взглянув на Чарли. — Я понятия не имел, что у меня есть таковая, и с радостью прожил бы без этого знания. — Не груби, милый, — повернулась к нему леди Рихтер. — Я тоже не знала о том, какие замечательные родственники есть у моего дорогого господина Рихтера, упокой Господь его душу. Я намерена поддерживать с ними связь, желаешь ты того или нет, а на знакомстве с мисс Бейнс я просто настаиваю! — Я даже не подумаю, — поморщился тот. — Я вырою себе могилу на Брандвуд-Энд и закопаюсь там, пока она не уедет, и никому не скажу, где меня найти. Я посватаю ее Джонатану. Нет, Равиду. Или Нейту! — Мой дорогой братик не сватается к девушкам, — покачал головой Эяль, водя ложкой по густому дымящемуся супу. — Он хранит верность своей первой любви, ныне покойной, и не будет искать новой. Это только его тайна, мне не стоило ее открывать, но я надеюсь, вы не станете приставать к нему со своими идеями, лорд Рихтер. Чарли вопросительно взглянул на него, пытаясь понять, сколько выдумки в этих словах — слушком уж убедительными они показались; Эяль, ответив короткой улыбкой, опустил глаза. — А я не могу жениться, — бесхитростно добавил Нейт, чья суповая тарелка уже успела опустеть. — Мое сердце уже занято. — Нейтан… — в голосе Йена послышались тихая угроза и откровенная усталость. — Не начинай, я прошу тебя. — Нейтан! — повторила леди Рихтер, но гораздо более взволнованно. — Ты влюбился и ничего не сказал мне? — Я не успел, — еще шире улыбнулся тот. — Его зовут Дауд, он кентавр. Он служит кастеляном в ночлежке для бедных. Я обязательно познакомлю вас с ним, и вам он тоже понравится… — Он не успел договорить: Йен, отмерев, стремительно зажал ему рот ладонью. — Кажется, нам понадобится нюхательная соль… — пробормотал Чарли, глядя, как стремительно бледнеет и оседает на стуле леди Рихтер. В секунду Йен вылетел из-за стола и скрылся в дверях, а еще через несколько мгновений появился вновь, держа в руках крохотный флакон, и поднес его к лицу матери, придержав ее за затылок. Она вздрогнула и открыла помутневшие глаза. — Какой кошмар, — шепнула она, взглянув на Йена. — Я даже думать не хочу, где Нейтан набрался подобной чуши. — В любовных романах, — любезно подсказал тот. — Я избавлюсь от них завтра же, от всех до единого, — тихим, но полным решимости голосом сообщила она и медленно выпрямилась. — И больше никаких вод. Стоило оставить вас на пару месяцев, как один сын завел русалку на заднем дворе, а второй задурил себе голову чувствами к неизвестно кому… Какой кошмар. — Это пройдет, матушка, — участливо ответил ей Йен. — Прости Нейтану его выходки. Он не желал тебя расстроить. — Но у него отлично получилось, — леди Рихтер поджала губы. — Мисс Саари, прошу, проводите меня до моих комнат. Я попрошу подать чай наверх. Мне нужен отдых. Йен проводил их меланхолическим взглядом; Нейт с невозмутимым видом поднялся со своего места и потянулся к супнице за дополнительной порцией. — Мой дорогой друг, мне кажется, вы слишком сильно напугали леди Рихтер, — Чарли взглянул на него и дернул уголком рта, не зная, смеяться ему или выражать соболезнования. — Я не хотел пугать ее, — невозмутимо ответил тот. — Я просто поделился сведениями. Ей стоит знать, что не нужно подбирать мне невест. — Сведениями… — глухо повторил Йен, закрыв лицо ладонями. — Спасибо тебе уже за то, что ты не добавил ничего о, скажем так, физическом выражении своей любви к этому несчастному. Во-первых, матушке вряд ли стоит об этом знать, ее сердце не приспособлено к таким волнениям. Во-вторых, даже я не представляю, как ты станешь… — Он кашлянул. — Осуществлять сношения. Но я уверен, что это малоприятно и грозит травмами. Нейт лишь пожал плечами с невинным лицом, полностью отдав свое внимание супу. — Если я что-нибудь узнаю об этом, тебе я сообщу первому, — сказал он наконец, едва Йен чуть успокоился, и тот с новым стоном прижал ладони к лицу. — Я думаю, беспокоиться не о чем, — заметил Чарли. — Наверняка Дауд уже покинул город. Нейт взглянул на него — сперва заинтересованно, затем огорченно. — Я надеюсь, что еще не успел, даже если хотел, — ответил он. — Потому что я найду его и сбегу вместе с ним. Чарли озадаченно покачал головой, очень надеясь, что эти слова были лишь шуткой, чтоб позлить Йена. — Я уже один раз сбегал из родного города, у меня есть опыт, — продолжил Нейт. — А Дауду в дороге понадобятся поддержка и помощь. Он будет очень благодарен, если я отправлюсь с ним. — Вы все ополоумели, — сдавленно пробормотал Йен в ладони. — Чарльз, с