Сосед-некромант

Чарли — Друг мой, я могу чем-то помочь тебе? — позвал Чарли, и из-за севшего голоса вопрос вышел особенно жалобным. Из-за двери ванной раздался пугающий утробный звук, а через секунду за ним последовал голос Йена, мрачный и даже замогильный: — Ты можешь попробовать не мешать мне, Чарльз. Мой организм прекрасно справляется с рвотой сам. Как ты вообще представляешь себе… — Его речь оборвал еще один шумный приступ. — Я могу отыскать для тебя порошок от расстройства в желудке, — предложил он, окончательно сползая на пол вместе с одеялом. — Не трать на меня то, что я все равно исторгну, — сдавленно донеслось из-за двери. — Лучше позволь мне минуту уединения и поищи какой-нибудь сухарь. Нужно перебить вкус. Посидев еще немного на полу, Чарли поднялся и растерянно побрел к кухонному уголку искать сухари. В груди его все еще клокотало беспокойство за друга; тот всегда отличался редкого здоровья желудком и не страдал тошнотой ни после своих специфических обедов, ни после возлияний. Йен мог бодриться сколь угодно долго; опасений, что прикосновение к проклятому ожерелью запустило в его теле какой-то долгоиграющий вредный процесс, это не умаляло. Тот выполз в гостиную долгий десяток минут спустя, заметно осунувшийся и серый, будто засохшее ржаное тесто. Не говоря ни слова, он выхватил у Чарли из рук мешочек с сухарями, вытащил сразу два и сунул в рот. — Это был прекрасный пирог с почками, — невнятно пробурчал он, ожесточенно жуя. — Их владелец всю жизнь соблюдал аскезу и сохранил их в первозданном состоянии. Жаль, что они окончат свой путь не в моем желудке, а в выгребной яме, но второй раз я не стал бы помещать их в себя. — Он прижал свободную руку к животу и поморщился. — Согласен, это не лучшая идея, — передернулся Чарли. — Теперь тебе не стоит есть даже печень. Только разваренная овсянка, пока не прекратится резь в желудке. Йен взглянул на него с оскорбленным до глубины души видом, мстительно прижал мешок с сухарями к груди и отошел к облюбованному креслу. — Признайся, ты счастлив, — капризно протянул он. — Матушка отвлечется на мою немощь и забудет о тебе и… Твоих сложных матримониальных планах. — Я, в первую очередь, ужасно беспокоюсь, — просвистел Чарли и, нацедив себе еще чашку травяного отвара, также вернулся в кресло. — За прошедшие два дня едва не отдали богу душу двое моих друзей, а теперь туда же устремился ты. — Это все потому, что история повторяется дважды, в виде трагедии и фарса, — процитировал Йен, вытянув ноги и икнув. — Но для тебя она устроила еще одну итерацию, чтобы держать в здоровом тонусе. Какое-то время он помолчал, жуя сухарь; Чарли растерянно заглянул в камин, и притихший было Равид коротко успокаивающе прогудел. — Меж тем я принял решение, — продолжил неожиданно Йен, — что забирать у тебя эту… вещицу, так скажем, я не буду. Конечно, я могу украсть у тебя каминные щипцы, но что-то подсказывает мне, что люди не поймут, если я появлюсь в городе с ожерельем и щипцами наперевес, на меня будут косо смотреть. А я и так имею одиозную репутацию в свете, сам понимаешь. — Ты прав, — медленно кивнул Чарли. — Я и так опасаюсь, что ты заболеешь надолго. — Чушь, — фыркнул тот. — Ожерелье влияло на меня, лишь пока я держался за него. — Но я не представляю, как глубоко оно подействовало! — от волнения у Чарли на полмгновения даже прорезался голос, за что он и поплатился новым приступом кашля. — Всякий раз оно дает новый эффект. У Равида треснул сосуд, Эяля оно развоплотило, мне обожгло руку, у тебя… — Он махнул рукой, не договорив, и Йен брезгливо кивнул. — И что самое неприятное, поисковый контур его не видит, просто не зажигается вокруг него! — В самом деле? — В глазах Йена зажегся слабый интерес. — Не будешь так любезен продемонстрировать? Еще раз вставать из кресла совсем не хотелось, и несколько секунд Чарли медлил; но взгляд Йена становился все мрачнее и требовательнее, и он со вздохом поднялся и, пройдя к столу, начертал в воздухе над так и не закрытым ящиком стола сдвоенный треугольник Джона Дастина. Даже искры не загорелось вокруг — как и в прошлый раз. — Ты уверен, что рисуешь то, что надо? — скептически протянул за его плечом Йен. Закатив глаза, Чарли выпустил из ладони светляка и начертил символы уже над ним; контур зажегся белым в то же мгновение, и Йен озадаченно крякнул. — Кажется, я уже видел что-то подобное, — протянул он. — Дай мне своего светляка. Чарли махнул рукой, развеивая контур, и отправил огонек к Йену. Тот поймал его в ладони и вдруг отшвырнул от себя прямо в ящик стола, к ожерелью. Чарли не успел даже испугаться за деревянные ручки лежащих там инструментов — едва соприкоснувшись с одним из инкрустированных медальонов, светляк потускнел и угас. — Это… — выдохнул он. — Поглотитель? — Или, может быть, накопитель, — повел плечом Йен. — Одно и то же по сути. Сделан грубо, топорно. У дядюшки, сам понимаешь, полно амулетов, которые аккумулируют магию, но ни один из них еще никому не навредил. — Но почему он вредит? — Чарли сотворил еще один огонек и его тоже отправил к ожерелью — с тем же результатом. — Если он должен просто впитывать чары, то… Он замолк и замер, когда в голове мелькнула едва уловимая, смутная и пока неоформленная мысль. — То — что? — Йен требовательно заглянул ему в лицо, ожидая продолжения. — То именно это ожерелье и делает! — обрадованный догадкой, выдохнул Чарли. — Эяль поддерживает свою телесность магически, и когда он касался ожерелья, то оно выкачивало магию, и его развоплощало. Равид… Его сосуд тоже все эти годы сохранялся за счет магии, а без нее стал обычной глиной и треснул! А я… я существо с магической аурой! Я потрогал поглотитель, тот вытянул часть моей ауры, и кожа в этом месте высохла и омертвела! А ты, друг мой… — Не ел ничего колдовского, если хочешь знать, — поморщился Йен. — Да, но ты тоже наполовину нечисть! И именно эта твоя нечеловеческая, магическая половина питается мертвечиной, у нее иммунитет к трупным ядам. Ожерелье на секунду отняло его, и твою человеческую половину вырвало! — Бесподобно, — Йен демонстративно неторопливо поаплодировал. — И ничем не доказуемо, кроме пары опытов, но я склонен тебе верить. Я не понимаю одного: кому и зачем могла пригодиться такая грубая поделка? — Смею предположить, что любому человеку, который не владеет магией и недолюбливает нелюдей… — Окрыленный идеей, Чарли заторопился к саквояжу, где хранил собственные неудачные эксперименты с чарами. — Скажем, кто-то с предрассудками задумал жениться на чистокровной человеческой девушке. Заказал у колдуна амулет, который покажет, нет ли в ее роду упырей, водяных, фэйри… Если нет, то девушке ничего не грозит, когда она наденет ожерелье. — Глупости, — Йен приблизился и также с интересом заглянул в саквояж. — Боже, ты до сих пор хранишь свой мраморный пирог… Зачем гипотетическому жениху вредить невестам? Амулет мог бы нагреваться, когда почует нечеловеческую ауру, или менять цвет… — Потому что это проще? — Чарли вернулся к столу вместе с окаменелым пирогом и положил его поверх ожерелья. — Зачем настраивать амулет на магические ауры десятков разных существ, если можно просто заставить его поглощать любую магию? Любую… — Чарли пораженно выдохнул. Пока он выдавливал из себя слово за словом, кусок мрамора в ящике его стола медленно, но неуклонно темнел, возвращаясь к первоначальному своему состоянию — рыбному пирогу. Несколько мгновений он казался совсем свежим и вкусным на вид, но, стоило только чарам сохранности исчезнуть целиком, начал стремительно сохнуть, прорастать плесенью и рассыпаться на части. — Любую, — изменившимся голосом подтвердил Йен и, зажав рот, вновь с нечеловеческой скоростью бросился в ванную комнату. Чарли дернул носом, раздумывая, как избавиться от останков пирога, не прикасаясь к оным. Сбросить их во отхожее место, пока ванную занимал Йен, он не мог, а отправить в камин к Равиду не осмелился бы. Впрочем, сжечь их можно было и на огне внутри кухонной плиты; однако, едва Чарли поднял пирог в воздух, чтобы отлевитировать, как тот исчез, а подле стола материализовался недовольный Эяль. — Неужто ты так скучаешь по трупам со службы? — проворчал он и, схватив Чарли за плечо, повел обратно к креслу у камина. — Не успел я отлучиться, как ты уже пытаешься превратить в могильник этот дом. Я избавлюсь от сгнившей снеди, но ответь мне немедленно, что испустило дух у тебя в купальне? — Мое чувство собственного достоинства, — трагически вскинув брови, ответил из коридора Йен. Сам он появился секунду спустя, и от Чарли не укрылось, что Эяль тотчас же едва заметно подозрительно прищурился. — Мисс Саари… Рад, что застал вас. Я желаю пригласить вас вместе с Чарльзом на поминальный прием после погребения баронета Уимборна. Он состоится послезавтра, и я лично заеду за вами. Только прошу вас, считайте, почти умоляю и мысленно падаю на колени: оденьтесь мужчиной. Можете даже вновь перекинуться в обличье своего брата, если уж он сам не сможет почтить нас визитом. Я надеюсь, он хотя бы жив? Равид в камине затрещал и зашипел, будто ему подкинули сырых поленьев, и в этом многозвучии Чарли послышался смех. — Он жив и тебе также желает здравствовать, — перевел Эяль, не сводя с Йена внимательного взгляда. Тот заглянул в огонь, подумал несколько долгих секунд, а затем лицо его вытянулось. — Я надеюсь, вы не желаете сказать, что засунули любимого ювелира моей матушки в камин, — вздохнул он. — Хотя я не сомневаюсь в ваших талантах. Надеюсь, вы сможете побыстрее собрать его обратно в человека. — Сделаем все возможное, — просипел Чарли, приподнявшись, и Эяль толкнул его обратно в кресло. — В таком случае я заберу вас отсюда послезавтра, — Йен, немного пошатываясь, прошел к выходу в переднюю. — А сейчас разрешите откланяться, пока я не столкнулся случайно еще с чем-нибудь тошнотворным и не исторг собственный желудок. Эяль проводил его долгим взглядом, а как только скрипнула, закрываясь, входная дверь, бесцеремонно залез к Чарли на колени и прижался всем телом, не давая даже пошевелиться. — Вижу, одними словами заставить тебя оставаться на месте я не могу, — пробормотал он, поерзав на месте. — Придется держать тебя, и даже не думай вырываться, я сильнее тебя во много раз. — Я и не думал, драгоценный мой, — выдохнул в ответ Чарли и, одной рукой обняв его за талию, второй накинул на него край одеяла. — Вы виделись с Генри? Он тоже хотел побеседовать с Саем, осмотреть его… — Да, — не дав договорить, ответил Эяль. — Твой кровопийца явился в сокровищницу, убеждал меня, что не властен над существами, в чьих жилах нет ни капли человеческой крови. Обещал, что не навредит ни мне, ни Саю. Я не нашел в его словах лжи и позволил им поговорить. После они уехали вместе. Я взял с кровопийцы клятву, что он не причинит вреда и будет беречь Сая до того дня, когда он нам понадобится. — Я и без клятвы уверен, что Генри не желает ничего, кроме блага, — ответил Чарли. — А что же Сай? Он не пытался рычать на него, как на Йена? — Кровопийца умеет утешить словом, — усмехнулся негромко Эяль. — И от него не пахло, как от преступного некроманта, что держал Сая в плену и мучил. — Даст бог, они найдут общий язык, — улыбнулся Чарли, но через мгновение замер, судорожно вдохнув: — Что вы сказали?.. — Я сказал, что от твоего гуля пахнет, как от того злодея, что мучил Сая, — недовольный, что вынужден повторять, сказал тот. — Он сказал, что запах не в точности тот же, но очень похож. Неужто гуль еще и оборотень по крови? — Нет, — Чарли покачал головой, чувствуя, как медленно холодеет внутри. — Но таковым может быть его секретарь Джонатан… Я убежден, что это какая-то ошибка. Сай и меня испугался оттого, что я некромант и водяной по крови, но я жизнью своей готов поклясться, что непричастен. Возможно, у него от голода и болезней сбилось чутье. Йен никогда не проявлял склонности к некромантии и не жаждал оживлять трупы. Он владеет похоронным бюро, ему платят за то, чтобы он хоронил мертвецов, а не оживлял! — Он не заметил, как заговорил все громче, и под конец горло вновь болезненно сжалось. — Я верю чутью оборотня больше, чем домыслам друга, — серьезно ответил Эяль. — Нет таких гулей, что не стремились бы ко злу. — Вы говорили такое и о некромантах, — прошелестел Чарли. — Ты исключение, и я лично буду следить за тем, чтобы ты не склонился к иному, — отрезал тот. — А о твоем гуле я знаю лишь то, что он хранит мертвецов в подвале, а в доме собирает существ разных видов. Кто знает, может, их кровь он собирался пустить на ритуалы, а дружбу с тобой водит, чтобы и тебя вовлечь в свои злодеяния. — Но Йен — слабый маг, — возразил Чарли. — Он владеет мелкими бытовыми чарами, не более. — А портал на заднем дворе, откуда льется вода? — Он нанял колдуна… — начал было Чарли, но Эяль вновь перебил его: — Это он так сказал тебе! Кто проверит, не врет ли он? — Но… Дауд, — Чарли, хмурясь, вспомнил о последнем аргументе. — Йен сказал, что у него дома теперь живет еще и кентавр. Значит, Нейт привел Дауда. А разве тот пошел бы по доброй воле к тому, кто работал с Уимборном? — По доброй воле — нет, — кивнул Эяль. — Но под чарами... Чарли открыл рот и закрыл тотчас же. Он изо всех сил отказывался верить в любые аргументы, какими бы убедительными они ни казались. Более десяти лет он знал Йена и бессчетное множество раз бывал в его доме — и ни разу не замечал ничего подозрительного. Йен, существо диковинное, но рациональное до глубины души, никогда не брался за дело, если в нем не было практической пользы; для упырей, которые легко доживали, судя по Деллинджеру, до двухсот лет, искать средство для оживления было вряд ли выгодно. И все же какая-то малая часть разума, которая всегда заставляла сомневаться в увиденном и услышанном, не давала покоя; даже полностью уверенный в друге, теперь Чарли смутно подозревал, что все это время мог обманываться. — Что ты притих, некромант? — усмехнулся ему на ухо Эяль, прижавшись теснее. — Еще недавно ты сам готов был заподозрить всех и каждого из своего окружения, а теперь идешь на