Сосед-некромант

Чарли Генри падал медленно, будто воздух вокруг него сгустился и превратился в студень. C сиплым воплем взлетев на несколько футов, Дэнни сжался пружиной и уже знакомым движением кинулся следом; его когти сомкнулись на воротнике пальто, он резко и часто захлопал крыльями, но смог лишь ненамного замедлить падение. У самой поверхности он сорвался и взлетел вновь, и Генри рухнул в темную воду, проломив тонкую корочку льда. — Галламор! — резкий крик вывел Чарли из оцепенения, и он, тряхнув головой, побежал к берегу канала. Дэнни меж тем вновь подлетел вверх и камнем упал в воду; через пару мгновений он показался над поверхностью, держа безвольного Генри за плечи. — Галламор, сукин ты сын, помоги! Помоги сейчас же, я тебе не колибри… — Его когти разжались, и Генри скрылся из вида вновь. Чарли отмер окончательно. Он в несколько секунд избавился от пальто, пиджака и башмаков, набрал воздуха в грудь и рыбкой прыгнул в канал. Вода в первый миг обожгла лицо и руки, но тотчас же стала прохладной и приняла его с готовностью, как родного. Она показалась бы даже приятной, если бы не гадкий привкус, которому невозможно было найти описания. Чарли замер на месте, огляделся кругом, заметил проплывающую мимо тряпичную туфельку; еще через мгновение он увидел темную крупную фигуру, погружающуюся на дно, и, не теряя времени, поплыл к ней. Он сперва испугался, что отвык и разучился плавать под водой, но тело, наученное за годы жизни у озера, не подвело — несколько ярдов Чарли преодолел за считанные секунды. Он подумал было оттолкнуться и выплыть, ухватив за собой Генри, но дна не видел за мутной темной водой. Времени, чтобы проверить, не было; Чарли подплыл к другу со спины, подхватил его обеими руками под мышки и толкнул вверх. Тело в намокшей, липнущей одежде двигалось труднее обычного; ему еще хватало воздуха, но Генри, безвольного, отяжелевшего, уже наглотавшегося воды, нужно было вытаскивать скорее, и Чарли что было сил заработал ногами. Целую вечность спустя он вынырнул, держа Генри перед собой, и Дэнни вцепился тому в плечи, помогая удержать. Еще несколько долгих минут — и они были на берегу. — Чтоб тебя, Галламор, — выдохнул Дэнни. — Ты же колдун! Ты управляешь водой! Какого черта ты сам в нее полез? Мог бы его подхватить или… — Я… в первую очередь водяной, — Чарли судорожно вдохнул, приходя в себя, и принялся торопливо расстегивать на Генри пальто. — Это… инстинкты, если хотите. Он не дышит, нам нужно… — Знаю я, — проворчал Дэнни, оттесняя его. — Не первого вытаскиваю. Есть платок? Чарли оглянулся на свои пиджак и пальто, чудом не исчезнувшие вместе со случайными прохожими, и поманил пальцем; из кармана, повинуясь ему, выскользнул и влетел ему в руку носовой платок. — Давай сюда, у меня сильнее легкие, — Дэнни, распластав крылья по земле, умело запрокинул голову Генри назад и зажал ему нос. — Развернешь его, когда закашляет, тебе удобнее. Чарли послушно кивнул и с восхищением взглянул на раздувшуюся грудную клетку Дэнни. Откуда в его щуплом полуптичьем теле скрывалась такая мощь, он не представлял; всего нескольких быстрых выдохов хватило тому, чтобы Генри дернулся и изогнулся, откашливая воду. — Идиот ненормальный, — Дэнни, утирая рот платком Чарли, поднялся на ноги, отряхнулся и оглядел немногочисленных зевак. — А ну пошли отсюда! Что смотрите, пьяный в воду упал, никогда не видели, что ли? Чарли опасливо поднял голову, придерживая Генри через грудь. Лишь бы никто не сообщил констеблю, в отчаянии подумал он; не хватало еще провести остаток ночи в участке и отправить друга под суд за попытку свести счеты с жизнью. Прохожие, однако, просто глазели издали. — Идиот, — повторил Дэнни еще тише, вновь присев на корточки, и распахнул крылья, закрывая их от чужого взгляда. — Он ведь пьяный был, ног не переставлял. Я думал, успею слетать за тобой. А он… Откуда только силы взялись. — Что случилось? — Чарли взглянул на него, но тот лишь повел плечом: — Да черт его знает. Я летал на почту за расчетом, тут рядом. Нашел его у канала. Он пытался меня прогнать, говорил, что хочет побыть один. Но я-то не дурак, я вижу, что он задумал. Повел в паб, купил скотча. Он выпил, зарыдал, начал нести бред, что ему нельзя жить. Ну, я его споил, оставил у паба, полетел к тебе. А он вот, как видишь. — Вы… — Генри попытался вывернуться из рук Чарли, сел на землю, глядя кругом себя мутными глазами, глубоко вдохнул и вновь закашлялся. — Тише, тише, друг мой, аккуратнее, — Чарли наклонил его вперед, помогая избавиться от остатков воды в легких. — Ты уже в безопасности. — Вы… Ты… — Генри взглянул на него с неожиданно диким лицом и схватил за рукав. — Зачем? Зачем вы… оставьте меня! — Ну уж нет, дорогой мой, — решительно ответил Чарли. — Мы едем отсюда как можно скорее. Тебе нужно согреться, выпить успокаивающих капель и лечь в постель. — Нет, — замотал головой тот. — Нет, нет, нет, ты не понимаешь, мне нельзя… — Он снова закашлялся. — Мне нельзя жить, Чарли. Я убийца. Я убил двоих… А может, больше. Чарли замер на вдохе. Он не понимал, откуда Генри мог выхватить такую жуткую идею и как она разрослась в его голове и привела к мысли о самоубийстве, и язык не поворачивался спросить об этом вслух. Взгляд Генри меж тем помутнел еще сильнее и начал уплывать в сторону — нельзя было исключать ушиба или даже сотрясения от удара о воду. — А ну замолчи! — резко шикнул Дэнни. — Хочешь, чтобы тебя сдали в полицию? За поход с моста ты получишь полгода тюрьмы или вообще только штраф, а за признание тебя отправят на каторгу! — Вы не понимаете, — Генри крупно задрожал, и в уголках его глаз проступили слезы. — Я не могу, не могу… — Тихо, я сказал! — Дэнни схватил его за плечи и встряхнул с неожиданной силой. — Слушай сюда. Ты доктор, черт тебя дери. Конечно, ты загубил кого-то, и больше, чем двоих, ты же не боженька. А спас гораздо больше. И еще спасешь, дубина! Шагнуть в воду каждый может, и доктор, и не доктор, а кто без тебя будет лечить? Вставай! Если ударило в голову, что взял грех на душу, так иди и спасай других, искупай его работой, а не еще одним грехом! Ошеломленный пылкой речью, Генри глядел на него, едва дыша и даже не моргая. Его подслеповато прищуренные без очков глаза все еще слезились, то ли от печали, то ли от ветра, а плечи тряслись; он, впрочем, позволил поднять себя на ноги и послушно замер, ожидая, пока Чарли натянет башмаки на уже заледеневшие мокрые ноги и накинет на себя пиджак с пальто. — Вот и молодец, — чуть подобрел Дэнни и, вновь распахнув крыло, подтолкнул Генри к освещенной улице. — Идем отсюда. Помирать он вздумал. А там маленькая миссис Колби на сносях, срок уже подходит, попомни мое слово, вместе с повитухой позовут тебя, иначе не разрешится. А кто примет старика Томсона с его подагрой? Кто, в конце концов, выпишет порошки от простуды вот этому дураку, который за тобой прыгал, а? — Дэнни, я тоже отчасти врач, я смогу о себе позаботиться, — негромко ответил Чарли и подхватил друга под локоть, направляя. Он старательно сдерживал собственную дрожь и мог лишь надеяться, что холод не затронул его слишком глубоко — только болезни ему не хватало теперь. — Надо найти кэб. Не каждый извозчик согласится взять двух промокших пассажиров. — Найдется, — заверил Дэнни, оглядываясь и ворча на особенно долго глядящих зевак. — Поищем у паба. Местные привыкли подбирать пьяных, так что и нас отвезут. Два мокрых пятна проще убрать, чем одну лужу рвоты. Уверенность его не подвела: второй встреченный кэбмен в ответ на их просьбу лишь меланхолически покивал и запросил в уплату смехотворную для этого времени и места корону. — Куда едем? — уточнил он, и Чарли, не дав остальным раскрыть рта, торопливо ответил: — В Астон. Угол Стюарт и Уолфрей, доходный дом госпожи Либби. Лишь когда они втиснулись внутрь экипажа и кое-как разместились, он пояснил нахохлившемуся Дэнни: — Мы не повезем его домой. Если Генри впрямь так сильно желает расстаться с жизнью, он сможет сделать это и дома, даже если мы будем смотреть за ним в четыре глаза. Поверьте мне как анатому, люди бывают крайне изобретательны в этом деле. Много проще снять апартаменты на ночь и упросить брауни, чтоб присмотрели за ним. А наутро уже решим, что дальше. — Согласен, — подумав, кивнул тот. — Если он пьяный забрался на мост, то трезвым точно придумает что-нибудь посерьезнее. Генри за всю дорогу не произнес ни слова. Он, казалось, вообще не замечал рядом с собой ни Дэнни, ни Чарли; он сидел неподвижно, устремив взгляд в пустоту, и едва дышал. В нем не осталось сил сопротивляться, но пока что это было им на руку. Он послушно выбрался из экипажа и прошел в едва освещенный парой ламп холл дома; возможно, потрясение от прыжка с моста наконец настигло его и ввергло в оцепенение. — Отведем его пока ко мне, — сказал Чарли. — Я огромный дурак и не подумал, что последнее дело в такое время беспокоить госпожу Либби. — Побеспокоим Мура, — предложил Дэнни. — Он-то еще не спит. Читает или вздыхает по своей мисс. И у него есть диван, а у тебя нет. — Джентльмены, что происходит? — раздалось негромко из бокового коридора, и в холл вышла сама госпожа Либби с керосиновым фонарем в руках. Домашнее платье и накинутый поверх него халат без слов говорили, что ее оторвали от вечерней рутины, предшествующей сну — вероятно, сообщили вездесущие брауни; Чарли почувствовал, как краснеет от стыда. — Мадам, мы… Я прошу прощения, что мы подняли шум, — сбивчиво начал он. — Вы, верно, знаете Дэниела, он секретарь господина Мура. С нами доктор Мольденгауэр, мой добрый друг, с ним случилось некоторое несчастье, и он не может сегодня ночевать у себя. Мы хотели снять для него у вас комнату, но неудобно было побеспокоить, и… — Не нужно объяснений, — госпожа Либби подошла ближе к ним и, подняв фонарь, осветила взъерошенного Дэнни в мокрой жилетке и Генри с Чарли, с которых вода капала до сих пор, пусть и редко. Ее полупрозрачные стрекозиные крылья беспокойно дернулись. — Джентльмены, я прошу вас следовать за мной, и поскорее. Здесь холодно, и вы к утру сляжете с инфлюэнцей, если не согреетесь немедленно. Я велю разжечь камин и сварить чаю. Подсвечивая себе путь фонарем, она провела их по тому же коридору, откуда явилась, мимо рабочего кабинета и кухни, туда, где Чарли прежде не бывал — в хозяйское крыло. Слева и справа от них мелькали темными тенями брауни, и секунды спустя на стенах зажигались лампы. Чарли все так же поддерживал Генри под руку, но тот вдруг пошел немного увереннее, словно путь был ему знаком. — М-мадам? — негромко, все еще дрожащим голосом позвал он, и на его лице отобразилось смутное узнавание. — Мадам, вы… Я… — Тише, доктор, сперва мы пройдем в гостиную, все разговоры позже, — мягким, но непреклонным тоном ответила госпожа Либби. Едва она открыла неприметные темные двери почти в самом конце коридора, как над ее головой зажегся свет, и новая тень брауни мелькнула в углу и пропала — они, несмотря на явное любопытство, не желали являть посторонним свой облик. Огонь в камине, еще мгновение назад едва теплящийся, громко затрещал, танцуя по нескольким свежим поленьям. Чарли