чего ты решил, что он вообще собирается куда-то? — Потому что я на его месте собрался бы, и как можно скорее. — Чарли задумался на пару мгновений, стоит ли рассказывать Йену правду. — Он служил в ночлежке баронета Уимборна и видел своими глазами некоторые неприятные и незаконные дела, которые баронет творил в подвале и за которые поплатился жизнью. — Судя по твоим невинным глазам и пугающей осведомленности, ты тоже был там, — констатировал Йен, вперив в него внимательный взгляд. — Равно как и братья Саари… и сестры Саари тоже. Верно? Не желаешь мне рассказать? Все-таки я буду организовывать похороны баронета, мне нужны любые сведения, которые можно поместить в его некролог. — Вряд ли ты захочешь написать, что он ставил опыты на людях, — покачал головой Чарли. — Бог мой, хорошо, я перефразирую для непонятливых: мне очень любопытно, — вновь закатил глаза Йен. Он на секунду отвлекся, когда кухонная девушка поставила перед ним тарелку с печенью в обрамлении из тушеной моркови, и продолжил: — До этого вечера я думал, что у баронета был только один способ пытать людей. Он собирал вокруг себя школяров-недоучек в подобии философского клуба, а все остальные должны были выслушивать их россказни. Сам он в науках не преуспел, вот и перебивался… Хотел даже открыть университет, чтобы эта его клика кичилась учеными степенями. Чарли недоуменно уставился на него, но не успел ничего сказать. — Я пойду собирать вещи? — спросил Нейт. — Мне нужно успеть найти Дауда. — Сядь на место, — неожиданно резким тоном приказал Йен, но тут же смягчился: — Послушайте. Если Уимборн и правда пытал людей в подвале, а газетные мальчишки не разнесли эту весть по всем углам, значит, подвал сгорел и в нем ничего не нашли. То есть Дауду нет нужды прятаться от полиции или сбегать из города. Ты можешь ничего не собирать и спокойно ужинать. — Это очень хорошо, — все так же широко улыбнулся тот. — Тогда ты можешь пригласить его на службу. Нам не помешает пара лишних рук, а он как раз остался без работы. И я смогу чаще видеться с ним. Йен просвистел что-то неразборчивое себе под нос и уронил голову. — Я все еще жду твоего рассказа, Чарльз, — сообщил он минуту спустя, когда Чарли уже пытался отдать должное запеченной телячьей лопатке. — Только он сейчас сможет утешить и развлечь меня. Обещаю, он не выйдет из стен этой столовой, — он щелкнул пальцами, накрывая комнату пологом тишины. — И, к слову, поздравляю с помолвкой. Решение, при всей его глупости, крайне изящное, даже я не придумал бы лучше. Хотя теперь, когда о нем знает матушка… скорее соболезную.

***

Мортуарий был погружен в привычную тишину. Не потрескивали и не мигали огоньки на стенах и потолке; покойники под простынями оставались неподвижны, как им и следовало. Лишь изредка легкий ветерок то пробегал по полу, шевеля опилки, то касался плеча Чарли, запястья или лица. Он был сейчас не один, и это успокаивало. И накануне вечером, и сегодня утром он не мог избавиться от мыслей о «помолвке», которую, как он полагал, по большей части придумала для себя леди Рихтер. Йен был прав: это решение, пусть и спонтанное, было наилучшим выходом. Эяль, пусть и предпочитал наедине пребывать в мужском теле, на людях, как оказалось, с равной легкостью перевоплощался в девушку; уложить в голове его слова «я не мужчина и не женщина» Чарли пока не мог, но на это у него впереди было еще по меньшей мере двести лет. Женитьба на «мисс Саари» позволяла ему съехаться с Равидом и Эялем совершенно законно — а что происходило за закрытыми дверями, обществу было знать совсем необязательно. А саму свадьбу можно было устроить хоть через год, благо приличия позволяли. Впрочем, теперь им нужно было вытащить Равида из кольца до Пасхи, чтобы не попасть в неловкое положение на балу — леди Рихтер наверняка рассчитывала видеть там обоих близнецов… Задумавшись, Чарли на несколько долгих минут замер над телом немолодой женщины, и не сразу понял, что наверху лестницы, ведущей в кабинет, скрипнула дверь, и кто-то шагнул к перилам. Он не торопился поднимать взгляд, не желая сейчас видеть ни коронеров Сэмюэлса и Берроуза, ни незнакомцев, пришедших за телами покойных родственников. — Ты Чарльз Галламор, — раздался вдруг сверху незнакомый голос, тихий и сиплый, будто владелец редко пользовался им и проводил многие часы в молчании. — Я помню тебя. Чарли резко поднял голову и замер на месте. С верхней ступени лестницы на него смотрел оборотень Саймон, бывший могильщик и бывший узник подвала Уимборна.