попятный? — Я не подозревал, — просипел Чарли, уткнувшись носом в его шею. — Я рассуждал, почему их можно заподозрить… Он замолчал, мучительно размышляя. — Постойте, мой прекрасный друг, Йен не подходит под то описание, что дал нам сам Уимборн! — выдохнул он долгую минуту спустя. — Он родился и вырос в Бирмингеме, ему перешло по наследству семейное дело и никогда не грозила ни нищета, ни безвестность. Ему не нужны были благотворители, даже от титула он хотел отказаться! Так что он явно не тот, кого мы ищем. Эяль приподнялся и долго смотрел ему в лицо изучающим взглядом. — Ты понемногу учишься, — сказал он наконец, и губы его растянулись в короткой довольной улыбке. — Допустим, гуль в самом деле безвинен, хоть безвинных среди гулей нет и не было во все века. Но быть может, преступник прячется в его свите? И вновь Чарли не нашелся с ответом. Он смежил веки, давая отдых глазам, и задумался. Он вспомнил о Нейтане. Тот не расставался с десятками защитных и скрывающих амулетов — но что за ауру на самом деле прятал под ними? Что именно вложил в него неизвестный черный маг, когда создавал химеру из морской русалки и человека — а человека ли? Мог ли прятаться за его обликом бесхитростного, открытого и простого юноши некто хитрый, коварный, себе на уме? Нет, решительно сказал он сам себе. Нейтан не подходил под описание точно так же, как и Йен — он рос в семье Рихтеров как приемный сын, не был обделен ни любовью, ни местом службы, ни содержанием. Баронет Уимборн ничем не мог облагодетельствовать его. В следующую же секунду на ум пришел Джонни. Он не выносил вида мертвечины, которую поедал Йен — но не могло ли это быть искусной игрой? Об оборотнической его крови Чарли знал доподлинно, а о том, откуда он появился в доме Рихтеров, не имел ни малейшего представления. Но можно было домыслить, что на должность секретаря в похоронном бюро вряд ли претендовал наследник обеспеченной знатной семьи. А молчаливость позволяла Джонни хранить секреты — и кто знал, сколько их было в его остриженной голове. — Не терзайся думами о том, что можно отложить, — негромко произнес Эяль, и Чарли приоткрыл глаза. — Лучше тебе еще поспать. Но если так неймется занять чем-то голову, поразмысли лучше о ритуале. Я отправлюсь побеседовать с ах шели, а ты останешься сидеть здесь, а не бродить по всему дому, некромант, ты понял меня? Когда я вернусь, порадую тебя угощением. Удовлетворившись коротким рассеянным кивком, Эяль снял перстень и надел его на палец Чарли; затем материализовал еще одну чашку отвара, а сам растаял. Без приятной тяжести на коленях Чарли ощутил себя одиноко, и настроение упало тотчас же. Он отставил отвар на каминную полку и вновь закрыл глаза, чтобы поразмыслить и сравнить то, что госпожа Траоре говорила о сосудах ифритов, с тем, что Чарли видел своими глазами в чужих воспоминаниях. Он поглубже вдохнул и выдохнул, сосредотачиваясь и настраиваясь, но — тщетно. Едва он погружался в нужное воспоминание, как перед мысленным взором вставало лицо колдуна, разом такое чужое и такое знакомое. Пусть разумом Чарли и понимал, что видит бессердечного и жестокого чернокнижника, который некогда поработил двух его возлюбленных джиннов, но, как бы ни старался, все равно видел в нем черты Равида, прекрасные и обожаемые. И в то же самое время лицо это, наделенное незнакомой и живой мимикой, несло на себе отпечаток томной развращенности и почти бессознательного кокетства — и потому пробуждало в сердце постыдную и неуместную тревогу. Во все времена человеческая плоть была слаба и подвержена искушениям; Чарли, хоть и звал себя водяным, анатомически от людей почти ничем не отличался и оттого подвергался соблазну с такой же, если не большей, легкостью. В голове его все еще хранились обрывки воспоминаний Эяля, добытые случайно, почти украденные. Он еще раз вдохнул, концентрируясь, и обратился к ним, вызвал в памяти, ища в них одно-единственное лицо. Сперва не выходило ничего. Эяль, преисполненный ненависти к бывшему хозяину, не то прятал мысли о нем глубже, чем прочие, не то вовсе старался его забыть; среди картин в своей голове Чарли удавалось вычленить лишь смутные, короткие обрывки, подобные плохо запомнившемуся сну. Они быстро сменяли друг друга и пропадали в водовороте других образов; требовалось немыслимое количество усилий, чтобы задержать их перед внутренним взором. Много минут спустя Чарли сумел наконец собраться с силами и ухватиться за одно из воспоминаний — короткое, но ослепительно яркое. Он увидел внушительного размера покои, освещенные десятками горящих свечей и колдовских огней; они отбрасывали трепещущие отблески на стены, выложенные диковинной многоцветной мозаикой, и узорчатый пол, отчасти скрытый пестрыми ткаными коврами. В середине покоев под полупрозрачным вуалевым балдахином стояла огромная, десяти или более футов в длину и ширину кровать, накрытая золотыми и пурпурными покрывалами и усыпанная подушками. Колдун сидел в самой ее середине, спиной ко входу, откуда смотрел на него Эяль — и Чарли теперь вместе с ним. Темные косы, небрежно рассыпанные по плечам, доходили до середины гладкой смуглой спины и, когда он шевелился, вились и изгибались подобно змеям. Кругом него полулежали не менее полудюжины девиц — от совсем белокожих, будто вовсе не знавших солнца, до темных, как шоколад. Кто-то из них был наряжен в муаровые шелковые юбки и газовые накидки; другие, полностью обнаженные, несли на себе лишь крупные ожерелья, тяжелые серьги и широкие браслеты на руках и ногах. Чарли почему-то — верно, также из памяти Эяля — доподлинно знал, что все эти девицы вели свой род от джиннов, слабых и незнатных, тех, для кого служение даже сыну великого царя-колдуна было делом почетным и желанным. От множества самоцветов на влажных, похотливо извивающихся телах зарябило перед глазами, и Чарли тряхнул головой, выныривая из воспоминания. На сей раз он сосредоточился не на облике колдуна, а на обстановке его дворца. Он представил еще раз разноцветные стены, щедро украшенные золотом и бирюзой, полы из песчаниковых плит, газовые занавески, высокие колонны и арки — и сам того не заметил, как провалился в новую картину. Теперь он был в саду, полном тонких, изящных плодовых деревьев, близ фонтана, где струи воды били из раскрытых чаш незнакомых цветов. На земле кругом него, вымощенной большими каменными плитами, также лежали покрывала и подушки; там и здесь стояли серебряные глубокие блюда с виноградом, инжиром, апельсинами и другими, неизвестными ему фруктами. Позади — Чарли знал — остался выход с террасы, золоченые узорчатые ворота; далеко впереди, в ветвях деревьев, щебетали невидимые птицы. И повсюду вокруг располагались — прогуливались, восседали на подушках или бортах фонтана, дремали и беседовали — девицы всевозможного вида, коим не было числа. Чарли разглядел кентавриду с пятнистым, как у олененка, крупом и тонкими ногами на золоченых копытцах, а рядом с нею — самку хумаюна, светловолосую и с белоснежным оперением на крыльях и лапах. Поодаль девица-сирин любезничала с другой полуптицей, бескрылой, но с удивительно длинными сильными лапами. Из фонтана выглядывала русалка, вся покрытая изумрудной чешуей — и ни Чарли, ни сам Эяль не знали, были ли у той русалки ноги или же хвост. В тени одного из деревьев сидела дева бледная и печальная, чем-то отдаленно похожая на Йена — то ли она тоже была упырицей, то ли принадлежала к иному виду, от которого упыри произошли. С нижней толстой ветви дерева свешивалась нагиня, бесстыдно обнаженная выше пояса, с толстым, блестящим обсидиановым хвостом, который плотно обнимал дерево. Поблизости фэйри с диковинными резными крыльями сновали вокруг миниатюрной девицы-сфинкса, и грелись на солнце другие девы, не отличимые внешне от людей, но ни одна из них, понимал Чарли, не была человеком. Он смотрел, боясь дышать, и любовался каждой из них. Этот гарем, подумал он с усмешкой, более напоминал диковинный зверинец, где обитали женщины всех многочисленных видов разумных существ, что населяли землю. Вот где с огромной радостью Йен развернул бы свои исследования; эта мысль так развеселила Чарли, что от смеха он тотчас же вывалился в реальность своей гостиной. Окрыленный успехом, он вновь углубился в воспоминания, ища в них колдуна и — он даже себе боялся в этом признаться — Равида рядом с ним. Вместо этого, однако, перед глазами всплыли новые покои того же дворца, небольшие и затемненные. Ложе, которое запечатлел в воспоминании Эяль, было гораздо меньше постели колдуна и возвышалось над полом едва ли на фут, и рядом с ним, на низком столике с резными ножками, стояли чаши с вином и блюдо со сладостями. На золотых простынях разметался незнакомый мужчина, кудрявый, с густой темной бородой; его лицо, искаженное от блаженства, несло на себе следы крайней усталости и болезненного истощения, а кожа нездорово, в желтизну побледнела. Эяль смотрел на мужчину чуть сверху, а из дальнего угла с широкой тахты наблюдал за ними обоими колдун, внимательный, серьезный и явно довольный. Не оставалось сомнений, что именно происходило на ложе еще совсем недавно и кто отдал приказ; от этих мыслей у Чарли что-то неприятно заворочалось под диафрагмой. Так вот, значит, как на самом деле выглядела жертва суккуба, подумал он, когда очередное воспоминание рассеялось перед глазами. Мужчина, с которым по велению хозяина возлег Эяль, будто был истощен долгой болезнью, разъедавшей его изнутри, и жить ему оставалось считанные месяцы, если не недели. Лишь теперь Чарли осознал в полной мере, как осторожно и бережно Эяль обращался с ним самим, и сердце сжалось от благодарности и нежности. В еще одно воспоминание он долго не решался заглядывать — всякий раз, стоило лишь вызвать его перед глазами, как щеки от смущения вспыхивали, а в паху непристойно тяжелело. Он с радостью подглядел бы, как в замочную скважину, но воспоминания Эяля не оставляли и шанса. В этом воспоминании Эяль медленно шествовал по гигантской зале, освещенной многосвечовыми светильниками, со стенами, расписанными диковинными цветами и лозами. Здесь пахло вином, и фруктами, и многочасовой непрекращающейся оргией. Чарли смутно узнавал гаремных девиц, которых уже видел ранее. Теперь они возлежали в обществе незнакомых мужчин и женщин на коврах и покрывалах, брошенных прямо на пол или низкие кушетки. Кто-то дремал, утомленный любовными играми, кто-то все еще сплетался в объятиях; Эяль шествовал меж ними, едва обращая внимание. Он обошел зал по кругу, и Чарли ясно понимал, зачем: здешний воздух, густо напитанный похотью и вожделением, был для суккуба слаще меда и сытнее любой пищи. Колдун полулежал в центре залы на широкой тахте; рядом с ним дремали сплетенные в тесном объятии смуглокожие юноша и девушка, и он едва уделял им внимание. Довольный и гордый, он хозяйским взглядом окидывал залу, то и дело останавливаясь на Эяле. Чарли не знал, что ощущал тот от каждого взгляда, но по его собственной коже всякий раз бежали мурашки, а в груди собиралось смутное томление. Он смотрел на колдуна, обнаженного, едва прикрытого тонкой полупрозрачной накидкой, и не мог отвести взгляда от такой знакомой золотистой кожи, от гладких рук и груди, от блестящих черных глаз, прикрытых по-девичьи длинными ресницами, и от изогнутых в легкой улыбке губ. Чарли никогда не видел такого же развратного, довольного выражения на лице Равида, но не мог избавиться от мысли, как удивительно шло это выражение колдуну. Им, против всякого здравого смысла, хотелось любоваться; к нему хотелось приблизиться и коснуться. Чтобы отвлечься от неуместных стремлений, он очнулся от воспоминания и отыскал новое. Оно отчего-то показалось мутным и сбивчивым, словно Эяля в тот миг душили чувства, мешали мыслить и видеть ясно. Чарли с некоторым трудом узнал неровные стены из песчаника с прячущимися в трещинах огнями — в точно такой же пещере появился на свет сосуд Равида. Но теперь вокруг возвышались сундуки с золотом, горы книг и свитков — верно, это и была сокровищница, в которой тот обитал. Сам он также был здесь, в воспоминании, и при виде него сердце Чарли пропустило удар: он, разгневанный и взволнованный, пятился к стене, метя по полу длинными бирюзово-золотыми юбками, и взмахами обеих рук поднимал в воздух и метал вперед книги, кубки, подносы и зеркала. Его тяжелые золотые серьги звенели, а левая рука, до запястья закрытая широким рукавом, заметно дрожала. Колдун надвигался на него, усмехаясь, и такими же взмахами рук без особых усилий останавливал и укладывал на места все то, что швырял в него Равид; лицо его оставалось все таким же расслабленным и довольным. Чарли отчаянно желал узнать, что же случилось в тот раз в сокровищнице, отчего Эяль лишь смотрел со стороны, не шел на помощь брату — но воспоминание растворилось, разбежалось разноцветными кругами, словно нефть по воде, и Чарли буквально нырнул в другую картину, от которой перехватило дыхание. На этот раз он оказался в просторной, царских размеров купальне. Стены и пол ее украшали бесчисленные цветы, выложенные из бирюзовой, изумрудной и золотой мозаики, а потолок подпирала дюжина глянцевитых каменных колонн с золочеными капителями, которые окружали широкий бассейн. На гладких бортах его лежали наготове мягкие ткани, стояли узорчатые кувшины с маслами и чаши с притираниями. Воздух, напоенный запахами благовоний, был жарок и влажен, а от воды поднимался пар. Эяль, чьими глазами Чарли смотрел на них, полулежал поодаль на широкой деревянной скамье, от которой до бассейна оставалось несколько шагов. Он ждал — и ждал колдуна, который как раз неспешно выходил из бассейна. Сердце Чарли затрепетало. Он жадно разглядывал высокую стройную фигуру, чуть крепче, чем у Равида, но такую же ладную, с золотистой гладкой кожей, влажной после купания. Колдун не шел — шествовал, ступал вальяжно и мягко, и каждый его шаг, каждое движение рук и плеч было в то же время точно выверенным; так мог двигаться лишь человек, который хорошо знал свое тело, безгранично любил его и понимал, каким видят его