торопливо оглянулся, окинул взглядом массивную мебель темного дерева, совсем как в гостиных у мадам Беатриче, Мура или у него самого, стопки бумаг и книг на покрытом сукном столе, тяжелые плотные занавеси глубокого зеленого цвета и вернулся взглядом к госпоже Либби. — Пройдите к камину, прошу вас, — она указала рукой на массивный пухлый диван на внушительных резных ножках, придвинутый ближе к огню, и парные к нему кресла. — Сейчас мы отыщем для вас одеяла. Генри взглянул на нее, все еще ошеломленный, чтобы говорить что-то членораздельное, и позволил провести себя через гостиную и усадить. Лишь тогда Чарли отпустил его локоть и повернулся к госпоже Либби. — Мадам, вы не станете возражать, если я оставлю вас с Генри на несколько минут вдвоем? — сказал он. — Мне нужно подняться к себе, сменить одежду и подыскать для него хотя бы сменную рубашку, но я не хочу оставлять его одного. — Я с радостью составлю ему компанию, не беспокойтесь, господин Галламор, — кивнула та. — Я тоже слетаю домой, — подал голос Дэнни, который так и задержался в дверях, нахохлившись и сложив крылья. — Успокою жену, поцелую на ночь и вернусь. Чарли поднялся к себе почти бегом, едва удерживаясь от того, чтобы не начать раздеваться на ходу. Холод беспокоил его гораздо меньше, чем неприятное ощущение липнущей к телу одежды. Он с некоторым трудом избавился от башмаков, едва закрыв за собой входную дверь, и спешно прошел по гостиной, по пути скидывая пиджак, рубашку и брюки. Развешивать одежду у камина было бесполезно — огонь уже почти догорел, — и он просто устроил ее на спинках кресел. Взгляд его прикипел к оставленному на каминной полке кольцу под не потревоженным коконом чар; внутри рубина все еще вспыхивали красные и белые искры, и эта картина успокаивала. Несколько минут спустя он спустился обратно на первый этаж. Генри все так же сидел у камина, ссутулившись, но на его плечах теперь лежало серое шерстяное одеяло. На столике рядом с диваном появился поднос с сервированным на четверых чаем; госпожа Либби сидела в кресле, чинно сложив руки и крылья, и глядела на Генри — а тот, к удивлению Чарли, что-то говорил. — …я надеюсь, Мэйв более не страдает от боли? — расслышал он. Голос Генри все еще дрожал и звучал тише обычного, но в нем появились знакомые нотки, с которыми он говорил о пациентах и недугах. — Ожоги должны уже скоро сойти, но меня беспокоит, что у их вида заживление может происходить болезненно. — Мы говорили буквально сегодня, все в порядке, — улыбнулась ему госпожа Либби. — Мэйв ежедневно накладывает компрессы, как вы рекомендовали, и более беспокоится о том, что на руке может не отрасти обратно шерсть, чем о боли. — Все будет в порядке, так и передайте, — заверил Генри чуть смелее. — Шерсть вновь начнет расти, как только полностью заживет кожа. — Я прошу прощения, — прервал их Чарли, проходя к камину. — Я и предположить не мог, что вы знакомы. — Конечно же, я знаю доктора Мольденгауэра, — ответила госпожа Либби и жестом предложила ему присесть в кресло напротив нее. — В нашем городе не так много докторов, которые берутся лечить любых существ. У людей свои врачи, у фавнов и сиринов свои, наш народ уходит исцеляться в Холмы, но ведь все прочие тоже болеют. — У мадам на кухне произошло несчастье, перевернулся чан с кипятком, одного из брауни обожгло, — продолжил, чуть приободрившись, Генри. Беседы о врачевании будто придали ему сил. — Мадам обратилась ко мне и спросила, могу ли я помочь. Я прежде не имел дела с домовыми духами, пришлось учиться на ходу, но… Думаю, у меня получилось. — Какое счастье, что я обратилась к вам, — госпожа Либби повернулась к нему, и взгляд ее нечеловечески больших темных глаз потеплел. — Другие врачи отказывали мне сразу или просили сумасшедшие гонорары… Да и брауни покажутся не перед всяким. — Она взглянула на Чарли: — Доктор Мольденгауэр — совсем другое дело, перед ним они не стесняются явить себя. Генри, смущенный похвалой, отвел взгляд и плотнее закутался в одеяло, а на его побледневшем лице расцвел румянец. — Право, я… — начал он и замолк. — Прошу, пейте чай, — предложила госпожа Либби, а сама поднялась из кресла. — Я загляну на кухню и проверю, чем можно угостить вас. После купания в холодной воде любому захочется поесть. И распоряжусь, чтобы для вас подготовили спальню. Вы ведь не против задержаться сегодня в моем доме? — Я… — Генри поднял на нее глаза и готов был улыбнуться, но в следующий же миг глаза его наполнились страхом. — Мадам, вы удивительное, благородное и щедрое создание, но… Поверьте, я не могу остаться. Мне следует уйти как можно скорее. — Он попытался встать на непослушных, дрожащих ногах. — Я очень хотел бы остаться с вами, но это невозможно. — Генри, — Чарли пересел на диван рядом с ним и потянул за локоть. Этого было достаточно: Генри вновь сел и ссутулился сильнее прежнего. — Друг мой, не обижай мадам отказами или объяснись, к чему это. — Должно быть, вы переутомились, доктор, — госпожа Либби самыми кончиками пальцев коснулась его плеча, и тот закаменел. — Поверьте, мой пирог с почками придаст вам сил. — Нет, нет, я не могу… — в голос Генри вернулось отчаяние. Когда он поднял голову, глаза его полнились слезами. — Мадам, поверьте, если я сейчас уйду, будет лучше для всех. — Господин Галламор, я оставлю вас, — повернулась к Чарли та. — Поговорите с ним. Может, с вами наедине ему станет легче. Неслышно ступая, она вышла из гостиной; едва за ней закрылась дверь, как Генри уронил голову на скрещенные руки и крупно задрожал. — Генри, хороший мой, что случилось? — Чарли подсел к нему ближе, опустил руку на плечо, внутренне кляня себя за то, что не знает ни одного успокоительного заклятия. — Расскажи мне, прошу! Я все равно не дам тебе уйти, так как боюсь, что ты вновь решишь наложить на себя руки. Может быть, тебе станет легче, когда ты объяснишь, что за беда случилась. Это из-за тех двух?.. — Он замолк, не в силах закончить предложение. — Д-да… — едва слышно выдохнул тот и утер глаза рукавом. — Я не хочу… Не хочу, чтобы… Чтобы третьим был ты. Или Дэнни. Или добрая госпожа Либби. Я… — Он вновь беззвучно всхлипнул и отвернулся. — Я убийца, Чарли. Я убиваю людей, сам того не зная. — Как?.. — Чарли замер, едва дыша. — Кто тебе сказал?.. Генри поднял на него глаза, еще сильнее щурясь от слез. — Это долгая история, — выдавил он и шмыгнул носом. — Я… Помнишь, мы говорили о господине Саари и его брате? После… — Он замер, помотал головой и сжал кулаки. — Впрочем, что скрывать. Я все равно не намерен… Чарли, однажды я встретил брата господина Саари и познал глубокую греховную страсть. Это… если ты испытаешь ко мне отвращение, я пойму. Наверное, так будет даже лучше, и ты не захочешь спасать меня во второй раз. — Не говори таких глупостей! — возмущенный и слегка пристыженный, перебил его Чарли. — Разве я питаю отвращение к Дэнни и Шахри? Или кому-либо еще, кто практикует ураническую любовь? Генри, друг мой, все мы грешны в той или иной мере, и это не заставит меня распрощаться с нашей дружбой. Генри неверяще взглянул на него, но затем вновь отвернулся. — Я прошу дослушать меня до конца, — пробормотал он. За занавесями снаружи одного из окон раздался глухой стук. Чарли, подойдя, распахнул створки рамы и впустил внутрь волну холодного, пахнущего снегом воздуха и вместе с ним Дэнни. — Он еще страдает? — шепотом спросил он у Чарли, переступая с лапы на лапу и ежась. — Опять будем его спаивать, чтоб уснул и забыл о глупостях? — Погодите, вы только переведете алкоголь, — покачал головой Чарли. — Я сперва расспрошу, что случилось. Он опустился на корточки перед столиком, разлил по чашкам чай. Одну — со сливками и тремя кусочками колотого сахара — протянул Генри, но тот жестом отказался. — Сперва позволь мне закончить, — сказал он и вновь шмыгнул носом. — Некоторое время назад я пришел сюда, чтобы найти господина Саари и поговорить. Но он ответил мне резкой отповедью, и в числе прочего обвинил меня в том, что я кровопийца и… — Он судорожно сглотнул. — Что я пил жизненные силы его брата, когда общался с ним. Его глаза вновь заблестели от слез; Чарли, сгорая от стыда, молчал — менее всего он хотел проговориться, что слышал все своими ушами. — Я ушел т-тогда, — запинаясь сильнее, продолжил Генри. — И п-потом задумался над его словами. Сначала… решил, что он п-просто хотел ударить словами б-больнее. Потом… п-понял. — Чего понял? — переспросил Дэнни, который устроился в кресле, где еще недавно сидел Чарли. — Что это п-правда! — голос Генри сорвался. — Людям п-плохо рядом со мной. У г-господина Саари случалась мигрень, к-когда я приходил… Я в-ведь видел, но… но… не замечал. Чарли, т-ты… у т-тебя после б-бесед тоже головные боли, слабость и… п-потому ты так редко в-видишься со мной. И… — Мой дорогой Генри, никакие головные боли ни при чем, — поспешно заверил его Чарли. — Я просто негодный друг, вот и все. — Но они есть, — перебил его Генри, взглянув совсем отчаянно. — Не п-пытайся соврать, я ведь знаю. И… если я д-долго б-буду рядом, т-ты умрешь. Как… они. — Кто — они? — уточнил Чарли, хотя в глубине души уже знал ответ. — Маргарет… и Лилиан, — выдавил тот. Лишь напомнив себе о них, он заплакал еще горше и долгое время не мог продолжить рассказ. Чарли, не зная, чем может его утешить, сел рядом, вновь устроил руку на его плече и коротко погладил. — Это кто? — вновь шепнул Дэнни, с интересом вытянув шею. — Это его жены, первая и вторая, — чуть слышно ответил Чарли, повернувшись. — Обе умерли вскоре после женитьбы. — Я любил их, — глухо, но с неожиданной четкостью произнес Генри, приподняв голову. — Я боготворил их. Не желал зла. И видит бог, они ничем не болели, когда шли к алтарю. А затем начинали чахнуть. Я все обдумал и понял. Это я виноват в их смерти. Я выпил из них все соки, как ядовитый плющ, как омела, как паук, как ненасытный вампир! — Какие глупости! — воскликнул в ответ Дэнни. — Твои жены просто надышались за жизнь вашего местного воздуха. Та еще отрава! А ты уже возомнил себя черным вдовцом. Не выдумывай! Вот моя жена одного из прошлых хозяев когтями ка-ак… — Он возбужденно взмахнул крылом. — А нечего было тянуть руки к хвосту. И под хвост. А ты полез на мост из-за какой-то ерунды! — Нет, — тихим, полным обреченной решимости голосом ответил Генри. — Я думал очень долго. Я отправился к черному магу и попросил проверить, нет ли на мне проклятий, из-за которых я убиваю людей. Тот провел три ритуала, но не нашел ничего. — Это совпадение, — упрямо покачал головой Дэнни. — А маг, наверное, такой же шарлатан, как этот ряженый, который тут держит салон. — Я был у верховного некроманта Англии, господина Траоре, — ответил Генри. — И после этого понял, что меня не вылечить. Я так и буду убивать людей. Я, наверное, навредил десяткам своих пациентов, а ведь я должен был им помочь! Я лишил жизни двух прекрасных женщин! Я рискую свести в могилу друзей, отца, мачеху, брата! Я опасен, понимаете? Я должен уйти из жизни, чтобы больше не навредить никому! — А ну прекрати так говорить! — неожиданно громко и сердито выкрикнул в ответ Дэнни, отчего вздрогнули и Генри, и Чарли. — В