другие. И в этом бесстыдном любовании собой было столько неприкрытого эроса, что равнодушно смотреть на него было попросту невозможно. Эяль поднялся на ноги, когда колдун подошел совсем близко к скамье; теперь Чарли мог разглядеть его еще лучше, различить каждый волосок в ухоженной черной бородке, каждую ресницу. Он отчаянно краснел, смутно осознавая разумом глубину своего падения, но не мог противиться соблазну. Он любовался темными ухоженными косами, которые Эяль, распустив из высокого свободного узла, принялся умащивать незнакомым ароматным маслом; любовался тонкими влажными завитками волос, прилипшими к вискам и высокой шее. Он не должен был смотреть с таким обожанием на жестокого и коварного чернокнижника, но не мог оторваться. Меж тем колдун из воспоминаний лег спиной на скамью, отбросив назад косы, и Эяль, вылив на ладонь другого масла, ароматного и густого, прикоснулся к плечам, повел обеими руками ниже, к груди — а Чарли растерял остатки самообладания. Его ладони фантомно зазудели от желания касаться так же, гладить и растирать осторожно, грея драгоценное масло ладонями и лаская. Он видел, как довольно щурился колдун, как выдыхал приоткрытыми губами, когда Эяль нажимал на мышцы, массируя, или, наоборот, скользил по коже самыми кончиками пальцев — и невыносимо жалел, что может лишь наблюдать, но не участвовать. Чарли видел, как постепенно и неуклонно пробуждается желание колдуна, как напрягается живот и крепнет мужское естество — и с ужасом и стыдным удовольствием понимал, что и сам преисполнен желанием от одних только картин перед глазами, таких невинных и развратных одновременно. Он едва не застонал сам, когда ладонь Эяля скользнула по бедру колдуна вниз и вверх, приблизилась к самому нежному — и Чарли вылетел из воспоминания, открыв глаза, часто моргая и задыхаясь. Эяль, настоящий, живой, во плоти и золоте, стоял перед ним, сложив руки на груди, и смотрел внимательным, пронзительным взглядом. Чарли обмер, едва дыша, застигнутый врасплох и все же по-прежнему возбужденный. Он не видел ни тени улыбки на лице Эяля; в голове его промелькнула и пропала гадкая короткая радость, что тот мог сейчас читать лишь эмоции, но не мысли. Ни о чем более Чарли подумать не успел: через пару мгновений он уже лежал, распластанный, на ковре перед камином, а Эяль все так же молча расстегивал пуговицы его рубашки и притирался пахом меж разведенных бедер. Прежде он почти никогда не нападал с любовными ласками вот так — быстро, до безумия властно и собственнически; в голове Чарли помутилось, и эта перемена в настроении, помноженная на подсмотренные воспоминания, пустила сердце вскачь и быстрее погнала кровь по жилам. Он желал близости удивительно сильно, несмотря на простуду и слабость, и едва удерживал безголосые сиплые стоны, когда Эяль стискивал пальцами его бедра, наваливался сверху и прижимался, не давая двинуться и вдохнуть. Жажда и вожделение внутри лишь усиливались с каждым мощным движением бедер Эяля, с каждым соприкосновением тел. Не в силах совладать с собой, Чарли то цеплялся пальцами за короткий жесткий ворс ковра, то обнимал своего прекрасного суккуба за плечи и гладил по напряженной спине. Ему было жарко, воздуха не хватало — но удовольствие уже рождалось где-то в животе, чтобы совсем скоро охватить все тело и толкнуть его за край. Чарли не сразу осознал, что в один момент спина под его руками неуловимо переменилась, стала чуть шире и жестче, а руки, что держали его за бедро и талию, сжались гораздо сильнее. Он охнул, распахнул инстинктивно глаза и обмер, застигнутый врасплох: над ним возвышался тот, кем Чарли совсем недавно любовался в чужих воспоминаниях. Он был точно таким же, каким представал в памяти Эяля, от холеных темных кос и гладкой короткой бородки до живых черных глаз и хитрой усмешки на губах. Лишь отдаленной, крохотной частью сознания Чарли понимал, что это — морок, новое обличье Эяля; но тело его, предательское, слабое, взбудораженное картинами из прошлого, отозвалось на эту маску с неожиданной страстью. Одного лишь хищного взгляда хватило ему, чтобы под кожей пробежал жидкий огонь, а все тело напряглось в предвкушении скорого экстаза. Даже когда колдун скользнул рукой от его талии к плечу и сжал его как в тисках, а бедрами качнул особенно сильно, проникая глубоко, Чарли почти не ощутил боли — лишь стыдное, запредельное удовольствие. Что-то светлое мелькнуло вдруг сбоку от них; моргнув, Чарли обратил туда помутневший от страсти взгляд, и с некоторым усилием разглядел странное существо, подобных которому никогда не видел. Оно, высокое, голубоватое и полупрозрачное, облаченное в развевающиеся белые одежды, парило в футе над полом; длинные волосы существа напоминали разом грозовое облако и полосу тумана, а на бесстрастном лице невозможно было прочесть ни возраста, ни пола, ни чего-либо еще. Существо наблюдало — и от его взгляда становилось не по себе. Вздрогнув, Чарли вновь перевел взгляд на колдуна, но едва узнал его. Пропали вдруг косы-жгуты, сменившись короткими, в половину дюйма кудрями, черными на макушке и седыми с висков; поседела и борода, стала жестче на вид и растрепалась. На знакомом лице проступили морщины, неизбежные после такой живой мимики, а под глазами залегли темные круги. Это был все тот же колдун, но лишь неуловимая тень прежней изысканной экзотической красоты осталась теперь на его лице; глаза же, все такие же черные и хищные, смотрели теперь не просто властно, но так, как жестокий хозяин смотрит на бессловесную вещь. В груди Чарли все еще тлело вожделение, не угасшее даже сейчас — и растеряв в красоте и молодости, колдун все еще привлекал. Но тот вдруг мучительно крепко сжал одной рукой его ногу, надавил, сгибая пополам, и навалился вдвое сильнее прежнего, двигаясь резко, почти болезненно — так, как никогда, ни разу не брал его Эяль. Зародившееся было удовольствие угасло, уступая недоумению и недовольству, и Чарли дернулся, пытаясь выбраться из-под него. Он заметил вдруг, что существо, что наблюдало за ними, переместилось в ближайший угол, к проходу в спальную комнату, и глядело все более напряженно и мрачно, — и вдруг понял, кого видит перед собой. — Эяли! — безголосо позвал он, и тот сощурился, сложив на груди руки, но не отвел взгляда. Чарли вновь обмер и похолодел внутри: он не понимал, кто из Эялей был настоящим — тот, что в обличье колдуна терзал его здесь, на ковре, или тот, что наблюдал со стороны, вовсе сбросив человеческие обличья. Или оба они были Эялем — так же, как марид, эфемерное порождение воздуха, мог пребывать в один миг в разных углах комнаты… От нового болезненного движения Чарли охнул почти в голос, стиснул зубы, а на глазах его выступили слезы. Он вновь забился, пытаясь сбросить с себя колдуна, но тот вдруг опустил ладонь ему на горло и надавил, прижимая, лишая остатков воздуха. — Эяли… — просипел он из последних сил, видя, как темнеет перед глазами. — Не… не надо… Полупрозрачный Эяль, глядевший со стороны, не повел и бровью — равно как и второй, в обличье колдуна. Чарли дернулся в последний раз, совсем слабо, в голове его зашумело… В следующий миг из камина, через раскалившуюся докрасна решетку, вырвался огненный сполох, горячий и ослепительно яркий. Он дотянулся до колдуна и в полсекунды охватил его целиком; нечеловеческие, искаженные черты скрылись под языками пламени, и через секунду взорвались снопом колючих искр. Чарли распластался на полу, едва дыша и боясь пошевелиться. Мысли в голове метались и путались; он не понимал, что только что произошло — Равид спас его от гнева Эяля? Или разгневался сам, увидев ненавистного хозяина, пусть и иллюзорного, и оттого спалил? Едва удавалось уложить в голове, что в опасной близости от него только что полыхал нестерпимо жаркий огонь, но на теле не осталось ни отметины, ни ожога. А под напряженным, холодным и нечеловеческим взглядом Эяля, который так и не тронулся со своего места в углу, в груди разливался незнакомый леденящий страх. — Эяли? — едва шевеля губами, выдохнул Чарли, но тот вновь не ответил и даже не шевельнулся. Несколько мучительно долгих секунд спустя, однако, его лицо обрело знакомые черты, дымные волосы упали на плечи шелковой копной, а голубоватая, призрачная кожа вновь стала золотисто-смуглой. Но даже сейчас он всем своим обликом пугал — неподдельно и до глубины души. Чарли позабыл о физическом неудобстве, о ссадинах на спине и синяках на бедрах и руках — все это казалось пустячной мелочью перед лицом могущественного, опасного и решительно разгневанного марида. Полушутливое вредное ворчание и привычные подначки исчезли без следа — и сейчас Чарли впервые всерьез опасался за себя. — Я знаю, кого ты искал в моих воспоминаниях, — бесцветным, помертвевшим голосом произнес Эяль, делая шаг вперед. Он смотрел не моргая, и Чарли ощущал себя даже не обнаженным — освежеванным, с начисто содранной кожей, открытым и беззащитным со всеми своими стыдными и грязными мыслями. — Я не могу забрать их у тебя. Не могу стереть. Но я желаю показать тебе кое-что еще. — В его словах не было ни вопроса, ни просьбы впустить его — лишь приказ. Он сделал шаг вперед, затем еще один. Из камина навстречу ему потянулись длинные, полупрозрачные языки пламени, более похожие на щупальца или лианы; Равид не то пытался дотянуться до брата, успокоить, не то — Чарли пропустил вдох, осознав, — пытался не подпустить Эяля к нему. — Не тревожься, ах шели, — все так же равнодушно проговорил Эяль и протянул ладонь ему навстречу. Пламя обласкало ее, заплясало на кончиках пальцев, потянуло к себе — в сторону от Чарли. — Я не дам больше, чем он заслуживает. Огонь загудел тревожно и громко, но Эяль, коротко отмахнувшись, растаял и влился в легкие Чарли вместе с холодным, чистым, безвкусным воздухом. В голове привычно потяжелело, а мир перед глазами взорвался запахами, звуками и красками; через мгновение же Чарли окружила глухая непроглядная темнота — такая, что, даже вскрикнув, он не услышал собственного голоса. Когда перед глазами вновь прояснилось, он очутился в незнакомом доме — полутемном, с глинобитными толстыми стенами и маленькими оконцами. Поодаль от себя он увидел мать близнецов — в бело-сером, более скромном наряде, чем в другом воспоминании, осунувшуюся и заплаканную. Она казалась удивительно высокой теперь; лишь немного погодя Чарли осознал, что это он — вернее, Эяль — был сейчас мал ростом. Картинка перед глазами отчего-то мелькала и расплывалась; Чарли попытался было зажмуриться, сморгнуть странную пелену, но в следующий миг его затопило чужими эмоциями, такими яркими и сильными, что от них фантомно заболело в груди. Он почувствовал, как внутри все сжимается от животного, первобытного страха, как слезы сами собой выступают на глазах; он отчаянно пытался вывернуться из чужих рук, что держали его за плечи, и броситься обратно к маме. Горло саднило от крика, а в голове не осталось ни единой связной мысли. Эяль рвался к матери, плакал навзрыд от бессилия — он не мог развоплотиться и перелететь к ней, с ужасом понял Чарли. А затем он увидел Равида. Тот, мальчишка лет пяти или шести, невысокий, худенький и взлохмаченный, с таким же криком вырывался из рук незнакомого мужчины, охранника или стражника, молотил его кулачками, которые то и дело вспыхивали огнем — но тот будто не замечал этого и не чуял ни жара, ни боли. «Колдун знал, куда и за кем идет, — прошелестело где-то на границе сознания Чарли. — Он знал, что юные джинны не могут совладать со своим огнем, и потому взял с собой слугу-ифрита, которому нипочем было пламя». — Уйми слезы, глупая женщина, — раздался меж тем в воспоминании такой родной голос, исполненный равнодушного презрения. Чарли осознал неожиданно, что слышит все тот же незнакомый язык — но понимает его потому, что понимает и Эяль. — Не ты ли на коленях молила меня о помощи? Не ты ли просила защитить сыновей и клялась, что отдашь что угодно, лишь бы отцы не прознали о них? А теперь позабыла о своих обещаниях и не хочешь отдать то, что я пожелал взамен… Мать близнецов бросилась к колдуну, вцепилась в его руку, заглянула в глаза; она готова была, казалось, вновь упасть на колени, но тот, вырвав рукав богато расшитого халата из ее пальцев, оттолкнул ее прочь от себя; она упала на утоптанный твердый пол и какое-то время не шевелилась. — Я щедро одарил тебя тремя закатами, чтобы простилась с ними, — бросил колдун. — Но ты, я вижу, не оценила этот дар. От тебя ли ожидать разумных деяний, глупая распутница? Твои глаза не различили даже двух мужей, с которыми ты возлегла! Эяль, не слушая, вскричал еще громче и отчаяннее и, вырвавшись наконец из рук, державших его, подскочил к матери и обнял; Равид, вспыхнув огненным шаром, выскользнул из рук второго охранника и тоже появился близ матери. Они вцепились в ее плечи, крупно дрожа в унисон и давясь слезами, и даже двое взрослых мужчин долгое время не могли оттащить их. На плече отчаянно дернувшегося Эяля сомкнулась огромная рука, унизанная перстнями — каждый камень, каждый резной узор на них сочился незнакомыми чарами. Они не давали обернуться воздухом, понял с ужасом и Чарли — так же, как охранник-ифрит не давал воспламениться Равиду. — Ты должна целовать мои ноги и благодарить за то, что я милостиво согласился забрать и воспитать их, — продолжил меж тем колдун все так же брезгливо и надменно. — Кого бы ты взрастила из них, когда не в силах уследить даже за собственной честью? Нищих оборванцев? Рыночных воришек? Ты не обучила их послушанию и уважению, гляди, они кидаются на своего благодетеля… Равид, отчаянно вскрикнув, извернулся и укусил охранника за руку. Тот, размахнувшись, коротко и хлестко ударил его по лицу раскрытой ладонью, и маленькая кудрявая голова дернулась в сторону; мать вскрикнула, бросившись к Равиду, но еще один охранник вырос из-под земли за ее спиной и, схватив за локти, оттащил. — Не печалься, — снисходительно бросил колдун напоследок и поволок Эяля, упирающегося босыми пятками в пол, за собой к выходу. — Я воспитаю их, как подобает. Обучу всему, что нужно… Свет померк, и звуки затихли, словно картина перед глазами Чарли ушла глубоко под воду. «Ах шели сжег повозку, где нас везли, — глухо, чуть слышно добавил Эяль. — Но колдун наложил вокруг нее чары, сквозь которые не пробиться, и привез нас во дворец, как рыб в склянке». Миг — и перед глазами Чарли развернулась новая картина. Он узнал высокие потолки и диковинные мозаичные цветы на стенах — в этой зале он видел оргию с гаремными девицами и гостями колдуна. Теперь, однако, она пустовала, лишь в дальнем ее конце возвышалось на постаменте резное, богато украшенное кресло, похожее больше на трон, а в центре стоял крупный, пяти футов в ширину бронзовый жертвенник на трех ногах, объятый высоким, трепещущим полупрозрачным пламенем. Вокруг него — Чарли судорожно вдохнул, чувствуя, как болезненно тянет за грудиной — лежали обгорелые тела. Одно, два, три… Он насчитал добрую дюжину, крупных, принадлежавших дородным взрослым мужчинам, и невысоких, тонких — тел юношей, едва вошедших в пору зрелости. Почерневшие, обугленные почти до костей, согнутые в предсмертных судорогах, с распахнутыми ртами и скрюченными пальцами, они без слов говорили, что их жгли заживо. И даже без знания, которым обладал в воспоминаниях Эяль, было ясно, что погубило их. — Брат мой! — незнакомым, осипшим от неподдельного леденящего ужаса голосом выкрикнул Эяль и, растворившись в воздухе, вмиг очутился рядом с жертвенником, схватился дрожащими пальцами за край. — Братик!.. Его голос дрожал, и весь он содрогнулся от волнения и страха, и Чарли не мог даже вздохнуть — такой тяжестью ложились они на его собственную душу. — О возлюбленный брат мой… — прошелестел Равид, сорвался в сторону, прокатился сполохом по полу, и через мгновение воплотился и упал на колени — совсем юный, нескладный, с чертами своей матери и взъерошенными крупными кудрями ниже подбородка. Он глядел на тела и беспрерывно дрожал крупной дрожью, а по искаженному горем и страхом лицу катились без конца слезы. — Маленький братик, — Эяль бросился к брату, обхватил его руками за плечи, уткнул лбом себе в шею и коснулся губами виска. — Рубин моего сердца… — Я не хотел, не хотел, — зачастил, едва дыша, Равид и до боли вцепился пальцами в его бока. — Я не могу, сердце мое, я не хотел, но он повелел, и я не смог уйти, не смог остановиться, я убил их, всех до единого… Убил… Эяль прижимал его к себе еще крепче, ошеломленный, испуганный; он дрожал вместе с братом, плакал навзрыд вместе с ним. Чарли здесь, в настоящем, замер тоже; его глаза жгло. «В тот день колдун принимал послов из соседнего царства, — раздался в его голове отстраненный и тихий голос. — Они принесли весть, пожелание их правителя о мире. Колдун предпочел сжечь их всех. Так он развязал войну, которая подарила ему несметные богатства и унесла тысячи жизней. Ах шели… он был тогда совсем юн, не ведал границ своей силы и не мог сбросить хозяйское заклятье подчинения. Он убедил себя, что он чудовище, и вскоре вовсе перестал принимать человеческий облик». Чарли слушал, едва дыша, и в голове рождалась сама собой пугающая своей ясностью мысль: он понимал, что смерти невинных колдуну были важны не меньше, чем золото, что именно они даровали некроманту такую силу. Он не мог понять, чью паническую дрожь чувствовал теперь, Эяля из воспоминаний или собственную, по чьей спине бежал холод. А Эяль меж тем вдруг оглянулся обратно на дверь и увидел колдуна — неподвижного, с сощуренными глазами и полной бесконечного довольства улыбкой, — и тот, казалось, смотрел не на близнецов, а прямиком на Чарли. В ту же секунду картина рассеялась, взорвалась перед глазами калейдоскопным многоцветным стеклом и сложилась в другую — и Чарли узнал ее тотчас же. Они снова очутились в сокровищнице. Шипели, плюясь маслом, светильники, расставленные у стен, смятой тряпкой лежало поодаль такое знакомое зелено-золотое платье, и колдун прижимал к полу обнаженного, отчаянно вырывающегося, разгневанного и испуганного Равида. В секунду загорелись красным золотом путы на его левой руке, дернули к полу, и рука колдуна опустилась на высокую загорелую шею. Крохотным, гадким, похотливым уголком разума Чарли на миг подумал, что это даже красиво — два таких похожих тела сплетались на полу, жесткие косы путались с шелковыми смоляными прядями… Не он ли сам с трепетом и восторгом наблюдал, как ласкаются близнецы? Но эта мысль спустя мгновение исчезла из разума, смытая штормовой волной стыда, раскаяния и гнева, как только Чарли взглянул на помутневшие от ужаса глаза Равида, на приоткрытый в бессильном, беззвучном крике рот. Равид царапал ногтями пол, дергал стянутыми чародейской веревкой руками, рвался из-под колдуна со всем отчаянием, со всей силой — но тот лишь скалился самодовольно и жадно, наваливался сильнее, стискивал судорожно напряженное бедро и крепче сжимал шею. С каждым мгновением Чарли все сильнее мутило, но он не мог отвернуться или отвести взгляд. А Эяль кричал. Он вопил, срывая голос, и колотил что есть мочи кулаками о прозрачную стену, что отделяла его от брата и хозяина. Бился, пытаясь прорваться через преграду, и все его существо охватывала боль — не физическая, но такая мучительная, словно самую его душу жгли докрасна раскаленным железом. Чарли не понимал, сколько продлилось это невыносимое зрелище. Он смутно чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу и сердце бьется неровно, как сбегают по щекам слезы — и как Эяль, исполненный ярости, кидается на стекло, раз и еще раз, чтобы разбить, выбраться, разорвать на клочья гнусное чудовище в облике человека и разметать по стенам. А колдун поднялся на ноги как ни в чем не бывало, подхватил с пола халат и с равнодушным взглядом устремился к выходу. Стоило тяжелым дверям сомкнуться за его спиной, как стекло перед Эялем взорвалось тысячей осколков и невесомой пылью упало на пол. Вмиг он очутился рядом с братом. Тот лежал, неподвижный, застывший, с вывернутыми руками, на которых остывал след от пут, со стеклянным взглядом. Эяль тормошил его, прижимал к себе, гладил по волосам; призвал из глубины сокровищницы тонкое покрывало и закутал. Равид не отзывался на касания и слова, не поднимал головы и почти не дышал — словно из него вынули душу, оставив лишь надтреснутый сосуд. Чарли не сразу заметил, когда очнулся от воспоминания и вновь оказался на полу у камина. Он лежал на боку, подтянув к себе ноги, глотал воздух судорожно сведенным горлом и давился слезами. Ноющая боль, отступившая было, разом вернулась, схватила в тиски и вонзилась сотнями ржавых гвоздей, будто «железная дева». Он ничего не слышал за шумом крови в ушах; лишь спустя долгое время он разобрал беспокойный, неровный треск пламени совсем рядом с собой и, приподнявшись на руках, развернувшись, слепо пополз на него. — Равид, — беззвучно позвал он и схватился бездумно за разогретую каминную решетку, не чувствуя боли от ожогов. — Вы… В-вы… В голове его теснились тысячи слов и фраз о том, как он раскаивается, как стыдится себя и своего жалкого слабого тела, которое за занавесью родного лица и манящих повадок не разглядело ядовитое нутро; о том, как он хотел бы исправить все, пусть развернуть время вспять было не под силам… Но все слова, что приходили на ум, казались выхолощенными и неискренними, будто обесценивали его сожаление, и Чарли открывал и закрывал рот, как умирающая без воды рыбина, и ничего не мог произнести. В отчаянном жесте он потянулся обеими руками к Равиду, в самое пламя, но тот плавно отдернулся, не желая обжечь; огненные лианы-щупальца закружили над Чарли, не прикасаясь, будто желали оградить и утешить. Возле камина чуть слышно зашуршали юбки. Чарли поднял глаза и столкнулся взглядом с Эялем — тот смотрел будто сквозь него, все так же отчужденно, и ни одна черта на его лице не смягчилась. Этот взгляд был страшнее любых угроз, страшнее удушливого ветра и сокрушительного урагана; таким взглядом можно было остановить сердце. А Равид вдруг вновь пришел в движение. Он загудел в каминной трубе, вырвался из портала и плеснул языками пламени в воздухе, загораживая Чарли. — Я не трону его, ах шель либи, не трать силы, — безразлично произнес Эяль и вновь коснулся огня мимолетным ласкающим движением. — Я увидел все, что желал, и принял решение. Я освобождаю его от клятвы. На рассвете мы отправляемся домой, в Галилею. Чарли застыл на месте. Он ощущал, как в груди расползается лед, с того самого мгновения, как Эяль начал говорить; едва тот замолк, лед растрескался, и осколки впились в ребра и в сердце. Даже огонь, что теперь буквально бушевал в камине, не мог его согреть и избавить от страдания. — Не спорь со мной, — с едва слышной укоризной попросил Эяль, когда пламя задрожало и зашипело на разные голоса. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Отбрось чувства, взгляни в его нутро… Равид взорвался брызгами искр, языки пламени охватили весь каминный портал, не касаясь лишь решетки, которую все еще сжимал судорожно сведенными пальцами Чарли. — Нет. Ах шели, я не могу, — в голосе Эяля вдруг прорезалась злость. — Я не могу, не… Хорошо. Твое слово — мой закон. Чарли, обессиленный, непонимающий, повернул голову, дрожа, и сквозь слипшиеся мокрые ресницы увидел, как тот протянул руку в огонь. Секунда, другая, третья — и Эяль вновь побледнел, теряя человеческий облик. Огонь же там, где касалась его голубоватая и полупрозрачная теперь рука, вытянулся вертикально, стек на пол, и из него выступила вторая фигура, карминовая, с ослепительно-оранжевыми, как сердцевина пламени, глазами, в сером, будто пепел, одеянии. Они стояли друг напротив друга, держась за руки и глядя друг другу в глаза, марид и ифрит, и Чарли враз ощутил себя тем, кем он был перед ними — ничтожной букашкой, жалким смертным, недостойным не то что взгляда или слова — даже ходить по одной с ними земле. — Взгляни на него, ах шели, — проговорил свистящим шепотом Эяль, не повернув головы. — И ты увидишь, что брат твой был прав, все чернокнижники есть суть одно. Я видел его мысли. Уже сейчас в нем похоть одержала победу над чувствами к тебе. Он возжелал отвратительнейшее из существ... — Он всего лишь человек со слабым рассудком, — прервал его Равид глухим и рокочущим голосом. — Этот разум юн и слаб, он способен лишь видеть, но не познавать суть. Он не проживал все то, что прожили мы, мог слышать о проклятом чернокнижнике, но не познал его так, как мы, и потому не в силах противиться зову своей юной плоти. Столь наивный смертный не ведает, какими могут быть колдуны, если некому показать это. Он живет в своем коконе покоя и тишины, никогда не нуждался в хлебе, не был истязаем, не желал зла и не отнимал жизнь, несмотря на свою природу. Его маленькие горести видятся ему грозами и ураганами, но... Чарли открыл было рот, чтоб сказать, что на второй раз с помощью Эяля видел многое и прочувствовал все, что можно было выжать из его тела, и даже немного больше, но не смог выдавить ни звука. — Он зрел достаточно, чтоб пользоваться силой, что дарована ему, — возразил Эяль, и белые одежды у его ног заколыхались. — И такой силы не достоин, если один красивый образ затмил ему весь остальной мир. — Я не согласен с тобой, ах шель либи, — ответил Равид, и в сторону Чарли дохнуло теплом. — Красота ослепляет и оставляет перед глазами пятно, но и оно скоро растает без следа. А пока человек слеп, он нуждается в заботе, а не в наказании за слепоту. — Пока он слеп, он опасен в своей глупости! — пронзительным воем ветра воскликнул Эяль. — Он бедствие, от коего нужно бежать без оглядки! — Он вовсе не бедствие, — вновь покачал головой Равид. Голос его становился тем ровнее, чем сильнее выходил из себя Эяль. — Наивный, бестолковый порой, но искренний, добрый и самоотверженный. Я видел немногое из кольца, но даже мне открылось все это, а ты смотрел тысячей глаз и должен заметить раньше и больше, чем я. Чарли вдруг ощутил, как горло вновь сдавливает, но не от простуды и не от слез, а от захлестывающего волнения. Сердце заколотилось еще более быстро и неровно; он хотел подползти к Равиду, как был, голый и на коленях, и валяться у него и Эяля в ногах, вымаливая прощения — но Равиду этого не было нужно. — Ты желаешь смотреть на него как на равного себе, Эяли, — в голосе Равида зазвучала ласковая укоризна. — Но он прожил каких-то пару часов от роду в сравнении с нами. Он чистая глина, разум и дух его еще гибки, но в них есть крепкий росток доброты и милосердия, который следует удобрять и лелеять. Эяль не ответил. Не отпуская руку брата, он подступил к Чарли, взял его за подбородок и приподнял, глядя выжидательно и оценивающе. Чарли мелко заморгал; ему показалось, что прежний холод в глазах Эяля истял. — Ах шели, — Равид подошел тоже, невесомо провел ладонью по волосам Чарли и прижался лбом к затылку брата. — Ты ведь даже осла научил говорить. Неужели не сможешь обучить другое существо, что еще более способно к науке, как избежать гибели и оградить душу от дурного? Чарли понял, что не моргал все это время, лишь когда глаза опять заслезились. — С чего это именно я должен его учить, — вдруг с совершенно знакомой, даже родной интонацией возмутился Эяль. — Это ты подобрал его и притащил. Вечно тебя тянет подбирать всяких… — Он отошел от Чарли и повернулся к брату. — Зато не ослов, — чуть слышно усмехнулся тот, переплетая их пальцы. — Да, — еще тише пробурчал Эяль, — но козлов… Они вдруг перешли на арамейский; голоса их становились все тише и тише, пока не умолкли совсем. Чарли, не вслушиваясь, обессиленно опустился на ковер и подманил к себе отброшенное одеяло. Он ясно понимал, что услышал все, что хотел — нет, все, что Равид и Эяль хотели ему сказать. Что ему оказали великую честь, дав подглядеть за разговором; вряд ли Эялю было просто поддерживать разом свой телесный облик и брата, и не будь в нем хоть капли милости к Чарли, он не сделал бы этого даже по приказу. Тихая перебранка же, к его удивлению, немного успокоила сердце. Она была такой привычной и понятной; она означала, что все еще может быть хорошо.