твоем рассказе больше белых пятен, чем у моей жены на картинах. Почему нам обоим рядом с тобой не делается плохо, а? — Вам только кажется, — глухо пробормотал Генри, отвернувшись. — Я не так много общался с Шахри и вами. — А пациенты? — продолжил тот, от волнения вскочив на ноги и расправив крылья. — К тебе ходят лечиться десятки людей. Хоть один пожаловался, что после бесед с тобой у него болит голова? — Я не могу упомнить всех, но наверняка такие были, — Генри обхватил себя руками и дернул плечо, сбрасывая руку Чарли. — Но это неважно, понимаете? Я опасен. Если рядом со мной страдали и страдают люди, то буду вредить и дальше! И я ничего не могу сделать с этим. Будь надо мной проклятье, я отдал бы любые деньги, чтобы снять его. Но мне не поможет ничего. — Друг мой, даже если ты прав, не стоит так сразу прощаться с жизнью, — осторожно начал Чарли, возвращая руку. Он с каждым мгновением все яснее ощущал, что голову, и без того утомленную долгим волнительным днем, стискивает обручем пока еще легкая головная боль. — Может, сперва разберемся, в чем причина? Если в тебе есть какая-то особенность, из-за которой ты влияешь на людей, ее можно найти. — Если ее не нашел даже могущественный маг, не найдет никто, — едва слышно выдохнул тот. — Или ты желаешь, чтобы пока мы допытываемся до истины, я вредил людям? Вредил тебе? — Если я лишусь хорошего друга из-за досадного недоразумения, мне будет гораздо хуже, — возразил Чарли, но едва ли эти слова могли достучаться сейчас до Генри, который вновь замкнулся в себе и замолк. — Бедный доктор, — раздалось вдруг позади них. Чарли, обернувшись, взглянул на госпожу Либби, с обеспокоенным и серьезным лицом стоящую в дверях. Она, верно думать, была там уже несколько минут и слушала их беседу — он не заметил, чтобы скрипела дверь. — Мадам?.. — Генри тоже повернулся к дверям, и лицо его опечалилось еще сильнее. — Вы ведь все слышали. Теперь вы понимаете, почему мне нельзя здесь оставаться? — Вы можете оставаться у меня в гостях сколько угодно, дорогой доктор, — ответила та, покачав головой. Рот ее чуть изогнулся в улыбке, но сочувственное выражение глаз придавало лицу чуть печальный вид. Она, бесшумно ступая, приблизилась к камину и устроила рядом с чайным подносом нарезанный крупными ломтями пирог. — Прошу вас, угощайтесь. Пирога с почками не нашлось, но и яблочный, я надеюсь, вам понравится. — Я не могу, мадам, я не прощу себе, если с вами что-то случится по моей вине! — отчаянно воскликнул Генри. — Я… — Со мной не случится ровным счетом ничего, — перебила его госпожа Либби, негромко, но уверенно. — И моим брауни, и вашему другу-алкиону вы также не сможете причинить вреда. И ваши пациенты также вне опасности. Ланнан-ши, такие, как вы, могут отнимать жизненные силы только у людей, и не у всех, а у тех, кого любят. Чарли взглянул на нее, резко вскинув голову. В ее словах он мог не сомневаться — фэйри и ши каким-то особым чувством безошибочно узнавали друг друга, точно так же, как он, не имея обоняния, чуял воду, дождь и снег. Но какая-то его часть вскинулась от неверия; из всех людей, каких он когда-либо встречал, Генри, высокий и полноватый, с человеческими пропорциями лица и совершенно человеческой же окказиональной неуклюжестью, был менее всего похож на ши или фэйри. — Мадам, — Генри меж тем повернул голову к госпоже Либби, и в голосе его прорезалась неуверенность. — Я не понимаю, о чем вы. Я родился человеком и рос как человек. Да, мой отец женился на фэйри, но это случилось много после моего рождения! Я не могу быть ши. Но мне очень лестно, что вы пытаетесь меня утешить. — Я никогда в жизни не лгала в утешение и не собираюсь это делать сейчас, — чуть нахмурилась она. — Я чувствую, что в ваших жилах течет кровь ланнан-ши. Это чувствуют и брауни, иначе не желали бы явиться перед вами. Если вы не верите мне и им, можете спросить своих родителей. — Мой отец человек, — уверенно ответил Генри. — Но я не смогу узнать ничего у матери. Я не знал ее, а отец не желает о ней говорить. Я боюсь, что нарушу его покой такими расспросами. — Он оглянулся на растерянного Чарли, на невозмутимо жующего Дэнни и вновь обратил взор на госпожу Либби. — Неужели она… — Обычно женщины ланнан-ши выпивают возлюбленных до смерти, но порой случаются исключения, — пожала плечами та. — Если ваша мать не желала смерти отцу, то вернулась в Холмы, сохранив ему жизнь. Вы никогда этого не узнаете, но это ведь и неважно. — Значит… Значит, я таков от рождения, — Генри задумался и вновь сник. — Значит, всю свою жизнь я вредил людям. Отцу. Брату, он ведь фэйри лишь наполовину… — Они родные по крови, — покачала головой госпожа Либби. — Им вы также навредить не в силах. Однако диковинно слышать, что вам не рассказали о вашем происхождении. Супруга вашего отца наверняка это знала. — Может, думала, что у мужчины кровь не проявит себя? — неуверенно вставил Чарли. — Возможно, я беден знаниями, но всю свою жизнь слышал только о женщинах ланнан-ши… Но, честно говоря, у нас ими больше пугали сластолюбивых юнцов. — Вы, озерный народ, мало знаетесь с ши, но ты верно мыслишь, — кивнула она. Генри вновь замолчал, на сей раз от смятения. Слишком много нового о себе он узнал за столь короткое время, и это явно его пугало и тревожило; Чарли, исполненный сочувствия, хотел уже подобрать какие-то слова утешения, но госпожа Либби вновь взглянула на него, и ее взгляд посерьезнел: — Господин Галламор, я думаю, вам пора возвращаться к себе. Мы с доктором побеседуем наедине, если вы не возражаете, а вам нужно восстановить силы. Кровь фоа оберегает вас, но и вы не защищены от чар ланнан-ши полностью. Ступайте. Вы сможете проведать доктора утром. — А я посижу, послушаю, — все еще жуя, сообщил Дэнни. — Мне он ничего не сделает, а пирог у вас вкусный. Чарли хотел возразить, но не нашел в себе сил. Он вдруг ощутил, что мог теперь провалиться в сон прямо на этом диване в любую секунду, пусть голова его все еще гудела от мыслей; смущать госпожу Либби и остальных он не хотел и оттого, коротко распрощавшись, направился к себе. Известие о происхождении Генри застало врасплох и его. Ни за что на свете Чарли не поверил бы, что тот, добросердечный и дружелюбный, иногда неуклюжий в жизни и талантливый врач по призванию, происходил от яблоневых дев с острова Мэн, могильных возлюбленных. Но слово «кровопийца», которым так беспечно наградил его Эяль, теперь обретало смысл; в самом деле, ланнан-ши, влюбившись в человека, пили из него жизнь, иссушали и мало-помалу сводили в могилу. Почти как суккубы, с невеселой усмешкой подумал Чарли. Оттого они и выходили из Холмов реже остальных; оттого о них и ходило больше слухов, чем подлинных сведений. Может, именно потому Генри прожил на свете без малого сорок лет, и никто не поведал ему о происхождении. Но одно Чарли теперь знал наверняка: раз Генри влиял и на него, в искренности их дружбы можно было не сомневаться. У дверей в апартаменты силы окончательно оставили его; он прошел в гостиную, ежесекундно зевая, и ноги сами понесли его к камину, где все еще поблескивало под чарами кольцо с рубином. Сперва он подумал надеть его на палец; Эяль, однако, не давал ему на то согласия и мог рассердиться. Но и отправляться в постель, слишком просторную и холодную для одного, Чарли не желал. Немного подумав, он заглянул в спальню, прихватил оттуда несколько подушек и одеяло и с ними устроился на ковре у камина, даже не подумав раздеться. Он успел еще немного помечтать, что Эяль, выбравшись из кольца, устроится рядом с ним; от этих мыслей в груди потеплело и головная боль отступила, а сон пришел легко и быстро. Какое-то время спустя его разбудила знакомая, уже почти привычная тяжесть на груди; еще не открыв глаза, Чарли поблагодарил высшие силы за то, что к ней, в отличие от прошлого раза, не прилагалась рука на горле. Это означало, что он в чем-то провинился, но все же не смертельно. — Ты, глупый колдун, зачем ты свалился на мою голову такой неученый? — сердито спросил Эяль, неожиданно сильно ткнув пальцем ему в плечо, едва Чарли открыл глаза. — Воистину, силы тебе даровано как молодому быку, а ума — как новорожденному теленку! Неужели тебя никто не учил основам магии? — Эяли, я… — Чарли широко зевнул и взглянул на окно: из-за штор все еще не пробивалось ни капли света. — Я не понимаю, что натворил на этот раз. Объясните, прошу вас. — О ветры и пески, дайте мне сил на этого глупца! Ты, безрукое дитя, опять сотворил беззаконие со своими чарами! Ты поместил кольцо с ах шели и мною в крепкие сети! — ворчливо ответил тот, явно ради успокоения поглаживая рубин на пальце. — Ты мог бы просто нарисовать охранный круг! Я выбрался наружу и оказался весь облеплен твоей паутиной! Видишь? — Он раскрыл перед лицом Чарли ладонь, от запястья до кончиков пальцев затянутую чарами от дурного глаза. — Они липнут ко мне, а я не могу их развеять, это чужое сильное колдовство! Сними их сейчас же, пока я еще сильнее не прогневался на тебя! Невольно улыбнувшись в ответ на суровое и насупленное лицо Эяля, Чарли вытащил руку из-под его бедра и начертал на его ладони отменяющий знак. — А теперь черти еще дюжину, — вместо благодарности потребовал тот и взмахом руки избавил себя от одежд. Чарли не удержался от смешка, рассмотрев собственные чары, неровными и искаженными пятнами украшающие нежную золотистую кожу. — Я наказал бы тебя за такое кощунство, но ах шели так веселился, когда я попал в твою паутину, что я решил помиловать тебя. Все еще улыбаясь, Чарли отменил все остальные чары, раз за разом прикасаясь к Эялю и задерживая пальцы на секунду дольше положенного; под конец его вновь охватили слабость и сонливость, и он почти уронил руку. — Воистину, мне и здесь придется взять поводья, — вздохнул Эяль, все еще недовольный. — Ты должен обучиться колдовству, с самого начала, с основных нерушимых законов. Иначе с твоей силой и воображением ты станешь опасен не только сам себе, но и нам. Ты без меры расходуешь силы на простейшее, и толку от этого не больше, чем если бы ты лил воду из ведра в крохотную пиалу. — Я обязательно… — Чарли вновь зевнул. — Обязательно обучусь. Но давайте начнем завтра… — Все это подождет. — Эяль наконец слез с груди Чарли и устроился под боком, по-осьминожьи обняв руками и ногами. Затем он поднял руку с кольцом, и в погасшем уже камине разгорелось пламя, приветственно треща знакомым сухим смехом Равида. — Ты хочешь знать, о чем мы говорили с ах шели? — Безусловно, — уже в полудреме ответил Чарли. Он крепче прижал Эяля к себе и уткнулся ему в плечо, блаженно вдыхая клеверный запах. — Но я боюсь… Я засну в середине рассказа. Или прямо сейчас… — Тогда спи, — ответил Эяль, и Чарли вдруг ощутил, что поверх одного одеяла легло еще одно, а под головой прибавилось подушек. — Ты истратил все силы и ничего не оставил даже мне для позднего ужина, глупый колдун. Значит, все дела мы обсудим завтра. — Какие… дела? — протянул, погружаясь в дремоту, Чарли. — Мы с ах шели долго беседовали, — раздался в ответ далекий, словно из-под воды, голос Эяля. — И нашли одну нить. Есть способ, как вернуть ему тело.

***

Наутро Эяль был необычно серьезен и собран. Даже в облике он не позволил себе привычных излишеств: вместо пояса из самоцветов свободную голубую рубаху украшали лишь несколько тонких цепочек, на руках вдвое убавилось браслетов, а волосы не струились по плечам, а были собраны в косу. Чарли, едва проснувшись, не понял, к чему столь разительные перемены — и лишь затем вспомнил об уговоре. — Мой прекрасный друг, — позвал он, усевшись и подтянув колени к груди. — Вы обещали мне разговор. — Верно. — Эяль опустился рядом с ним на пол, подобрав под себя юбки. — Но ты должен слушать меня внимательно, а не перебивать, как ты любишь делать. Ты сумеешь удержать себя? — Ради вас и Равида — что угодно, особенно такую мелочь, — с готовностью покивал Чарли. — Я ведь обещал. Эяль с сомнением покачал головой, но не стал комментировать. — Мне известно о том, что есть чары, которые способны создать сосуд, не отличимый от человеческого тела ни внешне, ни внутренне, — сказал он вместо того. — Это древняя и могучая магия. Я сам не творил ее, а только наблюдал. Очень долго мы с ах шели искали в его и моей памяти книги и свитки с черными чарами, но ни в одной не нашли того самого ритуала. Но мы оба помнили его, и потому всю ночь собирали по крупицам. — Вы расскажете мне? — с надеждой спросил Чарли и тут же замолк, когда Эяль недовольно нахмурился. — Рассказать тебе не выйдет, ты не запомнишь и половины, — покачал он головой. — Мы с ах шели долго сомневались, но решили, что тебе нужно увидеть все своими глазами. От волнения у Чарли засосало под ложечкой: эти слова означали новое единение сознаний и новые картины из памяти Эяля, бесконечно живые и наполненные звуками, запахами и красками. Он торопливо закивал, соглашаясь; Эяль склонил голову в ответ и положил руку Чарли на грудь: — Ты должен сесть в кресло, чтоб не упасть. Или ложись обратно на пол. Я не знаю, что ты почувствуешь, когда увидишь, но не хочу прерываться и ловить тебя. — Я готов, — Чарли лег обратно на ковер, устроил голову на еще не остывшей подушке и сложил руки на животе. В последний миг перед тем, как закрыть глаза, он увидел, как Эяль, все еще хмурясь, растаял. На мгновение воздух вокруг него знакомо уже загустел, наполнился сильным медвяным запахом и влился в рот и нос; а уже в следующий миг Чарли, открыв глаза, стоял на ногах — а вернее, шел. Находясь в теле Эяля, в его воспоминаниях, ярких, будто в реальности, он пробирался по проходу меж двух скал, такому узкому, что локти то и дело касались прохладных шершавых стен из песчаника, неровных, покрытых рытвинами и трещинами. Полы юбок беспрестанно шуршали о стены у самого пола; где-то наверху, у низко нависшего потолка, прятались желтые колдовские светляки. Коридор тянулся и тянулся, и казалось, что чем дальше он пролегал вперед и чуть вниз, изгибаясь вправо и влево, тем плотнее смыкались стены. Чарли опасливо поежился и вдруг осознал, что это была его собственная реакция, ответ на глубинный первобытный страх быть замурованным заживо. Эяль же пока еще был спокоен и лишь показывал картины, которые когда-то видел сам, и шорохи ног по полу, и сквозняк, касающийся босых ступней. И Равида, который шел в нескольких шагах впереди, указывая путь. В считанные мгновения Чарли узнал его, хоть и не видел лица. Он так много раз любовался этими смуглыми скульптурными руками, которые выглядывали из ниспадающих рукавов белой рубахи, держа колдовские огоньки; так много раз рассматривал с непозволительно близкого расстояния эту высокую шею, которой остро хотелось коснуться — особенно теперь, когда Равид так долго пребывал без тела. Чарли ловил блики знакомого кольца с округлым рубиновым кабошоном, любовался узкой красивой спиной Равида, его осанкой, его походкой, чуть более вольной и чуть танцующей, чем сейчас, но все равно узнаваемой. Наряд его был, конечно, иным: и горчичного цвета шальвар, и длинного халата нараспашку поверх рубахи, и широкого пояса Чарли прежде не видел на нем, как и убранных в пушистые косы-жгуты волос — такие более любил Эяль, когда гневался и превращался в пугающего духа. Косы прежнего Равида были связаны в высокий пучок, перехваченный широкой чалмой, и Чарли не удержался от мысли, что хотел бы распустить его, ощутить волосы под пальцами и сравнить с тем гладким шелковым водопадом, что знал теперь. Меж тем они шли все дальше по узким извилистым коридорам куда-то вглубь; пути, казалось, не было конца. Чем дальше они продвигались, тем гуще скапливалась тревога в груди Чарли, сильнее напрягалась спина и быстрее охватывал все его существо страх. Далеко не сразу он распознал, что эти чувства принадлежали уже не ему, а Эялю. Это нервировало даже сильнее, чем сами катакомбы: чего тот мог бояться рядом с братом? Что столь ужасное ждало впереди? Какое-то время спустя коридор вдруг стал расширяться, и светляков на стенах прибавилось. Равид прибавил шаг, и Эяль вслед за ним; еще немного — и они вышли в огромную, неописуемых размеров залу. Ее сводчатый потолок уходил далеко ввысь; на стенах из все того же песчаника покоились теперь не светляки уже, а настоящие факелы, и пламя их потрескивало и шипело. Краем глаза Чарли увидел еще три прохода у боковых стен. У каждого из них стояли по обе стороны стражники, смуглокожие и мускулистые, в свободных черных шальварах — полуджинны, как подсказала память Эяля. Впереди, ровно напротив прохода, через который пришли сюда они с Равидом, виднелись высокие двери, на вид из чистого золота, испещренные неисчислимыми узорами и символами. Двери вели в другую залу, выудил Чарли из чужой памяти, но не смог найти, какую — верно, эти сведения Эяль от него скрыл, равно как и причину, отчего из-за дверей доносился глухой, но все же отчетливый грохот. Он попытался было запомнить хоть малую долю знаков, но воздух в зале, раскаленный, густой и дрожащий, не давал этого сделать. Сам Чарли — или, вернее, Эяль — не чувствовал жары, но по шее Равида уже побежали мелкие капли пота; этим зрелищем Чарли залюбовался, и лишь необычно сильное волнение Эяля отрезвляло. Повинуясь указующему жесту Равида, Эяль подошел ближе к дверям. Справа от него, в боковом проходе, раздался шорох ног по песчаниковому полу; обернувшись, он увидел четырех юных джинний, похожих, будто сестры, а между ними — женщину, невысокую, круглолицую и очень красивую, одетую в тонкое красно-зеленое пестрое платье и закутанную в бордовый платок, из-под которого выбивались темные кудри. Чарли успел вглядеться в ее лицо со знакомыми чертами, темные глаза, удивительно прямой нос и маленький рот, а секундой позже его затопила чистая, всепоглощающая радость. «Мама!» — пронеслось в голове голосом Эяля, и тот побежал к ней. Чем больше Чарли смотрел на нее, тем яснее видел в ней черты близнецов, в особенности Эяля. Она точно так же распахивала глаза, обрамленные густыми ресницами, и так же изгибала в улыбке точеные губы. В каждом ее жесте было нечто знакомое, пускай она ступала маленькими шагами и двигала руками размеренно, осторожно и немного опасливо. Лишь когда Эяль обнял ее, прижался, загораживая ото всех, она чуть расслабилась, и глаза ее засияли. Меж тем из другого прохода, слева, двое джиннов-стражей вынесли глубокий массивный чан, до краев наполненный какой-то густой жидкостью, цветом похожей на лаву, подернутую пеплом. Чан установили у самых дверей, и Равид склонился над ним, вычерчивая в воздухе пассы. Затем он вдруг замер, и Чарли, сам не поняв, что делает, толкнул мать к нему — и лишь тогда вспомнил, что это делал Эяль, а не он сам. В руке Равида сам собой появился нож, и он, пугающе бесцеремонным движением схватив мать за руку, надрезал розоватую, тонкую даже на вид кожу на ее ладони. Кровь закапала в чан, но не зашипела, соприкасаясь с раскаленной жижей, а растеклась по ее поверхности пленкой и впиталась. Равид оттолкнул мать — было в этом что-то абсолютно неправильное, пугающее, — и Эяль, вновь обняв ее, отступил вместе с нею на пару шагов. С замирающим сердцем он взглянул на Равида, что все так же стоял спиной; тот, порезав теперь и свою ладонь, капал кровью в чан. А затем он заговорил — таким знакомым голосом и в то же время таким чужим. Он выпевал заклинания на старом иудейском языке, вновь рисуя в воздухе знаки; повинуясь его воле, жижа поднялась из чана, пошла мелкой рябью и начала плавиться и менять форму — пока наконец не застыла в облике человеческой фигуры, серой и безликой. На секунду замолкнув, Равид жестом велел страже открыть золотые двери; Эяль задрожал от волнения и страха, крепче прижал к себе мать и воздвиг вокруг них купол прохладного воздуха. Как раз вовремя: из распахнутых дверей вырвался сполох рыжего бездымного пламени. Он заметался по потолку и стенам, вздымая то один факел, то другой, принимая человеческую форму и раскрываясь огненным цветком; затем, вдруг замерев на секунду, подлетел к матери и потянулся к ней парой тонких огненных языков. Эяль смотрел на него, не отрывая глаз — равно как и Равид, который вдруг вновь начал читать заклятье, и огненная фигура, вытянувшись знакомым веретеном, вплавилась в статую, замершую над чаном. Серая застывшая поверхность вновь раскалилась докрасна, потекла, плавясь, принимая новые, смутно знакомые очертания. Пламя уходило понемногу, оставляя после себя неловко вскинутые скульптурные руки, узкий торс, длинные ноги, склоненную голову с рассыпавшимся по плечам водопадом густых смоляных волос. Чарли обмер, едва дыша — или это застыл на месте Эяль, увидев, чей облик приняла фигура в чане. Это был облик Равида. Нет, нет, Чарли не мог ошибаться: он вновь узнавал эти руки, пока еще гладкие, без шрамов, и плечи, и торс, который так полюбил покрывать поцелуями, и узкие крепкие бедра. Он смотрел, не отрывая взгляда, и его собственное смятение мешалось со смятением Эяля. Вместе они видели, как этот, новый Равид тяжело дышит и шатается, не в силах устоять прямо; в тот же миг мама, вырвавшись из объятий, бросилась к чану, и Эяль поспешил за ней. Она протянула руки к Равиду, позвала негромким и нежным голосом, и тот, услышав, поднял голову. Тяжелые пряди волос разошлись в стороны, открывая лицо, такое знакомое и родное; темными рубинами вспыхнули глаза и приоткрылись кукольные губы, нежные даже на вид. Он улыбнулся, неуверенно и робко — а мама отшатнулась от него, и страшный крик сорвался с ее губ. Она невидяще отступила на шаг, пошатываясь, ее повело в сторону, и лишь через пару долгих секунд Эяль отмер и подхватил ее, ослабевшую и обмякшую. В его груди, к бесконечному удивлению Чарли, рождалось новое чувство, замешанное на гневе, отвращении и страхе — и совершенно неясно было, отчего именно это Эяль испытывал, глядя на брата, самого дорогого и любимого. Равид — новый Равид, воплощенный в сосуде — позвал маму и брата, недоуменный, встревоженный; его взгляд заметался, он вцепился в края чана и с огромным усилием выбрался наружу; ноги, слабые, неверные, не держали его, и он с трудом стоял, дрожа и судорожно вдыхая, словно новорожденный ягненок. Он еще не успел освоиться в новом теле, не чувствовал центра тяжести, и на лице его был написан неподдельный страх — чуть ли не больший, чем расцветал в груди Эяля. Меж тем первый Равид, тот, за кем они шли в пещеру, медленно обошел Равида нового кругом; лишь теперь Чарли видел, как и походка его, и каждый жест разительно отличаются. Он встал у золотых дверей, сложил руки на груди и улыбнулся — самодовольной, самовлюбленной, неприличной и триумфальной улыбкой. Впервые за все воспоминание Чарли увидел его лицо — и передернулся, узрев эту улыбку на знакомых губах и совершенно спокойный, расчетливый и опасный взгляд блестящих черных глаз. Они стояли