***

Эяль растолкал его только назавтра и уже засветло; Чарли с некоторым трудом высунул голову из одеял и подушек — он не помнил, как успел за ночь подтянуть их все к себе, — проморгался и увидел перед собой его недовольное и очень уставшее лицо. — Ах шели был тысячу раз прав, — негромко, глуховатым голосом произнес он, покачав головой. — Ты неразумный младенец, а не коварный некромант. Вчера весь день не взял в рот ни крошки, сегодня решил повторить. Воистину, если бросить тебя одного, ты так и сгинешь с голоду. Быстро вставай! Домашние духи уже принесли тебе пищу. Чарли помедлил, огляделся в поисках сброшенных еще вчера кальсон и рубашки. Они, к его удивлению, обнаружились на кресле, как и брюки, и даже жилетка. Эяль в ответ на вопросительный взгляд дернул носом и выразительно отвернулся; из камина же донесся тихий сухой шорох-смех. Так и не проснувшись до конца, Чарли медленно оделся и заглянул в уборную. Он ощущал себя странно и неуютно: простуда, казалось, отступила, оставив только слабость и сухой зуд в груди, но голова после вечерних экзерсисов с памятью гудела колоколом, обожженные руки зудели и ныли, а настроение колебалось. Он не понимал, что ждало дальше — через день, через час, даже через пять минут, когда он окончит бриться и выйдет к завтраку; договорились ли близнецы остаться с ним еще ненадолго — или Эяль взял верх и уже забронировал место на ближайшем поезде до побережья. Неизвестность тревожила, лишала покоя, но Чарли не мог ничего с нею поделать, лишь сдерживать изо всех сил. Только отправив в рот первую ложку овсянки, он понял, что и в самом деле проголодался; тело бросило все силы на выздоровление и нуждалось в пище как никогда. Даже привычного строгого взгляда Эяля не требовалось, чтобы съесть целиком и кашу, и глазунью с колбасками, и даже пару тостов. Чарли лишь сдерживался, чтобы не глотать еду неприлично быстро и не давиться. Взгляд его то и дело возвращался к Эялю. Тот сидел за столом напротив него, непривычно спокойный, с собранными в косу волосами, в бледно-голубой, будто выцветшей, рубахе. Сейчас он больше обычного напоминал лицом Равида — и все дело было, осознал Чарли, в усталости. За один вечер Эяль истратил уйму сил, побледнел и осунулся, и это беспокоило. — Эяли, вы… — начал Чарли, замолк, натолкнувшись на ответный недовольный взгляд, но продолжил тотчас же: — Я представить не мог, что вы можете воплотить разом два тела. — Научился, когда была нужда, — нехотя ответил тот. — Иногда мне выпадал приказ пробраться в дом хозяйского врага, соблазнить его и убить. Пронести с собой кинжал или яд я не мог, стража нашла бы. А убить какого-нибудь хитреца или колдуна очень сложно даже в постели. Оттого одно мое тело ублажало жертву, второе кралось со спины с кинжалом или подливало отраву в питье. Одно плохо — лишь на одно из тел я способен надеть человеческое лицо. Чарли восхищенно и благоговейно выдохнул. — Это бесподобно, — признался он, и в глазах Эяля зажглась крохотная искра интереса. — Я порой путаюсь в собственных ногах, хотя их всего две, а вы держите под контролем два тела… Но ведь на это уходит много сил, верно? Почему вы… Он закашлялся, отпил чаю, но не стал продолжать. — Почему воплотил ах шели, чтобы он говорил со мной? — голос Эяля дрогнул едва заметно. — Он попросил меня. — Вы могли отказаться, — тихо заметил Чарли. — Вы ведь ради меня говорили вслух, а не… не отправились к нему в кольцо. — Ради кого еще… — Эяль дернул уголком рта, помолчал, оглянувшись на огонь, живо пляшущий по поленьям в камине. — Мой брат верит в тебя, несчастное ты создание. — А… вы? — едва слышно выдавил он. — Я верю моему брату, — уклончиво ответил тот, а после добавил внезапно: — Если бы ты вчера так и продолжил вожделеть гнусного колдуна, я бы не стал и до рассвета оставаться в этом доме. Тебя не тронул бы, но ты стал бы мертв для нас. Если сострадание в твоей душе пересилило жалкие плотские устремления, еще не все безвозвратно потеряно для тебя, некромант. — Эяли, драгоценный… — начал Чарли, дрогнув, но тот оборвал его: — Прекрати! Ты слаб, как травяной росток, и тратишь силы на бесполезные слезы. — Я вовсе не слаб, — Чарли покачал головой, отставил чашку со знакомым отваром и подошел к Эялю вплотную. — Я вполне окреп и могу подпитать вас. Вам ведь это нужно. — В страхе и чувстве вины нет ни сладости, ни насыщения, — резче прежнего ответил тот. Вместо ответа Чарли взял в ладони его руку, поднес к губам и едва коснулся костяшек, согревая их дыханием. — Если вы не будете превращаться в гнусных колдунов, я обещаю вам, что не будет ни страха, ни вины, — сказал он. — Значит, мне превратиться в ах шель либи? — с нарочитым равнодушием переспросил Эяль, но руку не отдернул. В воздухе разлился тонкий, слабый запах медового клевера. — Не нужно, — покачал головой Чарли и вновь коснулся губами его ладони. — Не нужно превращений. Я желаю вас. На этот раз это он потянул Эяля на себя и увлек на ковер, в разбросанные подушки; это он со всей нежностью и со всем трепетом коснулся прохладных губ и обнял за узкую талию. С восторгом он ощутил, как под руками растаяла туманом рубашка, обнажая нежную кожу, увидел, как румянец появился на щеках Эяля и дрогнули длинные ресницы. Он медлил с ответом, но не противился ни ласкам, ни поцелуям, и Чарли, смелея, прижимался к нему, касался губами шеи и щек, водил пальцами по плечам, груди и бокам. Какой-то частью сознания он понимал, что не может подарить и десятой доли тех ласк, что дарили другие любовники, более искусные и искушенные, но решительно гнал прочь эти мысли. Эяль не отстранялся, но тянулся и льнул к нему, не насмехался, но выдыхал одобрительно. Руки его взъерошили волосы на макушке Чарли, надавили несильно, но уверенно, направляя ниже, как только он прихватил зубами гладкую кожу возле пупка; следующий вздох, громче и мелодичнее прежних, жаром отдался во всем теле Чарли и стек горячим медом в пах. Он со всем пылом ласкал Эяля губами, подхватив под напряженные ягодицы, и с каждым мгновением голова сильнее кружилась от пьянящего клеверного запаха. Ошалевший от безумной и развратной идеи, Чарли скользнул ниже, к самому нежному и сокровенному, прикоснулся губами, вслушиваясь в новые вздохи, рваные и потерянные — но уже через пару мгновений уже сам лежал на ковре, а Эяль, раскрасневшийся, вновь цветущий, стягивал с него одежду. На этот раз руки, что держали Чарли, казались удивительно нежными, и всякий раз, когда их с Эялем бедра соприкасались, по коже пробегала волна мурашек. Чарли ловил его губы своими, разделяя вздохи на двоих, и любовался затуманенным от удовольствия взглядом и выбившимися из косы прядками у лица. В какой-то миг Эяль вдруг замер и протянул руку к камину; навстречу ему устремился язык пламени. Они соприкоснулись — и тотчас же огонь пробежал по коже Чарли, щекоча и лаская, вызывая невольную, но блаженную улыбку. Позже, едва отдышавшись и наскоро обтерев живот собственной рубашкой, Чарли осознал, что утолил лишь первый голод по любовным ласкам. Эяль, что раскинулся сейчас в подушках у самого камина, манил к себе, и даже не чары суккуба были тому виной, а весь его вид, расслабленный, томный и сияющий. Чарли уже знал, как сладко он ахал, если зубами осторожно прихватить самую мочку уха, как трепетно вздрагивал от касания языка с внутренней стороны бедра. Хотелось теперь отыскать больше таких мест, от касаний к которым Эяль таял и блаженствовал, зацеловать и заласкать их, отплатить ему хотя бы частью того блаженства, что испытывал рядом сам Чарли. Повинуясь порыву, он повернулся на локте, навис над Эялем, невесомо целуя его раскрасневшиеся губы. Тот вздохнул удивленно и приоткрыл глаза; из-под ресниц плеснуло золотом, и Чарли рвано вдохнул, чувствуя, как и без того проснувшееся желание захлестывает с головой. — Что ты делаешь, безголовый колдун? — мягким, манящим голосом прошептал Эяль, когда Чарли опустился меж его бедер, прижимаясь и притираясь, когда влажно поцеловал над ключицей. — Ты вздумал отдать мне жизнь? Каждое слово, что слетало с его губ, теплой волной отдавалось у Чарли в животе. Он едва понимал смысл этих слов, и мысли улетучились из головы, оставив лишь жажду. — Вы… очень неубедительно пугаете, — признался он, приподнявшись и уложив ладони на бедра Эяля. — Не пугаю, — ответил тот, откинув голову и подставив шею для новых поцелуев. — Предупреждаю… Ах шели, будь свидетелем, что я предупредил его… Равид вновь затрещал в камине сухим смехом; Чарли же склонился над Эялем, чувствуя, как сердце бьется неровно и часто, а в голове от желания шумит все сильнее, и накрыл его губы своими. Он думал, что Эяль вновь попытается взять верх, сбросить его на пол и повести в любовной игре, но тот, к его удивлению, раскинулся под ним расслабленно и томно, подставляясь под губы и руки. Чарли, пьяный и одурманенный, вновь зацеловал его руки и плечи, спустился к груди и игриво задел продетое в сосок кольцо, долго гладил живот и бока. Вновь, пользуясь безмолвным, но таким однозначным дозволением, подхватил Эяля под бедра, прижался раскрытым ртом к самой нежной и самой горячей коже меж животом и бедром и опустился ниже, с восторгом слушая, как вздохи превращаются в короткие сдавленные стоны. — Прекрати, — сладко шептал Эяль и тянул его к себе за волосы, когда Чарли, смелея и пьянея, ласкал его языком и губами совершенно распутно и порочно. — Прекрати, некромант, если не желаешь смерти… Чарли желал не ее, но того, что искушенные развратники называли «маленькой смертью» — и разделить ее с Эялем. Он поднялся на локтях, переводя сбившееся дыхание, и затем вновь скользнул вверх, с восторгом глядя в потемневшие, обезумевшие золотые глаза; погладил раскрытыми ладонями бедра от талии до коленей и обратно, и медленно, уверенно прижался меж ними, ища близости. Едва Эяль обнял его ногами за пояс, прижимаясь и часто дыша, Чарли почувствовал, как сердце едва не выскочило из груди. Он на пробу качнул бедрами раз, еще и еще, вслушиваясь в мелодичные выдохи Эяля, а в следующий миг тот встретил его движение на полпути и обхватил за плечи — и тогда Чарли, окрыленный, принялся за него всерьез. Ему казалось, что он тысячу лет не испытывал эйфории столь сильной, что от нее шумело в ушах и картина перед глазами темнела по краям. Он не мог остановиться, не мог замедлиться, и Эяль принимал его, раскрытый, жаркий, жадный; Чарли стискивал его талию, целовал губы и шею и не думал более ни о чем. Он всем телом ловил надвигающуюся волну удовольствия, такую сильную, что от нее холодели руки и ноги; когда она наконец накрыла его с головой, он рухнул на Эяля, крупно дрожа, и перед глазами резко потемнело.