друг напротив друга — два Равида, юный и взрослый. Первый был обнажен, растерян, напуган; его гладкое лицо, не тронутое пока мимическими следами, еще сильнее напоминало девичье, а волосы почти достигали бедер. Второй Равид, старше, носил короткую бороду, тронутую сединой, и у его глаз и губ уже наметились тени морщин. Он все еще улыбался, оценивая первого хозяйским взглядом — и лишь теперь Чарли осознал ясно и полностью, кто это был. В его груди всколыхнулся гнев, неразрывно смешанный с гневом Эяля; ему оставалось лишь наблюдать, как хозяин подходит к Равиду и накидывает на него свой халат, прикрывая наготу, как руки его скользят по плечам Равида, властно и в то же время ласково. От одного этого движения хотелось подбежать к жестокому колдуну, проклятью человеческого рода, оттолкнуть его, но Эяль — и Чарли вместе с ним — не мог сдвинуться с места. Хозяин меж тем продолжал разглядывать свое новое творение, лучшее из лучших, поворачивая так и этак, любуясь. Он погладил Равида по лицу, отводя волосы, взял пальцами за подбородок и повернул к себе — а затем вдруг поцеловал в губы. Равид распахнул глаза от неожиданности и ужаса и закричал. Когда Чарли открыл глаза, судорожно дыша, он все еще лежал на полу у камина, а в его ушах до сих пор раздавались нечеловеческий вопль и самодовольный смех, звучащие одним и тем же голосом. Он уставился в потолок, дыша ровнее и пытаясь успокоить заколотившееся сердце. Слишком резко он выпал из чужих воспоминаний в реальность, и оттого картинка перед глазами уходила чуть вбок и расплывалась по краям, а в голове шумело. Эяль материализовался через пару мгновений. Он лег поверх Чарли и уткнулся ему в шею. Чарли рефлекторно скользнул руками по его спине; даже сквозь тонкую шелковую рубашку кожа казалась приятно прохладной. — Ах шели увидел свое отражение в глазах хозяина, — объяснил Эяль глухим и тихим голосом. — После он сам заперся в сокровищнице и много лет отворачивался от зеркал. Он говорил все тише, так, что Чарли едва слышал. Мысли путались, он никак не мог уложить увиденное в голове. Он знал наперед, что увидит в воспоминаниях бывшего хозяина близнецов, но ожидал, что тот окажется иссохшим древним старцем, седовласым, дряхлым, с длинной бородой и скрюченными пальцами. Узреть на его месте кого-то молодого, на вид немногим старше самого Чарли, было, впрочем, не так странно и диковинно; то, что колдун носил лицо Равида — нет, напротив, что придал сосуду Равида собственный облик — вводило в настоящую оторопь. Он ясно понимал теперь, что у Равида и Эяля было гораздо больше причин для ненависти к хозяину, чем казалось ранее; чем дольше Чарли раздумывал, тем выше поднималась в его груди волна сострадания к близнецам и их матери. Колдун не только отобрал их свободу, но обманом дал им свой облик, заставил сродниться с ним. И если Эяль, свободный и изменчивый дух, мог придать себе любую форму, то Равиду пришлось долгие столетия смотреть в лицо хозяина даже после его смерти. Стало предельно ясно, отчего Равид относился к сосуду столь беззаботно и не придавал значения ранам и трещинам. И в то же самое время душу Чарли глодало другое чувство, темное, жуткое и мучительное. Он осознавал, что полюбил именно это лицо — то, которое когда-то принадлежало злокозненному и коварному чернокнижнику. Именно это лицо он находил самым прекрасным из всех, что когда-либо видел, и оттого, глядя на колдуна в воспоминаниях, не питал к нему должной ненависти. Все это время он полуосознанно желал приблизиться и думал о том, как тот красив, и, хуже того — вожделел, не в силах унять желания соскучившегося по Равиду тела. Невыносимый стыд и полное смятение разрывали его, и он отчаянно краснел, не в силах решить, как быть дальше. — Я понимаю, что ты почувствовал, когда увидел его, — неожиданно сказал Эяль, поднявшись на руках и заглянув Чарли в глаза. — Попробуй же и ты понять, что тогда почувствовал я. — Не в силах даже представить, — честно признался ему Чарли и сам удивился, каким сиплым вышел голос. — Он был очень хитер, этот злосчастный потомок царя-колдуна, — продолжил тот, не меня нарочито бесстрастного тона. — Он одним ритуалом добился двух целей. Он порой заставлял меня принимать его облик, когда отправлял с поручениями, но я бы скорее развеялся над океаном, чем надел на себя его лицо. Но я желал носить лицо брата моего сердца… — Он замолк ненадолго, и Чарли погладил его по спине, пытаясь утешить. — Сперва я не мог свыкнуться. Требовал у этого бесчестного мерзавца, чтобы он сделал другой сосуд, но он смеялся и отвечал, что ритуал необратим. Я бунтовал, отказывался служить… Узнал, что колдовская плеть может больно бить даже бестелесного. — Бедный мой, — только и смог выдохнуть Чарли и крепче прижал Эяля к себе. — Потом стало немного легче, — продолжил тот. — Чем старше становился колдун, тем меньше был похож на себя прежнего. Как будто его черная душа проедала кожу и проступала наружу. Я приучил себя видеть в ах шели лишь своего брата, драгоценнейшее из сокровищ, и как мог убеждал его самого. А потом… — Он замолк и вздохнул. — Ты можешь не так сильно корить себя за то, что возжелал колдуна. Теперь это лицо по праву принадлежит ах шели и только ему. Чарли дернул уголком рта, раздумывая. — Знаете, мой прекрасный друг, — сказал он наконец, — сейчас мне кажется, что я готов полюбить даже огонь в камине, если до конца моих дней буду видеть Равида только таким. — И я верю тебе, — невесело усмехнулся Эяль. Он шевельнул рукой, и рубиновое кольцо с каминной полки прыгнуло ему в ладонь. — Я видел, как ты пытался тронуть его, и волосы на твоей руке до сих пор не отросли обратно. — Я обещаю, что буду острожнее, — поспешно заверил Чарли, глядя, как тот надевает кольцо на палец и как Равид опасливо выглядывает в камин отдельными язычками пламени. — Но здесь моя вера тебе кончается, — покачал головой тот и, приподнявшись, уже сел ему на грудь. — Нам нужно вернуть ах шели тело. Чарли поерзал лопатками по ковру. К его удивлению, на сей раз Эяль не давил на него всем телом, позволяя свободно дышать, но все равно не давал подняться. — Нам придется повторить ритуал, который вы мне показали? — спросил он. — В теории я согласен попробовать, но на практике, увы, ни в чем не уверен. Мне пока что не хватает ни знаний, ни опыта. Я даже не запомнил, какие символы ваш… колдун начертал для ритуала. — Он прикусил язык, чтоб не выпалить, на что — а вернее, кого — отвлекся. — И слова не мог выучить за один раз. — Я помню, что он делал, от первого знака и до последнего слова, — ответил Эяль. — Я научу тебя, что чертить и как петь заклинания. — Я буду очень вам благодарен, драгоценный мой, — пробормотал Чарли, пытаясь сосредоточиться. — Но и этого недостаточно. Нужно знать, что колдун плавил в котле, чтобы создать сосуд. В какой день он проводил ритуал и повлияли ли фаза луны и местоположение. Мы гораздо севернее, и если в символах есть хоть один геометрический расчет относительно Земли, придется все пересчитывать. — Тебе не нужно и половины из того, что ты перечислил, — тотчас ответил Эяль, дернув уголком рта. — Луна не имеет влияния на ифритов, недалекий ты колдун, и земля тоже. А что варилось в котле, я расскажу тебе. Не придумывай лишние условия, ритуал и без них очень сложный. Чарли пристыженно прикрыл глаза, но не стал отвечать. — Может быть, стоит поискать его в книгах из сокровищницы Равида? — предложил он вместо того. — Для верности. — Это древние и страшные чары, и никто из когда-либо живших не осмелился описать их, — Эяль нахмурился сильнее, а Равид в камине притих и почти спрятался меж поленьев. — Хотя, может быть, и пытались, но царь-колдун своим указом запретил записывать тайные знания о магии. Потому в мои времена его передавали из уст в уста, выманивали хитростью или выпытывали силой. Я не знаю, сохранился ли он где-то еще, кроме моей памяти. Они вновь помолчали. Эяль слез с груди Чарли и сел у камина; Чарли, поднявшись, устроился рядом и прижался подбородком к его плечу. — Думаю, на такие чары требуется больше сил, чем вмещает в себя один колдун, — сказал он, подумав. — Если верить тем книгам, что я уже успел прочесть, нужны будут жертвоприношения. И чаще всего жертвовать надо разумным существом. — Нет, я знаю наверняка, что в тот раз колдун не разжигал жертвенник, — уверенно покачал головой Эяль. — А в котел пустил только кровь мамы и свою. — Тогда он должен от чего-то подпитываться, — упрямо продолжил Чарли. — Я знаю по себе, как изматывает даже самая легкая черная магия. Он бы свалился замертво, а я и подавно. — Я ведь уже говорил тебе, глупый колдун, что чернокнижники вроде его и тебя становятся сильнее рядом с мертвецами, — напомнил недовольно Эяль. — Чтобы ритуал удался, колдун добавил в котел пепел от десяти сотен сожженных костей покойников. Горе мне, что я не знаю, чьи именно могилы он потревожил. Тебе же даровано преимущество уже тем, что твой город стоит на тысячах тысяч костей мертвецов, и каждый из них готов будет тебе послужить. Ты лишь заберешь у них то, что нужно тебе. — Допустим, вы правы, и я не прерву ритуал на середине, — кивнул Чарли, внутренне содрогаясь от мысли, что ему пришлось бы разорить могилы тысячи бирмингемцев. — И еще положим, что жертвой послужила кровь. Или зачем ее прибавляли? — Колдун взял кровь нашей матери, чтобы воплотить сосуд, — возразил ему Эяль. — Она была якорем для ах шели, потому понадобилось, чтобы частица ее вплавилась в плоть. — Тогда кровь колдуна могла придать нужный облик, — продолжил за ним Чарли. — И ею же колдун мог подчинить Равида себе. По вашим законам младший брат подчиняется старшему, верно? Если представить, что сосуд Равида родной по крови колдуну, то все сходится. Здесь я прав? — Здесь ты прав, — Эяль повел плечом. — Значит, в первую голову нужен кто-то родной, — предложил Чарли. — Чтобы Равид смог материализоваться. Мы можем взять вашу кровь. — Не выйдет, — ответил тот. — Моя кровь существует, лишь пока я воплощен в физическом теле и сам того желаю. Стоит мне позабыть о ней, как она развеется воздухом! — В таком случае вы задали очень сложную задачку, — мучительно размышляя, пробормотал Чарли. — Найти других родичей Равида попросту невозможно. Эяль помолчал, постукивая пальцами по коже Чарли около ключицы. — Я мог бы отправиться на Саар и достать кости из могилы нашей матери, — сказал он, подумав. — Но ах шели не простит меня, скажет, что я надругался над ее памятью. Я мог бы отыскать своих потомков, если их линия еще не оборвалась. И кости из могил тех потомков, что уже умерли, пригодятся для ритуала. Я думаю, колдун когда-то вложил в котел прах своего отца, царя-колдуна, и его семисот жен, и деда, могущественного воина, что поразил десятки тысяч врагов… — Я прошу прощения, что?.. — Чарли от неожиданности замер, а затем заерзал сильнее, пытаясь выбраться из-под Эяля. — У вас есть потомки? Откуда? — Думаю, да, — равнодушно пожал плечами тот. — Колдун, да исчезнет его имя из памяти живущих, желал заполучить дитя, которое унаследовало бы его черные силы и магию джиннов. Никто из джинний-наложниц ему не подошел, они оказались слишком слабы для этого. И тогда он обратил свой взор на нас. Он возжелал сделать наследника на четверть ифритом, но сам же заключил ах шели в мужском сосуде, который не мог понести… — И… вы? Вы произвели на свет дитя? — ошарашенно спросил Чарли, и Эяль кивнул: — Я не желал родниться с колдуном еще и таким путем. Но тот пригрозил, что навредит брату моего сердца. И я привел в этот мир его сыновей. Чарли, не в силах отозваться, медленно моргнул, затем еще раз и еще. — Их… было больше одного? — выдавил он. — Больше, чем ты можешь вообразить, — голос