***

Он пребывал в блаженном забытьи долгую вечность. Сознание возвращалось едва-едва, а после он вновь проваливался в темноту и тишину. В один момент ему показалось, что лица коснулись прохладные брызги озерной воды, такой знакомой и родной, хотя ей неоткуда было взяться здесь, в Бирмингеме; Чарли лишь попытался повернуться на другой бок, чтобы сбросить с себя этот морок и подремать еще немного. Брызги, однако, полетели ему в лицо вновь — а следом по щеке со всей силы шлепнуло что-то упругое, мокрое и скользкое. Так, хлестко, коротко и наотмашь, била кузина Дейдре; но она обходилась ладонью, а то, что коснулось лица теперь, больше напоминало рыбу. Чарли резко открыл глаза и рефлекторно отпрянул: перед ним в самом деле покачивалась тушка озерной рыбины — крупной, в полторы ладони длиной, и очень свежей на вид, будто она окончила свою жизнь только что, ударившись о его лицо. Серебристая чешуя не утратила глянцевого блеска, не потускнели белесые глаза, а темно-серые плавники до сих пор не высохли. — Наконец очнулся, безмозглый колдун, насмешка над всей некромантской породой, — сообщила рыба голосом Эяля и выразительно тряхнула головой. — Поднимайся, несчастный, покажи, что у тебя хватит сил хотя бы сидеть ровно и не падать! — А?.. — Чарли недоуменно моргнул и лишь затем понял, что это Эяль, сидя рядом, помахивал рыбиной перед его носом. Он попытался приподнять голову и тут же со стоном уронил ее обратно, когда внутри черепа вновь загудели колокола. — Эяли, вы… Можете дать немного воды? — Я принес тебе целое ведро воды из твоего родного озера, — сердито пробурчал тот и махнул рыбой куда-то в сторону. — Ты от нее только крепче спишь, чудовище чешуйчатое! В самом деле, у кресла стояло ведро, какового у Чарли никогда не имелось, до краев полное чистейшей воды; он обрадованно потянулся к ней, но с удивлением обнаружил, что конечности едва слушались, ватные и ослабевшие. — Спасибо… — просипел он, подползая к воде. — Боже… Я чувствую себя так, будто возлежал не с вами, а с сотней чертей. Он наклонился над водой и несколько долгих секунд пил, а после, набрав воздуха в грудь, окунул в ведро голову целиком. Внутри, к его удивлению, обнаружилась еще одна рыбина; снаружи донеслось глухое ворчание. — …предупреждал, — расслышал он, вытащив голову из ведра, значительно посвежевший, и обернулся к Эялю. Тот, наряженный теперь уже в несколько фунтов украшений и излюбленные золотые лоскуты, повязанные на манер юбки, склонился к камину и прилаживал над огнем решетку. — Я предупреждал его, ах ахуви? Равид, не отвечая, смеялся, громко и заливисто, если так можно было говорить о трещащем пламени — хотя Чарли был уверен, что слышит именно смех. На миг ему стало неловко, что он вновь совершил нечто неприличное и оказался смешон, но стыд улетучился, не успев даже раскрасить лицо румянцем. Если Равид смеялся и над ним, то необидно. — Глупый чернокнижник, — продолжал меж тем Эяль, качая головой, отчего его волосы струились водопадом, а вплетенные в них золотые цепочки мерцали. — Не голова, а пустой кувшин горлом вниз, одна мысль влезет, дюжина выпадет… — Что я теперь сделал не так? — пробормотал Чарли, вновь оглядываясь в поисках одежды. — Я так надеялся, что смог порадовать вас… — Порадовал… Вот бы я радовался, если б ты испустил дух прямо на мне! — прошипел Эяль и, прошагав мимо него к ведру, вытащил оттуда вторую рыбину. Чарли опасливо попятился к креслу. — Ты совсем позабыл, что я суккуб? Совсем не помнишь, что бывает с людьми, которые пытаются овладеть мной? Хотел, чтобы я и тебя выпил до капли? Твое счастье, что в тебе магии хватит на нескольких колдунов, ты даже не состарился, только проспал полдня… Чарли покаянно опустил голову. Не ему, говорящему на латыни, было уместно не знать, отчего суккуб назывался именно так; не ему было не помнить, что во всех научных и богословских текстах суккубы убивали людей, которым отдавались, и именно тогда были опасны. — В другой раз испроси позволения, — Эяль деловито приманил из кухонного шкафа ножик, выпустил обеим рыбам потроха, а самих рыб устроил на решетке в камине, и Равид окружил их мягкими полупрозрачными языками пламени. — Ты не излечился до конца, а я был голоден. Не будь у твоего господина и повелителя такой силы воли, ты бы не совал сейчас голову в воду, а лежал на кровати с руками на груди и ветошью в заду. — Простите меня, прекрасный мой, — шепнул вновь севшим голосом Чарли и устроился у камина, прижавшись к облицовке. — Если бы я подумал… — То все равно полез бы на меня, — закончил за него Эяль, искусно и уже почти беззлобно подражая его манере речи. — Потому что ты самонадеянный дурень… — И Равид в камине на этих словах вновь рассмеялся, рассыпая искры. Эяль же опустился рядом с Чарли и добавил: — Я наказал бы тебя, но и сам не лучше, клок болотного тумана, а не могучий марид. Попал в искушение и пошел у тебя на поводу. — Не корите себя, вы были голодны, — возразил Чарли. Он взглянул на рыб над огнем, и его желудок заурчал. — Разве я о голоде говорил, некромант? — пробурчал Эяль и растаял в воздухе, а Равид в камине в голос загудел от смеха. Пока его не было, Чарли успел добрести до кухни за солью, щедро сдобрить рыбу и вновь сунуть голову в ведро; он блаженствовал уже добрых пару минут, когда по комнате вновь пролетел ветер и зашуршали юбки. — Знал бы, что ты так обрадуешься, принес бы тебе корыто, — раздалось у Чарли над головой, и он вынырнул, открыв глаза, и отряхнулся. — Мой драгоценный Эяли, если бы вы через всю Шотландию и Англию несли корыто с водой, на вас бы смотрели косо, — усмехнулся он. — Не знаю, кто, но кто-то нашелся бы. А вы бы остановились наказать наглеца и вновь истратили все силы. Я бы с радостью вам их восполнил, и мы бы вышли на замкнутый круг… — Кажется, ты пересидел в воде и бредишь, — Эяль сморщил нос, взмахнул рукой, и ведро исчезло. — Иди к камину и грейся об ах шели! — Я не могу бредить от сидения в воде, — возразил Чарли, но послушно перебрался к огню, и Равид, потянувшись к нему, колюче, но не болезненно коснулся ладони, будто пытался излечить вчерашние ожоги. — Я ведь водяной, пусть и нечистокровный, она придает мне сил. И, полагаю, то, что вы умертвили рыбу прямо об мое лицо, также сработало… Если я еще и поем, то буду в полном порядке. — Тебе еще учиться и учиться заговаривать мне зубы, некромант, — фыркнул Эяль, но глаза его блеснули приязненно. — Ты будешь есть, и есть столько, сколько я скажу. Ты сперва сам излечишься от простуды и слабости, а затем вернешь мне брата моего сердца. — Пока он говорил, на ковре перед Чарли появилась тарелка из тех, что он хранил в кухонном шкафу, и рыбы переместились на нее. Рядом появился бумажный сверток знакомой формы — в такие торговец-араб из лавки неподалеку от мастерской Равида заворачивал сладости. Правда, этот сверток был более увесист, чем прежние, что Чарли доводилось держать в руках; внутри обнаружились и пахлава, и кнафе, и что-то еще, чему он не знал названия. С чувством поблагодарив Эяля и Равида, Чарли принялся за еду. Горячая рыба с обугленной шкуркой и нежнейшим, дымящимся мясом таяла во рту, и стоило великих усилий, чтобы не проглотить ее разом вместе со скелетом. Такой свежей, сочной и крупной он не пробовал здесь, в Бирмингеме — она водилась только на родине. Вместе с глубокой благодарностью в груди понемногу разлился столь же глубокий стыд — слишком свежи еще были воспоминания о вчерашнем. — Мои прекрасные… — начал он вдруг осипшим голосом и замолк, не в силах выразить, что хотел сказать. Он взглянул на Эяля — тот сидел напротив, поджав ноги, с куском пахлавы в руках, — затем на Равида, который вновь тянулся к нему огненными ростками, золотыми и рыжими. Один из них, помедлив, приблизился к самому лицу и провел по лбу и щеке, горячо и щекотно, но не обжигая. — Вы… — Чарли поднял руку и коснулся огня самыми кончиками пальцев, и огненный сполох рассыпался горстью мерцающих светляков, которые закружили рядом, трепеща крыльями, и понемногу истаяли. У него перехватило дыхание от восторга — и еще горше было ощущать собственную гадкую слабость, которая накануне вылилась в самую большую ошибку, которая едва не стоила ему обоих близнецов. Он не мог вообразить себе, как можно было причинить вред такому прекрасному существу — но видел это своими глазами; не мог вообразить, как можно испытать вожделение к человеку, который позволял себе так обращаться с Равидом — но прежде испытал ее сам, и от этого в животе сворачивался тугой болезненный ком. — Вы слишком добры ко мне, — пробормотал он, опустив взгляд. — Я ведь знал, что ваш бывший хозяин был человеком премерзким. Видел ваши шрамы, Равид. И все равно позволил себе любоваться им. Я, наверное, не знаю и сотой доли той боли, что он причинил вам, и не могу помыслить, что вы, Эяли, ощущали от этого. Если бы вы и в самом деле уехали на родину, я бы понял вас и никогда бы не простил себя. — Он потыкал вилкой в рыбий скелет на тарелке. — Я сам не ожидал от себя такого. Хотя… Я не хочу врать. Ожидал. Мне уже без малого тридцать лет, я должен был привыкнуть... Как бы я ни старался оставаться хорошим, я всегда все порчу. Такова моя природа. Порченая. Он вновь повернулся к Эялю, который глядел теперь с нарочитым безразличием и затаенным интересом в глазах. В самом деле, он не раз был у Чарли в голове, просеял все воспоминания и знал их лучше самого Чарли. Но перед Равидом, который волновался в камине, рябил и рассыпался на мелкие язычки пламени, хотелось… не то повиниться, не то исповедаться. — Когда я был совсем младенцем, нянькам приходилось возиться со мной гораздо больше, чем с другими детьми, — тихо начал он, опустив взгляд в пол. — Это теперь, глядя на себя со стороны, я могу сказать, что был самым упрямым и неуправляемым ребенком в семье, но тогда... Я не понимал, отчего должен спать с руками поверх одеяла, отчего нельзя перебивать взрослых, если они говорят неправду, отчего для каждой перемены блюда имеются свои приборы, и продолжал чудить, даже если меня наказывали. Никто не мог мне объяснить, почему я веду себя неправильно, а сам я не понимал. Да я и сейчас не понимаю, сказать по правде. А тогда я мог встать и уйти, когда меня отчитывали, потому что и матушка, и учителя, и даже отец повторяли по нескольку раз одно и то же, и мне быстро становилось неинтересно. А почему они злятся еще сильнее, я не понимал, ведь я уже слышал, что они хотели сказать. Теперь перед его мысленным взором мелькали уже собственные воспоминания, серые, подернутые дымкой полузабвения, краткие. Как он без стука входил в любые комнаты — кабинет отца, покои сестер — и не понимал, отчего его старались выпроводить поскорее; как уходил из дома в середине урока, если хотел проверить, каков на вид цветок восковницы; как подсовывал муравьям мертвую муху и следил, как те тащат ее к себе — и отказывался идти домой к обеду, пока муравей не оканчивал свой путь. Матушке не раз приходилось уводить его силой — за руку или в водяных путах. Порой он уходил в лес или к озеру не один — за ним следовали мальчишки из числа кузенов и соседских детей, которые считали его пусть и чокнутым, но занятным. Чарли не было до них дела. — Я не понимал, почему родители так сердятся на меня, ведь я считал, что делаю все правильно, — продолжил он. Рядом с ним вдруг обнаружилась чашка с отваром, но он приподнял ее и вернул на место. — Почему Олли тоже пытался воспитывать меня, почему сестры били и прогоняли. — Он усмехнулся. — Наверное, ни одного шотландца так часто в его детстве не били девочки. В общем… Лишь намного позже, когда я уже учился в школе, я понял, что не постигну всех правил, которые придумали люди, и решил для себя, что буду подсматривать за другими и делать и говорить то же, что и они. На счастье, такая тактика работала почти всегда. Правда, в моем окружении было столько хулиганов и шалопаев, что я вольно-невольно присоединился к ним. Так я, может, и научился хоть как-то общаться с людьми, но в семье я оставался тем же ненормальным мальчишкой. Пожалуй, только самая младшая из моих сестер, Лесли, не относилась ко мне настороженно. Может, оттого, что я уже выучился вести себя, когда она родилась. Он вдруг понял, что говорит о семье без прежнего болезненного трепета; удивительным образом ему удавалось теперь думать о них спокойно, а иногда даже с теплотой. Какой-то частью разума он даже понимал, что все они его по-своему любили — пусть он и не видел этого. — Позже у меня появился шанс доказать, что я хорош, что я стою их любви, — он невольно приподнял уголок рта в улыбке. — В семье стали поговаривать, что из меня может выйти врач. Что если человек в совершенстве знает, как устроено и работает тело, ему простительна нечуткость к душе… Вспомнили даже о бабочках, которым я пришивал крылья. Я согласился без раздумий, потому что хотел быть полезен. Правда, ни в один университет Шотландии меня не взяли по происхождению, а в Эдинбурге и вовсе отказали, потому что дедушка Родерик когда-то победил их ректора в каком-то дурном состязании. Так я оказался в Бирмингеме. И, наверное, сложись все иначе, я был бы хорошим врачом. Но клану нужен был именно врач, а не некромант… В общем, я в очередной раз их подвел. Он помолчал и отпил отвара. Неизвестно, что за травы добавляли туда оборотни, но кашель и больное горло он лечил безукоризненно быстро. — Правда, теперь, совсем недавно, я понял, что сама по себе некромагия не делает меня плохим человеком. Сама магия не может быть хорошей или плохой, а наука не доказала, есть ли у нее разум. Я не причиняю вреда людям, если подпитываюсь от покойников в мортуарии или, скажем, если обрету привычку гулять по кладбищу. А какой-нибудь другой колдун развяжет войну, в которой погибнут люди, и станет черпать силу из их смертей. Кто-то пользуется чарами, чтобы поднимать покойников, а кто-то удерживает душу умирающего человека, пока излечивает тело. А раз есть такие некроманты, как господин Траоре, то и я могу стать… если не хорошим, то хотя бы пристойным, верно? И я был им, я не нарушал законов, не вредил никому, кроме себя, и не использовал магию во зло. Я даже поднял из мертвых только стаю крыс и одного голубя. — Он наморщил нос, думая, что и голубь, наверное, уже давно сгинул без поддержки чарами. — Но если бы я мог просто все обдумать и успокоиться… Равид вновь потянулся к нему языками пламени, и Чарли протянул им навстречу руку, на которой до сих пор не отросли опаленные волоски. Эяль следил за ним молча, чуть напрягшись, будто готов был в любой миг оттаскивать от огня. — Ешь пахлаву, — сказал он вдруг нарочито ворчливым голосом и придвинул к нему сверток. — Сладости придадут тебе сил и взбодрят. Чарли осторожно взял кусок пахлавы, на удивление теплый, будто бы Равид и к нему протянул огненные «ростки», чтобы согреть. — Спасибо вам, мой золотой, — пробормотал он, прожевав. — Наверное, я не должен в благодарность за ласку и пищу изливать вам душу. Это, кажется, невежливо. Но я обязан поведать вам, что любые любовные устремления всегда оканчивались для меня чем-то огорчительным, и каждый раз я был виноват в этом сам. Так вы поймете, что для меня это естественно, и будете не слишком удивлены в следующий раз. Если, конечно, вы останетесь здесь так надолго. Он помолчал, жуя; на лице Эяля появилась и пропала неуловимая усмешка, и Чарли вновь опустил очи долу, понимая, что краснеет. — Умение подглядывать с дерева, как другие купаются, я привез из школы, — глухо признался он. — Но в первый же раз, когда опробовал его, меня застукали… В общем, если не считать синяков, в тот раз все окончилось хорошо. Позже я придумал, что подсматривать можно и из воды, если задержать дыхание. Несколько раз, правда, меня ловили и опять наставляли синяков… Так я понял, что влюблен в кузину Дейдре. Правда, она уже была помолвлена тогда, ей было на четыре года больше, чем мне. Но я все равно ходил за ней, как блаженный, пытался беседовать, делал комплименты. В какой-то момент она попыталась отвязаться от меня и сказала, что я должен говорить не с ней, а с ее женихом. И в тот же вечер я поговорил с ним. Без всякой задней мысли выложил ему, что влюблен в Дейдре, и рассказал о том случае под деревом. В общем… — Он кашлянул. — Мне повезло, что я умею задерживать дыхание и быстро плавать, а он нет, только поэтому я в тот вечер остался жив. Но пока меня не отослали обратно в школу, Дейдре и ее жених пытались прибить меня поочередно. Так моя глупость в любовных делах едва меня не сгубила. — Думаю, одну умную вещь ты все же совершил тогда, можешь не прибедняться, — усмехнулся Эяль. — Если бы ты признался, что заглядывался и на жениха кузины, ты бы сейчас не сидел здесь. — Я… — Чарли густо покраснел. — Я осознал это уже позже, в школе, и никому не рассказывал. Даже однокашникам. Даже несмотря на то, что под одеялами в общих спальнях случалось… всякое. Он еще немного помолчал, и Эяль деловито протянул ему еще кусок пахлавы. Желудок Чарли был уже полон; пахлаву однако, он все же взял, хотя бы из вежливости. — Я приехал в Бирмингем без всякого разумения, как нужно общаться с барышнями, чтобы не получить кулаком в нос, — продолжил он немного погодя. — И оттого не заводил отношений, лишь пару раз заглядывал к одной портнихе с Мотт-стрит, она привечала нас, студентов… А потом Йен, мой единственный тогда друг, заинтересовался, как он это называет, механической стороной сношений. Мы тогда выпивали вместе, и я намекнул ему, что готов выступить подопытным, если он задумает проверять измышления на практике. И все бы ничего, но тогда леди Рихтер застукала нас в недвусмысленном положении… — Он прикрыл глаза. — Она с чего-то решила, что это Йен принудил меня и что я с тех пор не могу преодолеть тот опыт и жениться. Около года она не разговаривала с Йеном, и он впал в черную хандру. И все по моей вине! К счастью, наша дружба не пострадала, но при упоминании свадьбы он до сих пор тревожится. Потому-то и реагирует так странно на вас, Эяли. — Если бы все было так, как ты говоришь, он бы радовался, что ты женишься, — покачал головой тот, старательно удерживая спокойное лицо. — Нет, колдун, сдается мне, ты по-прежнему не разбираешься в людях и их чувствах. — Я не буду с этим спорить, это чистая правда, — развел руками Чарли. — И знаете… Мне даже кажется иногда, что матушка была права. — В чем это? — недоуменно приподнял брови Эяль. Он держал в руках новый кусок пахлавы, но Чарли уже не мог вместить в себя ни крошки. — Она… Все мое детство звала меня подменышем, когда злилась, — признался он. — И я не знал, она просто ругается или в самом деле думает, что я ей не родной сын. Отец уверял, что это просто ее страхи, и я ему верил. В конце концов, водяные принадлежат к фоа, и к нам фэйри никак не могли никого подкинуть. Это матушка происходила из полностью человеческой семьи и верила во всякое. Но вот я узнал, что Генри всю жизнь был наполовину ши, хотя внешне неотличим от человека… И теперь я снова сомневаюсь. Вдруг матушка была права и меня в самом деле подбросили? — При одной только мысли в груди неприятно сжалось. — Не придумывай сказок, — фыркнул Эяль. — Не будь ты водяным, ты бы не булькал так радостно в ведре с водой. — Да, но… — Чарли расстегнул пару пуговиц на рубашке и, наклонившись, открыл чешую на шее сзади. — Это сейчас ее так мало. Родня уверяет, что от рождения я был покрыт ею весь! А в три года неожиданно переменился. Но просто так сбросить чешую невозможно, я пробовал выдергивать ее, это больно и остаются шрамы. Такое не объяснить ничем, кроме подмены меня самого. Лишь выпалив все и сразу, он вдруг понял, что впервые сказал вслух о том, о чем раньше не желал даже задумываться; теперь же от нового повода для тревоги было не скрыться. — Твоя мать была неправа, — вдруг ответил Эяль, посерьезнев. — Я знаю, потому что был в твоей голове и видел твои воспоминания. И могу показать тебе. — Я не помню себя трехлетнего, — с сомнением покачал головой Чарли. — Ты — нет, потому что ты смертный и голова твоя ограничена и слаба, — кивнул тот. — Но все, что ты когда-то видел и слышал, твоя память хранит глубоко внутри, там, куда не под силу забраться тебе. Но я там был. Не дав Чарли даже открыть рта, Эяль толкнул его на подушки, а сам растаял и уже знакомо проник в легкие вместе с воздухом. Чарли послушно зажмурился, и через мгновение вздрогнул, когда увидел над собой лицо матушки — еще молодое, но уже очень уставшее. Она постояла недолго и со вздохом исчезла, а перед глазами появился знакомый потолок с тяжелыми деревянными балками. Он был в собственной детской. — Доктор говорит, что он не переживет зиму, — раздался голос матушки откуда-то издалека. — Никто не знает, что не так, говорят, он родился уже с изъяном. Оттого пища не идет впрок, он худеет и плачет все время. — Как-то ты слишком спокойно говоришь об этом, — ответил второй голос, низкий, скрипучий — так на памяти Чарли разговаривали старые женщины. — Ты ведь родила его, в конце-то концов. Он твой сын. — Я не желала такого сына! — голос матушки сорвался. — Олли удался совсем человеком, я думала, и второй тоже будет таким… Я могу лгать мужу и его семье, но не тебе, бабушка, понимаешь? Я не желаю видеть его таким, и если Господь заберет его, я буду спокойна! — Мальчишка не виноват, что тебя отдали замуж за нелюбимого, и в том, что родился таким, не виноват тоже, — негромко, но строго ответила бабушка. — Закройся в покоях и не люби его сколько хочешь, а при нем изволь взять себя в руки! Он слышит все и чувствует твою злость, думаешь, это ему на пользу? — Все равно ему недолго осталось, — горько ответила матушка, и следом скрипнула дверь. Секунду спустя над Чарли появилось новое лицо — незнакомое, морщинистое, как увядшее яблоко, но с живыми и чистыми глазами. — Не бойся, дитя, — проскрипела бабушка — ему, верно думать, она приходилась прабабкой. — Все-то ты переживешь. И мать тебя еще полюбит. Картина сменилась так резко, что у Чарли закружилась голова. Теперь он уже не лежал, а сидел на полу, обнимая подушку, а вокруг него был начертан незнакомый колдовской круг. Поодаль на треноге булькало какое-то зелье, и прабабка — невысокая, сухонькая — перебирала амулеты в связке. — Красивый вырастешь, — бормотала она. — Сильный. Я уже старая, мне оно уже ни к чему, а ты хороший маг будешь. Уж я-то знаю. Она бормотала еще тише, а Чарли разглядывал круг на полу. Отчего-то линии, пусть и сомкнутые уже, не горели никаким цветом, будто он смотрел на них только обычным взглядом, не колдовским. И все же форма казалась смутно знакомой; он сосредоточился и вспомнил, что видел подобный этому круг на полу в приемном покое у господина Траоре. Меж тем маленький Чарли уже хотел подняться и уйти, но прабабка вмиг оказалась рядом и, вытащив из его рук подушку, уложила его на пол в центр круга. — Ну-ка засыпай, — она шутливо пригрозила пальцем, и глаза у Чарли начали слипаться сами собой. Он почесал их чешуйчатыми ручками и глубоко вздохнул; уже проваливаясь в сон, он слышал, как прабабка негромко запела на гэльском, но слов не разобрал. Еще мгновение — и он вновь лежал в постели у себя в покоях. Балдахин над кроватью светился голубоватыми успокаивающими чарами, и, глядя на них, маленький Чарли зевнул, опять потер глаза — и громко заревел от неожиданности, увидев у себя совершенно человеческие светлокожие ладони. Первая нянька, прибежав на плач, свалилась без чувств; вторая, покрепче, инстинктивно подхватила его на руки и побежала в покои матушки, но встретила ее саму в коридоре, осунувшуюся и потерянную. — Бабушка скончалась, — прошептала она, и Чарли очнулся от воспоминания. Он несколько минут просто лежал, глядя теперь уже в потолок апартаментов; Эяль, материализовавшись, лег рядом. Они помолчали вместе. — Получается… моя прабабка была колдуньей? — ошарашенно пробормотал Чарли, потрясенный и потерянный. — Матушка… никогда не говорила об этом. Уверяла, что в ее роду не было некромантов. Равид зашептал что-то в камине, и Эяль сел, развернувшись к нему. — Ты прав, ах шели, — сказал он. — Память людей гибка, перековать ее легче, чем золото. Твоя мать велела себе забыть — и забыла. — Это… — Чарли сел и обхватил голову руками. — Это прабабка сменила мне наружность? И она же наделила магией?.. Отдала мне все свои силы, а сама легла и скончалась? Но зачем? Она ведь едва меня знала, а я не знал ее вообще! — Может, нашла, кому передать свой дар, и воспользовалась, — пожал плечами Эяль. — А может, переживала за тебя и перестаралась в ритуале. Кто теперь расскажет… Уж точно не твоя мать. Чарли не ответил ему. — Тебе должно быть ясно одно, — продолжил тот. — Ты никакой не фэйри и не подменыш. Просто на твоем пути однажды встретилась заботливая родственница… — Которая так быстро привязалась ко мне больше, чем родная матушка, — прошептал Чарли. — И, — не слушая, закончил Эяль, — это значит, что никто не виновен в твоей дурости. Никакие фэйри не подкидывали ее тебе в голову, она вся лично твоя! Чарли вновь промолчал. Он не знал, как уложить в голове услышанное — и, немного подумав, решил отложить это на потом. Сейчас ему некогда было переживать еще и о подаренной магии — он не договорил о другом. — Да, — кивнул он и повернулся к Эялю. — Моя глупая голова принадлежит только мне. И только я повинен в том, что не разбираюсь в чужих чувствах. И не только в человеческих, а в любых. И это худшее свойство, которое только можно сочетать с любовной невоздержанностью. Именно потому я оскорбил Дейдре, рассорил Йена с матушкой на целый год, едва не потерял вас. Все потому, что не могу держать в узде собственные развратные мысли и не считаюсь с теми, кто может от них пострадать, к примеру, с вами… Эяль помолчал какое-то время, поджав губы — а затем, когда Чарли уже подумал, что тот будет вновь ругаться, неожиданно расхохотался. — Пострадать? Мы? — выдохнул он, не переставая смеяться, и Равид поддержал его громким треском из каминного портала. — Клянусь всеми пустынными ветрами, в тебе сокрыто столько самонадеянности, что в море меньше капель воды! Ты, верно, вздумал напугать верблюда кустом саксаула? Или затушить костер охапкой сухих ветвей? Ни суккуб, ни инкуб никогда в жизни не пострадают от чужого разврата! Чарли не успел ничего ответить, когда Эяль вдруг резко, словно по волшебству, посерьезнел. — Ты смотришь на свою беду, но не видишь ее, некромант, — сказал он неожиданно строго. — Нет ничего дурного в вожделении, оно полезно и ценно. Совсем другой вопрос — кому ты верен, кому открываешь сердце и с кем рядом готов встать. И если ты желаешь быть со мной и ах шели, то для тебя не может быть никого важнее и драгоценнее. Ничто и никто на свете! Даже твоя кузина Дейдре. — Но, золотой мой, все люди важны, — осторожно перебил Чарли. — И если, скажем, вы попросите меня навредить ей ради вас, то я ни за что на свете не… — О великие барханы Аравы! — с тихим стоном выдохнул Эяль и закатил глаза. — Отчего, скажи мне, отчего твоя голова пуста, как новенький горшок? Я говорю тебе одно, а ты слышишь совсем иное. Кто впустил в твою голову мысль про вред? Чарли открыл было рот, чтоб повиниться, но Равид перебил его громким неразборчивым шелестом; Эяль, вслушавшись, быстро сунул руку в камин, зажмурился, и из портала донесся тихий, но явственно различимый голос: — Чарли, вы слышите меня? Я хочу говорить с вами. — Я здесь, мой прекрасный друг! — От волнения Чарли упал на колени перед огнем. — Я хочу вам поведать, что во все времена для меня не было никого дороже Эяли, а у него не было никого важнее меня, — сказал Равид. — Друг для друга мы первая и главная ценность. Следом мы оба ценим свободу, а за ней добродетель. Я хочу, чтобы ты помнил об этом. Ты смертный и нам не брат, но ты можешь быть для нас возлюбленным другом… — Ах шели! — возмущенно шикнул Эяль и торопливо выдернул руку из огня. — Не говори так! Коварный ифрит, зачем ты раскрыл все карты и не дал мне его немного помучить, чтоб он лучше запомнил?.. Чарли взглянул на него, сердитого и обиженного, затем на дрожащий от смеха огонь в камине, и понял, что губы его сами собой растягиваются в широкой, глупой, но неудержимой улыбке.