Эяля неожиданно потеплел. — На счастье, ни один из них не унаследовал ни магии колдуна, ни его черной души. Среди них были могучие воины, искусные музыканты и поэты, звездочеты и математики. Каждым из них я гордился без меры, и никто из моих сыновей не остался служить колдуну. Они покинули Галилею, разошлись по всей земле и оставили после себя многочисленных потомков. Я легко найду одного из них. — Это… прекрасно, я полагаю, — Чарли замялся. — Правда, они тоже не подойдут. Прошло слишком много поколений от вас до ныне живущих людей. Вашу кровь за века очень разбавило. Понадобится обескровить нескольких человек, чтобы добиться результата, а это все равно что жертвы. — Я не позволю выпускать всю кровь у своих отпрысков! — мгновенно рассердился Эяль, но тут же погас. — А… что насчет отца Равида? Ведь как-то же его можно найти? — продолжил гадать Чарли. — Его кровь будет такой же сильной, что и у вашей матери. — Он ифрит, суть огонь, у него нет крови! — парировал Эяль, явно возмущенный его глупостью. — Чтобы воплотиться человеком, и кровь нужна человеческая. И ее не хватит, понадобится еще вторая. — Я могу дать свою, — не раздумывая, предложил ему Чарли. — Я не намерен подчинять вашего брата себе, я просто пожертвую ее от чистого сердца. — И ах шели получит твою внешность? Будет щеголять с золотой чешуей? — фыркнул тот. Огонь в камине вновь рассмеялся сухим треском, и Эяль, помедлив, улыбнулся ему в ответ. — Если ты так пожелаешь, сердце мое. — Моя кровь может помочь Равиду воплотился в физическом теле, — продолжил Чарли. — Я отчасти человек, это может сработать. Но я не понимаю, понадобится ли еще одна кровь и от кого ее взять. — Он наморщил лоб. — От Генри? Чтобы он сроднился с Равидом по крови и перестал действовать своими чарами? — Или вовсе не лить ничью кровь, — сказал Эяль чуть более торопливо, чем раньше, будто не желал говорить о Генри и его чарах. Затем он замолк, прислушался к треску огня и поднес кольцо к губам. — Мы можем переделать ритуал. Ах шели говорит, что воплотит себя сам, он достаточно жил в старом сосуде и запомнил его. — Но чтобы переделывать ритуал, мне нужно понять, как работает старый, — ответил Чарли и не удержался от вздоха. — Мне кажется, проще было бы отыскать труды Бен-Бецалеля. — Прекрати недооценивать себя, — как-то обнадеживающе проворчал Эяль. — Я видел, как ты трудился над кругом. Если перестанешь себя жалеть и сосредоточишься, ты все сможешь. Чарли не ответил, лишь неуверенно повел плечом, глядя в огонь. Отчего-то он не чувствовал пока даже доли той решимости, с какой прежде брался за новые, непроверенные и не всегда безвредные чары. Прежде они касались лишь его самого и лишь ему могли навредить; теперь же речь шла о Равиде — и тут он не мог позволить себе ни одной ошибки. За ритуал стоило взяться на ясную, свежую голову; сейчас, однако, Чарли никак не мог избавиться от встающих перед глазами картин из воспоминания Эяля, не мог вытряхнуть из ушей треск огня, всхлипы, шорохи ветра в узких проходах и галереях и выпевающий заклинания голос, чужой, но такой знакомый. Все отвлекало его, не давало вернуться в настоящее. — Мой прекрасный Эяли, — пробормотал он наконец, встряхнувшись, — боюсь, прямо сейчас я не смогу ничего изучать. Я ничего не запомню и лишь наделаю больше ошибок. — Отправляйся в купальню, — спокойным голосом с каким-то странным, отсутствующим оттенком ответил тот. — Ты прояснишь свой разум и смоешь с себя запахи ржавой воды, грязи и помоев. Чарли поднялся с благодарным кивком и направился в ванную; все несколько шагов до дверей его не отпускало странное ощущение, будто Эяль сверлит его спину взглядом. Сперва он просто сидел в горячей, едва терпимой воде, стараясь ни о чем не думать, но мысли все равно возвращались к произошедшему в пещере — и не столько к самому ритуалу, сколько к колдуну с лицом Равида. Чарли вызывал в памяти его черты, тронутые высокомерием и себялюбием, но удивительно живые мимически, и не мог заставить себя думать о его скверном характере, а не о красоте. Равид в сравнении казался спокойным, меланхолическим и тихим; он не округлял глаза, не двигал так живо бровями, не всплескивал руками словно в танце, совсем не похожем на чарующие жесты Эяля. Воспоминание завораживало. Чарли пытался оправдывать это магнетизмом колдуна и своей слабой человеческой, пусть и отчасти, природой — разум, неспособный вместить за один присест столько новых сведений, теперь стопорился и цеплялся за самое знакомое лицо, что увидел в пещере. Впрочем, даже такое ошеломляющее путешествие в чужие воспоминания не могло сравниться с откровением, которое познал накануне несчастный Генри. Чарли даже представить себе не мог, что тот чувствовал теперь и что думал — и как с этим справиться. Он лишь надеялся, что разговор с госпожой Либби немного его успокоил и отвернул от желания наложить на себя руки, хотя беспокойство по этому поводу еще не до конца улеглось. При мыслях о друге Чарли заторопился закончить омовение и выбраться из ванны — нужно было навестить его, справиться о самочувствии и настроении. Едва обсохнув, он торопливо оделся и быстрым шагом направился в гостиную, чувствуя, как ветерок холодит шею с прилипшими к ней мокрыми прядями волос. — Прекрасные мои, я ненадолго покину вас, — сообщил он Эялю, все еще сидящему на ковре, и Равиду в камине. — Я должен проведать Генри. — Что кровопийца натворил в этот раз? — полюбопытствовал Эяль, развернувшись. — И почему ты собрался к нему в домашних туфлях? Если ты желаешь выйти на холод без пальто, я запрещу тебе. — Не переживайте, он сейчас здесь, в этом доме, — успокоил Чарли. — Вы сможете подглядеть за мной, не сходя с этого места, если пожелаете. — Я все еще твой господин и повелитель, и мне не требуется твое дозволение, — фыркнул тот и вновь развернулся к огню. В каких апартаментах ночевал Генри, Чарли не знал. Подумав, он вновь отправился на первый этаж, в хозяйское крыло, на поиск госпожи Либби, дабы узнать у нее; на удачу, не понадобилось и этого — Генри нашелся все в той же гостиной, где они расстались вчера. Он чуть посвежел против вчерашнего, но был по-прежнему озадачен, растерян и хмур. Он более не дрожал, однако, и уверенно держал в руках чашку с чаем, подслеповато щурясь на поднимающийся пар. То и дело он поглядывал искоса на Дэнни, который вновь сидел в том же, что и вчера, кресле, будто и не улетал вовсе. — …буду к тебе прилетать и лично следить, чтобы ты их ел, — закончил он, когда Чарли зашел в комнату. — Моя жена не так часто, знаешь ли, готовит, тем более такие ценности. И для здоровья будет полезно, и порадуешься. Он взмахнул крылом, указывая на журнальный столик. Чарли, подходя, уже ожидал увидеть там полоски вяленого мяса, срезанные с очередной косули, или другую дичь, но с удивлением разглядел две объемистых, в пару пинт, стеклянных банки, заполненных чем-то темным. — Доброе утро, — сказал он и кивнул, заметив, что Дэнни скосил на него взгляд. — А, Галламор, — почти дружелюбно проворчал тот вместо приветствия. — Ты пришел на чай или на орехи в меду? Чашку попросишь у домовых, а банки не дам, это доктору, пусть лечится от своей хандры. Чарли, улыбнувшись ему, прошел к дивану и сел рядом с Генри. Тот встрепенулся, посмотрел на него — даже с легким подобием улыбки, — и вновь вздохнул. — Доброе утро, Чарли, — ответил он. — Ты все еще желаешь общаться со мной? Ты ведь тоже знаешь теперь, что я всегда вредил тебе и буду вредить до конца жизни. — Я гораздо дольше знаю, что ты мой друг, — возразил Чарли. — И дружбу ценю гораздо сильнее, она, в отличие от жизненной энергии, не восстановима. И я бы хотел узнать, как ты себя чувствуешь и чем я могу тебе помочь. — Я… не могу описать, — сказал Генри, подумав. — Я даже для себя еще не решил, что думать. Моя жизнь слишком резко изменилась. Хотя, казалось бы, не изменилась вовсе. Мне нужно пережить это. Не знаю, смогу ли примириться с собой. — Сможешь, — отрезал Дэнни, встопорщив перья. — И лучше сделай это сам или с друзьями. Иначе, если надумаешь повторить прогулку с моста, знаешь, что я сделаю? Я найму стаю сиринов, и они… — Будут следить за мной и докладывать вам, — Генри покаянно склонил голову. — Не, им не хватит умишка, — отмахнулся тот. — Но они загадят тебе крыльцо и все подоконники, и ты, аккуратист чертов, замучаешься отмывать перед приходом пациентов. Пока трудишься, выбросишь все дурные мысли из головы. А если не хватит одного раза, они повторят. В его голосе не слышалось и намека на шутку, но плечи Генри коротко дернулись, а уголки рта приподнялись в чуть заметной улыбке. Он повернулся к Дэнни, намереваясь что-то ответить, но его прервал негромкий скрип двери. — Доктор Мольденгауэр, — позвала, войдя, госпожа Либби. — Я надеюсь, вы в достаточном здравии? На улице вас ожидает пациент, он очень взволнован и желает вас видеть как можно скорее. — Пациент? — В то же мгновение взгляд Генри посерьезнел и прояснился. — Почему он не прошел сюда?.. — Он тут же оборвал себя: — Ох, я прошу прощения, мадам. Я не хотел превращать вашу гостиную в госпиталь. — Я понимаю вас, не тревожьтесь, — мягко улыбнулась она. — Но вам лучше пройти наружу. — А, — вдруг подал голос Дэнни и понимающе кивнул. — Это от меня. То есть это я ему сказал, что тебя надо искать здесь. — Сказали кому? — непонимающе склонил голову Генри. Он все же поднялся, отставив недопитый чай, и Чарли подхватил его под локоть, направляя. — Одному знакомому со стройки, — ответил Дэнни. — Иди, у него срочное дело. Чарли, недоумевая не менее сильно, чем Генри, прошел вместе с ним в холл и выглянул на улицу. К безмерному удивлению, на крыльце он увидел раскрасневшегося, взлохмаченного, нетерпеливо переступающего копытами Бэни. В руке тот держал какую-то серую ветошь. — Еще раз здравствуй, смотритель за трупами, — Бэни наклонил к нему голову. — Что ты здесь делаешь? Я ждал не тебя. — И вам доброго утра, друг мой! — Чарли взмахнул рукой. — Я здесь живу. И сопровождаю доктора Мольденгауэра, моего друга, вы ведь искали его? Генри, поежившись от совсем зимнего, выстывшего за одну ночь ветра, задрал голову на голос, щурясь еще сильнее. — Я вас приветствую! — воскликнул он, повысив голос. — Доктор Мольденгауэр — это я. Что вас привело? — Одному из моих друзей нужна срочная помощь, — коротко ответил Бэни. — У него не заживает дурная рана на ноге и не проходит жар. Он бредит и мучается от боли. Я знаю, что ты лечишь не только людей и своих. Помоги ему. У нас нет денег, но мы отыщем способ отплатить тебе. — Он протянул Генри тряпицу. — Мы перевязывали этим рану. Взгляни. Генри, подхватив ее щепотью, повертел перед глазами, затем осторожно поднес к носу и дернулся. Чарли не слышал запаха, но ясно видел пятна коричнево-желтого гноя, особенно яркие на серой материи. Перед глазами пронеслось воспоминание о Малике, болезненно похудевшем, дрожащем, с перевязанным передним копытом, и в груди похолодело. — Мы едем немедленно, — изменившимся, строгим и решительным голосом сказал Генри, комкая тряпку в кулаке. — Дэниел, прошу вас, отправляйтесь ко мне домой, в моем кабинете есть чемодан с хирургическими инструментами, он нам понадобится. Еще хлороформ и карболовая кислота в бутыли с помпой. И очки, запасные лежат в правом верхнем ящике моего стола. А вы, дорогой мой, не знаю вашего имени… — Бэни, — ответил тот. — Вы, Бэни, спешите в аптеку господина Гая Мольденгауэра, скажите ему, что вы от меня и что мне предстоит операция по Листону. Он все поймет и выдаст все, что нужно. Чарли, я прошу тебя сопровождать меня. И… — Он поджал губы. — Мужайтесь. Спасти ногу этого несчастного уже не удастся. Но, если нам повезет, мы спасем его самого.

***

Шатер, по-прежнему стоящий перед зданием городского совета, лишь снаружи казался огромным. Внутри царила теснота: толпились кентавры, сосчитать которых Чарли не взялся бы, изредка мелькали меж ними люди, порхали над головами немногочисленные любопытствующие фэйри. Чарли опешил сперва: где искать Малика и как протиснуться через толпу к пациенту было неясно. Он огляделся в поисках знакомых лиц и выдохнул с облегчением, когда в нескольких шагах мелькнула знакомая огненная шевелюра. — Спиро! — крикнул он, взмахнув рукой. Несколько кентавров поблизости взглянули на него вопросительно и недобро. — Спиро, нас прислал Бэни! Со мной доктор! Толпа затихла — все хорошо представляли, для чего и кому понадобился врач; не прошло и десятка секунд, как круглолицый рыжеволосый Спиро, растолкав собратьев, выбрался ко входу в шатер. — Это опять ты, — констатировал он, глядя на Чарли, затем коротко кивнул Генри и развернулся, махнув заплетенным в сложную косу хвостом: — Идем. — Чарли, я не могу представить, откуда ты всех их знаешь, — шепотом обратился к нему Генри. — Не всех, лишь полдюжины, — ответил он. — В том числе Малика, к которому тебя вызвали. Насколько я помню, у него поврежден путовый сустав. — Давно? — Так… — Чарли нахмурился. — Когда они хоронили жеребенка на Брандвуд-Энд, Малик не пришел как раз из-за травмы. — Плохо. Очень плохо, — Генри прикусил губу. — Я боюсь, наши шансы невелики. Дай-то бог у кентавров сепсис развивается медленнее, чем у людей. Малик лежал в углу шатра на куче соломы. Его голова и скрешенные руки покоились на грубо сколоченном деревянном ложе, накрытом плотным лоскутным одеялом; правая передняя нога, перебинтованная почти до запястного сустава, была неловко отставлена в сторону. — Уважемый Спиро, — начал Генри, в секунду опустившись на корточки рядом с Маликом. — Скоро доставят инструменты и лекарства, за ними отправились ваш сородич Бэни и Дэниел, алкион. Пожалуйста, встретьте их и проводите сюда… — Сирин-переросток, знаю, — кивнул тот и взволнованно дернул себя за рукав короткой холщовой рубахи. — Встречу, как будут. — Большое спасибо. — Генри, сощурившись, склонился над копытом Малика. — Чарли, прошу тебя мне ассистировать, сними перевязку, пожалуйста. Согласно кивнув, Чарли сотворил несколько светляков, развесил их над головой Генри, а сам присел рядом и взялся за крупный хитрый узел, стянувший концы ветоши. Краем глаза он заметил, как по соломе, волосам Генри и хвостам ближайших кентавров пробежал легкий ветерок — Эяль незримо наблюдал. Это придало уверенности, и Чарли, мысленно благословясь, развернул тряпицу. — Пресвятая дева, — выдохнул Генри, склонившись еще ниже и вглядевшись в темную незакрывающуюся рану возле распухшего, деформированного сустава, который источал такой жар, что Чарли ощущал его, даже отведя ладонь на добрый фут. — Мои дорогие, отчего вы не обратились в городской госпиталь? Там с пациентов не берут денег. — Но лечат только людей, — сердито ответил Спиро, подступив ближе. — С лошадиными ногами нас отправили к ветеринарам на конюшни, а те не лечат лошадей с такими ранами. Говорят, что бесполезно, и забивают. Мы плотно бинтовали ему ногу, чтобы сустав исцелил сам себя. Давали клюкву, чтобы унять жар, и вино, чтобы заглушить боль. К несчастью, его телу не хватило сил исцелиться. — Боюсь, драгоценное время было упущено, — покачал головой Генри. — Ногу придется отнять, и осмотр покажет, какую часть удастся сохранить. Но и это не панацея, увы. Сепсис уже распространился по его телу и убивает его. Статистика говорит, что после поздней ампутации выживает лишь две трети пациентов, и чем дольше тянуть, тем меньше шансов на спасение. — Как только мы про тебя узнали, отправились к тебе, — хмуро надвинулся на них Спиро. — Нам рассказали, что ты врач и можешь сделать чудо! А ты хочешь отрезать Малику ногу? — Поймите вы, только так он сможет выжить! — в голосе Генри зазвучала сталь. — Вы ведь грек, я слышу по вашему имени, вы должны знать, что такое миазмы! Именно их источает сейчас эта рана, и они попадают в кровь вашего друга. Если не отсечь источник, они убьют его! Спиро не успел ответить: над его головой захлопали крылья, и Дэнни, сделав круг под низким потолком шатра, сбросил вниз очки, на вид совсем как предыдущие, что носил Генри. Чарли на лету поймал их водяной сетью и, обтерев о рубашку, протянул другу; тот немедленно оживился и приступил к осмотру всерьез. — Идите и разгрузите этого, — хрипло крикнул Дэнни, приземлившись. — Прости, доктор, но я бы все не унес, твой чемодан сейчас подъедет. — Прекрасно, — рассеянно пробормотал тот, проверяя зрачок Малика на свет. — Готовьтесь обработать инструменты. Малик почти не реагировал ни на что. Он дышал мелко и поверхностно, кожа его побледнела еще сильнее, и даже в холод с нее не сходила испарина. Он не мог держать голову прямо, и руки его лежали на подставке совершенно безвольно, как тряпичные. Он едва моргнул и приоткрыл рот, заслышав голоса Спиро и вернувшегося Бэни — но и всего-то. С каждым мгновением Генри, осматривая ногу Малика, мрачнел все сильнее. — Заражение… миазмы, как вы это называете, распространились на запястный сустав, — сказал он, прощупав ногу. — Придется резать выше него, как это ни прискорбно. Помогите уложить его на бок и выпрямить ногу. Чарли, накладывай жгут. — Он не проживет без целой ноги! — воскликнул кто-то в толпе, обступившей их. — Или останется с четырьмя, но в могиле! — хрипло рявкнул Дэнни, вновь поднявшись на крыло. — Хотите его похоронить? Что, вас так много, что один лишний? Да он еще будет быстрее всех вас бегать! — Дэниел, вы мне нужны здесь, — позвал Генри. — Всех остальных прошу замолчать и отойти подальше, а лучше вообще покинуть шатер! Вы желаете, чтобы он пережил еще одно заражение крови? Толпа заволновалась, но осталась на месте, перешептываясь. — Всем отойти! — не выдержав, Чарли вложил в слова добрую долю магии, и ближних к нему кентавров отнесло на пару футов назад. — Спасибо, — кивнул Генри. — Помоги Дэниелу обеззаразить пилу, скальпель и иглы с нитью. И мне, пожалуй, понадобится еще один помощник. — Генрих! — раздался из толпы высокий юношеский голос, и к ним пробрался небольшого роста мужчина с саквояжем в руках, светлокожий, с по-детски большими голубыми глазами и копной ореховых пушистых волос. Не требовалось второго взгляда, чтобы определить в нем полуфэйри. Его звали Гай, и он приходился Генри единокровным младшим братом; Чарли видел его всего несколько раз, когда гостил дома у Мольденгауэров. — Я тебе сгожусь? — Гай? Зачем ты явился сам? — лицо Генри потеплело. — Я ведь отправил к тебе… Ты оставил аптеку? — За ней есть кому присмотреть, а я нужнее тут, — тот сжал губы. — Тебе ведь понадобится кто-то сведущий в наркозе. Не говоря более ни слова, он откупорил бутыль хлороформа и извлек из кармана новенький белый платок. — Что это? — донесся любопытный голос из толпы. — Снотворное, — рявкнул в ответ Дэнни, воинственно взмахнув пилой. — Ваш Малик ни черта не почувствует, пока доктор будет резать. Хорошая замена палке в зубы, да? Ветер закружил около него, шевельнул спутанные волосы Малика и принес с собой едва уловимый шепот и запах клевера вслед за ним. Эяль хотел что-то сказать — но эти слова явно не предназначались для их ушей. Чарли нахмурился, но продолжил жать на помпу, окуривая хирургическую пилу и подставленные ладони Генри карболовой кислотой. — По моей команде, — начал тот, убедившись, что все приготовления окончены, и взяв в руку скальпель, — Гай прикладывает хлороформ. Чарли охлаждает ногу под жгутом и держит наготове иглу. Дэниел подает пилу. И дай нам бог закончить это быстро. Чарли прекрасно знал, что доктор Листон, величайший мастер ампутаций, мог за полминуты рассечь плоть и кость, отнять ногу и зашить кровоточащие сосуды культи. Генри же несколько недоставало опыта и свободных рук; и все же минуло около минуты или полутора, прежде чем он выпрямился, утер пот со лба и шумно выдохнул. — Благодарю вас, — голос его оставался все таким же ровным, лишь на полтона осип. Большого труда стоило распознать, какое напряжение скрывалось за этим спокойствием. — Я закончу сам. И прошу вас, расходитесь! Здесь не анатомический театр и не на что смотреть. Мне понадобится только один помощник, которому я передам рекомендации. Кентавры, перешептываясь и переглядываясь, разошлись в стороны; на месте остался лишь смутно знакомый юнец, которого Чарли уже видел на площади в компании барышень — кажется, его звали Офир. — Вы тоже можете передохнуть. — Генри улыбнулся брату, кивнул Чарли и Дэнни. — Спасибо вам. Для людей, которые впервые работали вместе, мы справились просто прекрасно. — Где ты здесь видел людей… — начал Дэнни, но замолк, поймав опасливый взгляд Чарли. Сейчас отвлекать Генри от работы точно не стоило. Чарли поднялся и отошел на несколько шагов к стене шатра. Дэнни присоединился к нему, держа в руках откуда ни возьмись возникший портсигар. Закурив, он выпрямился и приподнялся на пальцах, будто потягивался; кончики его маховых перьев едва заметно вибрировали от напряжения. — Бедняга, — пробормотал он. — Как бы не помер теперь, а то все труды пойдут насмарку. — Даже не думай говорить такое при нем, гарпия! — в ту же секунду рядом с ними возник Спиро, сердитый и все еще взволнованный. — Сглазишь! Малику и так придется остаток жизни провести на трех ногах, он не сможет даже ходить… Разве это жизнь? — Я повторю специально для тебя, лошадка, — Дэнни выпустил облако дыма, — ваш приятель будет не только ходить, но и бегать. Хороший протез — и на ближайших скачках он победит вашу самую быструю молодежь. — Деревянная палка вместо ноги? — в голосе Спиро прибавилось скепсиса. — Добро пожаловать в двадцатый век, — в тон ему ответил Дэнни. — Уже давно изобрели шарниры с протезами, никто не мешает сделать такой же под лошадиную ногу. Даже я соберу его… — Он немного помолчал. — Меньше чем за месяц. Здесь явно намечался спор, и Чарли поспешил отойти от них, чтобы его не призвали в свидетели. Он вновь приблизился к Генри, который, окончив перевязку, устало присел на ложе, куда прежде преклонял голову Малик. — Я вколол ему морфий, — вот теперь в голосе Генри явственно звучала дрожь. — Боже правый, всякий раз, когда приходится отнимать конечность, я боюсь так, будто делаю это впервые. — Тебе нужен нашатырь? — негромко уточнил Чарли, склонившись. — Мне нужно выпить, пожалуй, — ответил тот и, сняв очки, зажмурился и тряхнул головой. — Главное, не лезь после этого на мост. — Не могу, — Генри покачал головой. — Я намерен навещать Малика каждый день. Я верую в то, что кентавры намного крепче людей и инфекция распространяется по его телу слабее, но должен убедиться в этом лично. Сейчас я дождусь, когда он придет в себя, а затем… Ты не составишь мне компанию в пабе? — Я бы рад, но у меня есть дела, — ответил Чарли, чувствуя, как забирается под воротник знакомый прохладный ветерок. — Предложи Дэнни, у него хорошо получается тебя спаивать. И ведь это он свел тебя и кентавров, верно? — Это был один из наших, — отозвался вдруг Офир. — Дауд. Это он вытащил Малика из пожара и призвал нас. Недавно к нему пришел приятель, человек с лицом русалки и зубами акулы. Он увидел Малика и рассказал, что есть доктор, который может помочь. — Он хотел сказать что-то еще, но замолк, когда Малик шевельнулся с едва различимым стоном, и опустился рядом на колени. — Не тревожьте его сейчас, — предупредительно вскинул руку Генри. Тот лишь покачал головой, склонившись ниже и вслушиваясь — губы Малика едва заметно шевелились. Чарли, чтобы не мешать им неуместными взглядами, оглянулся и увидел совсем рядом с собой Дэнни, гордого и довольного собой. — Эй, Галламор, тебя когда-нибудь катал на спине кентавр? — спросил он. — Нет, — покачал головой Чарли. — Среди всех здесь присутствующих только Малику довелось прокатиться на спине Дауда. — Теперь можешь посчитать и меня, — улыбнулся еще шире Дэнни. — Если я за месяц сумею сделать протез, то этот рыжий сноб прокатит меня на глазах у всех своих. Чарли вновь обвел глазами шатер, но уже не заметил среди собравшихся Спиро. — Я надеюсь, вы не станете пренебрегать службой у господина Мура, чтобы выиграть спор… — начал он и замолк. В голове его стремительно пронеслась мысль, что он до сих пор не побеседовал с Муром о расследовании и новых свидетелях. Тот, возможно, и не одобрял самого факта, но мог подсказать что-нибудь дельное. — Дэнни, скажите, он сегодня свободен для визитов? Мне нужно с ним побеседовать. — Он уехал на весь день в полицию и коронерское бюро, — ответил тот. — Иначе был бы я тут вместо службы? Вернется вечером. Заглядывай в шесть часов или в семь, я его предупрежу. Офир вдруг резко вскинул голову и удивленно охнул; и Чарли, и Дэнни повернулись к нему. — Он звал свою матушку, — перевел он, опустив ладонь на лоб Малика. — Говорил, что она приснилась ему. Рассказала, что его нога попала в расщелину меж скал и нужно ее отнять. Велела мужаться… — Он нахмурился. — Разве бывает такой сон в руку? Или это ваше снотворное так повлияло? Генри медленно покачал головой; Чарли же вдруг услышал донесшийся с ветром запах клевера и тихий шелестящий смех.

***

Чем ближе время подбиралось к семи часам вечера, тем сильнее становилось иррациональное волнение, охватившее Чарли. Он осознал со всей ясностью, что должен будет признаться Муру в том, как поспособствовал кончине одного из преступников и пропаже уймы важных улик; с другой стороны, Мур оставался сейчас единственным во всем городе, кому Чарли готов был рассказать об этом и у кого желал спросить совета. Он лишь надеялся, что свидетельство Сая, укрытого ныне в сокровищнице, хоть немного окупало его грехи. — Тебе не нужно печалиться прямо сейчас, — невозмутимо сказал Эяль, когда Чарли, не выдержав, поделился с ним тревогами. — Все равно твой законник нужен нам лишь затем, чтоб отсрочить приговор невинному. Он даст нам время отыскать злодея и предать суду уже его. — Может, вы думаете, что нам вовсе не стоит видеться с ним? — уточнил Чарли, уже стоя у дверей. — Нужно узнать, сколько дней отпущено до первого суда, — начал перечислять тот, загибая пальцы. — Сколько денег он еще захочет за свой труд и что еще потребует. Наконец, ты покажешь себя учтивым гостем, расположишь его к себе, и он станет помогать нам охотнее. Особенно если ты хоть на вечер перестанешь вести себя как невоспитанный варвар и вспомнишь об учтивости, которой я учил тебя. Чарли слабо усмехнулся. Слова Эяля приглушили тревогу, пусть и ненамного; его присутствие рядом успокаивало сильнее. Он вновь примерил на себя лицо и одежды брата; всякий раз, когда Чарли глядел на него, в груди волнительно сжималось. Всего один ритуал отделял его от возможности видеть Равида каждый день и любоваться им постоянно — и ради этого стоило пересилить себя. Вдвоем они спустились на второй этаж, к апартаментам Мура. Дверь им открыл Дэнни; лицо его казалось более обеспокоенным, чем утром. — Беседуйте с ним покороче, — сказал он, пропуская их в переднюю. — Он уже переутомился. Чарли взглянул на него с недоумением. Мур, вечно свежий, подтянутый и лощеный и лишь изредка позволяющий себе выпить и расслабиться, ни разу на его памяти не показывал свою усталость — да еще и настолько, чтобы обеспокоить Дэнни, которого заботило в этом мире благополучие лишь собственного супруга. — Чарльз? — Мур собственной персоной выглянул из кабинета, мотнул головой, отчего из приглаженной назад прически выбилось несколько кудрявых прядей, и лишь затем показался весь. — Доброе утро… Я рад, что вы пришли. Хотите чаю? — Добрый вечер, Джордж, — осторожно поправил его Чарли. — Вы не возражаете, что со мной мой друг, господин Саари? — Замечательно, — Мур рассеянно махнул рукой. — Идемте. У меня есть прекрасная коробка печенья. Мне ее отослали клиенты. Дэниел, вы не поможете с чаем? Чарли нахмурился. Мур в самом деле выглядел неважно: он побледнел, отчего его смуглая кожа приобрела легкую, едва уловимую зеленцу, движения стали вялыми, неуклюжими, и весь он казался до крайности сонливым. Не знакомый с ним человек решил бы, что Мур пьян или пребывает в опиумном блаженстве. Похоже, он не просто переутомился за работой; внезапное похолодание могло принести ему неожиданную и коварную простуду. — Ему нужен чай погорячее и плед, — сказал Чарли. — Если он свалится с инфлюэнцей, будет очень некстати. На журнальном столике в гостиной действительно обнаружилась внушительная коробка, полная печений «Мадлен». При одном только взгляде на них Чарли судорожно сглотнул, вспоминая недавний розыгрыш Йена, и решил для себя, что за беседой обойдется лишь чаем. Эяль же взглянул на печенье с нескрываемым оживлением. Мура, впрочем, оно не интересовало — он опустился в ближайшее к огню кресло, ссутулился, сложил руки на коленях и будто бы собирался задремать. — Джордж? — позвал его Чарли, присев напротив. — Может быть, мы перенесем встречу на завтра? А сегодня вы выпьете горячего чаю, закажете у брауни куриного бульона и пораньше отойдете ко сну. — Что? — встрепенулся тот, осоловело моргая. — Нет, что вы, Шарль, я в порядке. Вы можете говорить. — И все же ваше состояние меня беспокоит, — покачал головой Чарли. — Вы позволите проверить, нет ли у вас жара? — Я здоров, — упрямо повторил Мур. — Излагайте. И берите печенье, — он указал на коробку, которая теперь, к удивлению Чарли, опустела на добрую четверть. Он оглянулся на Эяля — тот не сдвинулся со своего места с краю дивана и глядел в ответ совершенно невинно. Чарли покачал головой и все же потянулся ладонью к его лбу. Мур недоуменно нахмурился; секунду спустя оба они вздрогнули, когда из передней раздался стук в дверь, до крайности громкий и настойчивый. — Мы ждем кого-то еще? — приподнял брови Чарли. Он взглянул на Мура, который лишь пожал плечами, затем на Эяля. — Наш гость все еще отсыпается и не будет сегодня беседовать, — отрезал тот. В его ладони оказалось еще одно печенье. — В таком случае, это непрошеные клиенты, — заключил Чарли. — Что же, им сперва придется пройти через Дэнни. В передней в самом деле раздался шорох крыльев и послышалось недовольное ворчание. За ним последовал резкий ответ незнакомым женским голосом, вновь шелест перьев и удивленный, явно непристойного содержания вскрик. Еще через секунду на пороге гостиной появилась посетительница. Чарли узнал ее сразу, пусть и не видел никогда прежде. Он много раз слышал о ней — и о ее росте, которым она, как оказалось, немного превосходила и его самого, и близнецов, и Мура, и о завитых волосах цвета отбеленного льна, и о суровом прекрасном лице, достойном валькирии, и о пронизывающем взгляде голубых глаз. Мисс Эдит Ландер, давняя безответная любовь Мура, явилась собственной персоной; не задерживаясь в дверях, она стремительным широким шагом прошла в гостиную и остановилась возле дивана. Чарли поспешно поднялся на ноги — не только из соображений этикета, но и машинально, словно рекрут под взглядом сержанта. Мур последовал его примеру, но гораздо медленнее, и встал, держась за спинку кресла и переминаясь с копыта на копыто. — Мисс Дита, — очарованно выдохнул он. — Вы прекрасны. Этот мундир так идет к вашим глазам… Мисс Ландер бестрепетно одернула жакет, который стоячим воротничком и двумя рядами пуговиц действительно напоминал военную форму, и переложила из руки в руку полированную трость. — Господин Мур, — отчеканила она, не изменившись в лице. — Я к вам по делу. Я хочу вас нанять. — Что? — переспросил тот, наклонив голову. Чарли взглянул на него: — В таком случае мы с господином Саари откланяемся. Не будем мешать вашему тет-а-тет. — Сядьте, — велела мисс Ландер таким холодным и повелительным тоном, что колени Чарли подогнулись сами собой, а плечи расправились. Замер и Мур на своем месте, и Дэнни, нахохленный и негодующий, в дверях. — Мне нужен один короткий ответ. — А… Излагайте, — чуть тише ответил Мур, не сводя с нее очарованного взгляда помутневших глаз. — Вы должны жениться на мне, — все таким же ровным и холодным голосом отрезала она. — Завтра вы придете к отцу и попросите моей руки. Он не откажет. Мы обвенчаемся как можно скорее. Вы продолжите работать как прежде и не будете запрещать мне распоряжаться доходами, когда я также подыщу себе службу. Вы не будете докучать мне с рождением детей и домохозяйством, я не буду докучать вам своей компанией. За мной дают пятнадцать тысяч приданого, они станут вам гонораром. Чарли опешил, подавившись воздухом; Эяль, даже не обернувшись, невозмутимо жевал печенье. Мур же, недоуменно моргнув, вдруг совершенно безмолвно осел на пол подле своего кресла. — Пф-ф, — фыркнул у дверей Дэнни, не пытаясь приблизиться к мисс Ландер даже на шаг. — Какие у вас в Англии слабые козлоногие. Падают в обморок от переизбытка чувств… Не то что наши бараны. Чарли едва его слушал. Он одновременно с мисс Ландер приблизился к Муру и склонился над ним. — Дэнни, срочно ищите экипаж до госпиталя. Это не просто обморок, — сказал он, глядя, как на мелко дрожащих губах Мура выступает пена.