***

В черном сюртуке, отглаженном и подогнанном по фигуре, Йен будто бы сошел с иллюстрации к неизвестному готическому роману. Он был все еще несколько бледен, но сероватое лицо лишь придавало его облику цельности; в сюртуке же явно пряталась крестообразная распорка для позвоночника и плеч — иначе не удавалось объяснить, отчего Йен держал спину еще более прямой, чем обычно. Лицо его оставалось бесстрастным — со стороны его выражение было похоже на легкую меланхоличную скуку, — но тени, залегшие под глазами, громче всяких слов говорили, что службе и деловым визитам он отдавал чересчур много времени и крайне недосыпал. — Друг мой, объясни, что мы должны делать и как вести себя, — попросил его Чарли, едва забравшись в экипаж. Приподнятое его настроение, которое сохранялось со вчерашнего дня, немного истаяло, уступив место волнению — лишь надев пиджак-визитку, он понял, как давно не бывал в обществе, исключая поездку на кладбище в Брандвуд-Энд. Время не прибавило ему ни навыка светской беседы, ни уверенности в себе, да и те крохи, что он наработал в Медицинской школе, подрастерял. Общаться с мертвецами было легче. — Не нужно ничего специфического, — усталым голосом протянул Йен, смерив медленным критическим взглядом сперва его, а затем Эяля, одетого в неизменные серые юбки, которые так любил Равид, и сюртук поверх грубого свитера. — Беседуйте с гостями, собирайте сплетни, пейте, если хотите, но не увлекайтесь. Воздержитесь от непристойностей, но, если так уж приспичит, то верхние этажи в вашем распоряжении. Правда, говорят, там обитает призрак. Я лишь прошу, чтобы вы держались неподалеку от меня. Если гости задушат меня светской любезностью, мне понадобится кто-то, с кем я могу, так скажем… — Сцеживать яд? — закончил за него Чарли. — Выпускать пар, — поджал губы тот. — Какое счастье, что мне не придется развлекать гостей, леди Ллойд милостиво взяла эту ношу на себя. Но быть с ней рядом я обязан… Видит бог, скандалить с типографией из-за неэстетично отпечатанных приглашений и то веселее. Чарли сочувственно улыбнулся ему. — Но почему мы? Ты ведь мог бы взять с собой Нейта… Или Джонни, в конце концов, он твой помощник! — Ты хочешь, чтобы Нейтан рассказал всей знати Бирмингема о своей новой великой любви? — болезненно поморщился Йен. — Нет, пока он не научится держать свои излияния при себе, я буду оставлять его дома. Пусть сидит на заднем дворе, расчесывает своему кентавру гриву, чистит круп или чем они там еще занимаются. А Джонатан и так усердно работал эти несколько дней, и я его отпустил. Пусть отдохнет перед… — Он отмахнулся. — Перед полнолунием. Чарли напрягся. Вновь вспомнилось, как тревожился и злился рядом с Йеном Сай — и именно от запаха оборотня вкупе со следами прочих домочадцев. Вспомнились и собственные подозрения, которые Чарли так и не сумел опровергнуть в своей голове. — Друг мой, ты не обидишься, если я задам тебе нескромный вопрос? — повернулся он к Йену. Параллельно он взглянул на Эяля, но тот молчал, полуприкрыв глаза и поднеся к губам руку с кольцом — верно, беседовал с Равидом. — Для нескромных вопросов ты слишком трезв, Чарльз, — небрежно отмахнулся Йен. — Но излагай, конечно же. — Откуда взялся твой секретарь? — Из чрева матери, разумеется, как и мы все… Хотя насчет некоторых присутствующих я не так уверен. — Он заметил, как Чарли приподнял брови, всем видом выражая разочарование, и несколько смягчился: — Он явился ко мне сам. Сказал, что узнал о вакансии и хочет наняться… Ну, больше он особенно ничего и не говорил, но это для него естественно. — А ты не спросил, откуда он знает, что тебе нужен секретарь? — Чарли даже приподнялся на своем месте и выпрямился. — Мне незачем это знать, — повел плечом Йен. — Я давал объявление в газете и обронил слово в салоне у ныне покойного баронета. Слухи могли разойтись. А с чего это ты заинтересовался моими работниками? Твое сердце уже занято, и я не думаю, что мисс Саари обрадуется, что ты проявляешь излишний интерес к разным юношам. — Если мисс Саари будет убирать с дороги юношей, к которым я питаю интерес, первым под горячую руку попадешь ты, друг мой, — Чарли чуть улыбнулся, и Эяль привычным движением ласково пнул его в лодыжку. — Нет, мой интерес… иной, так скажем. Ты не интересовался, чем он занят в свободное время? С кем водит дружбу, где бывает… — Начнем с того, что я стараюсь не оставлять Джонатану излишек свободного времени, — медленно кивая, начал Йен. — Что он делает, когда покидает мой дом, мне не интересно. Я знаю, что он не убивает людей и не расчленяет трупы под покровом ночи, иначе он пах бы более аппетитно, чем сейчас. Остальное мне не интересно, я не городские власти, чтобы совать нос к каждому за пазуху. — А… — Чарли хотел спросить еще, но Йен, выглянув в окно, остановил его жестом: — Оставь свои допросы на время. Мы приехали. Дом баронета Уимборна будто застыл в том самом состоянии, в каком Чарли застал его в прошлый раз — разве что фасад стал чуть новее и чище. Теперь, однако, свет горел во всех окнах, а вокруг было непривычно многолюдно. Сновали слуги, не то наемные на один вечер, не то местные; камердинер то и дело открывал и закрывал входную дверь. Чарли в мгновение ока ощутил себя неуютно. Он глубже вдохнул, чтобы унять тревожную дрожь внутри, и вдруг на его плечо легла успокаивающе рука. — Держись рядом со мной, трусливый некромант, и я не дам тебе пропасть, — шепнул Эяль, на мгновение подойдя ближе. — Я бывал в людях побольше твоего и кое-что знаю. — В этом тысячелетии? — едва слышно уточнил Чарли. — И в этом тоже, — невозмутимо согласился тот. Чарли не успел ничего ответить: Йен шикнул на них обоих и жестом велел следовать за собой. Холл дома был заполнен всего на треть, но уже казался значительно меньше и теснее, чем в прошлый раз — а может, тогда ему придавала дополнительного объема таинственности темнота, собравшаяся по углам. Чарли, отдав пальто подошедшему слуге, огляделся, пытаясь узнать хоть кого-то, но, похоже, единственным знакомым ему лицом была здесь мисс Рози Готфилд, чей портрет до сих пор украшал одну из стен. Ее взгляд, что прежде был кротким и скромным, теперь казался каким-то пытливым; устраивать светский раут рядом с ним Чарли не стал бы. — Ты намеренно оставил этот портрет на стене? — полушепотом спросил он у Йена, когда тот, раскланявшись с кем-то, вновь повернулся к нему. — Чтобы гостям было чуть более неуютно? — О, он будет висеть здесь долго, — покачал головой тот. — Баронет, как оказалось, завещал этот дом Готфилдам. Как он написал в последней воле, кхм, в дар семейству, которое привело в мир его прекрасную невесту, с которой он теперь воссоединится на небесах. — Это проклятье рода человеческого не сможет ни с кем соединиться, его душа заперта в сгоревшем доме, — с вежливой скромной улыбкой ответил Эяль, не глядя на Йена. Он держался из всех них наиболее естественно — даже несмотря на то, что люди вокруг бросали короткие вопросительные взгляды на его вызывающе необычный наряд. Чарли искренне позавидовал его выдержке — сам бы он так не смог. — Всем плевать на его душу, если за нее дают такой откуп, — фыркнул Йен. — Пусть хоть сгорит в Преисподней, хоть вечно скитается по земле. Взгляни на них сам и найди хоть каплю искренней скорби в этих лицах. Он незаметным жестом указал на компанию людей, мужчин и женщин, стоящих чуть поодаль от портрета. Чарли скользнул по ним быстрым взглядом: в самом деле, на их нарочито невозмутимых лицах невозможно было угадать истинные эмоции; разве что один из мужчин, пожилой и полноватый, то и дело бросал быстрые взгляды на дверь, что вела в столовую, и переминался с ноги на ногу. Чарли уже хотел отвести взгляд, но замер на полпути: высокая строгая дама, лицом очень схожая с портретом мисс Рози, отошла в сторону, и он увидел еще одну женщину, невысокую, усталую, которая что-то выговаривала почтительно склонившемуся к ней Гэри. — Что он… — Чарли дернул за локоть Йена, который уже перебрасывался пустыми светскими комплиментами с кем-то еще. — Друг мой, что здесь делает Гэри? — Какой? — Тот по-совиному покрутил головой. — Тут не меньше пяти людей и нелюдей с таким именем. — Гэри Стаут, — ответил Чарли спустя секунду и некоторое мыслительное усилие. — Секретарь моего дедушки, сэра Родерика Галламора. Неужто и дедушка здесь? — О нет, он отписал, что с него хватило одних похорон в этом месяце, — ответил Йен и шагнул куда-то влево. — А господин Стаут — это вон тот симпатичный малый рядом с баронессой? Он тоже Готфилд, только по матери. Кузен покойной невесты Уимборна, они росли вместе. А теперь прекрати позорить себя перед мисс Саари интересом к красивым мужчинам и иди за мной. Поздороваешься с леди Ллойд, а после отыщем матушку, она припоздает. Модистка, несчастное создание, не явилась подшивать платье вовремя, и теперь матушка немного ее, так скажем, пытает. Чарли послушно шагнул за ним. Он еще раз оглянулся на Гэри, но тот уже исчез из поля зрения; Эяль тоже как будто пропал, но не успел Чарли испугаться, как он уже стоял по левую руку, все такой же серьезный и до последней черточки похожий на Равида. — Не смотри на меня с подозрением, я всего лишь здоровался со знакомыми ах шели, — шепнул он. — Заодно проверил, не были ли они еще и моими знакомыми… Пришлось бы принимать меры, а не то вы надели бы на меня еще какой-нибудь амулет в наказание. — Я надеюсь, обошлось без происшествий? — уточнил Чарли, и, когда тот кивнул, облегченно улыбнулся. Йен тем временем водяной змеей проскользнул между людей, группками собравшихся в холле, и нырнул в дверь, что вела, очевидно, в залу для приемов. Все верно, смутно припомнил Чарли: хозяйка вечера должна была встречать гостей там, у входа. Отчего Готфилды пребывали не там, а в холле, он не понимал, но это было не его дело: возможно, они просто явились не все и кого-то ждали. Он следом за Йеном и Эялем шагнул в гостиную и тотчас же увидел леди Ллойд. На сей раз она щеголяла в простом черном платье без блеска и изысков, строгом и жестком, похожем более на доспех против великосветских змей. Ее собственные змеи на голове вновь были спрятаны под тюрбан — все, кроме одной, выглядывающей за ухом. Она, как и хозяйка ее, смотрела на высокого, несколько обрюзглого господина с блеклым лицом и рыжеватыми волосами, которые даже помада для укладки не могла превратить из мочала в нечто пристойное. — …но при всем уважении, мадам, Совет ни за что не признает равными гражданами таких вопиющих дикарей и варваров, — елейным тоном цедил он, то и дело поглядывая на змейку за ухом леди Ллойд. — Покуда они не обретут достаточно целомудрия, чтобы не разгуливать по городу нагишом и не трясти своим срамом перед глазами людей и в особенности барышень, я лично буду голосовать против любой вашей затеи. Я приношу свои извинения, что поднял эту неприличную тему при леди, но вы были чересчур настойчивы в своих расспросах. — Позвольте заметить, ваше сиятельство, — в тон ему отвечала леди Ллойд, не теряя любезной улыбки, — что из всего совета только вы руководствуетесь этим аргументом. Возможно, это не кентаврам стоит прикрыться, а вам стоит поменьше заглядывать им под животы. В конце концов, для мужчин это тоже неприлично — смотреть, так скажем, в эту область. О вас могут подумать всякое. — Ваше сиятельство, мадам, — Йен ужом скользнул между ними, изящно оттеснил незнакомого графа от леди Ллойд и церемонно поцеловал ей руку. — Я надеюсь, вы простите мне мою бестактность. Мадам, я желаю принести искренние извинения за свое небольшое опоздание. Поверьте, я вовсе не желал приходить, и лишь вы переменили мое решение. Ваше сиятельство, приветствую вас. Разрешите отрекомендовать вам моих друзей. Лорд Гриффитс, граф Мальмсбери — господа Чарльз Галламор и Равид Саари. Чарли замер и лишь с некоторым усилием натянул на лицо вежливую улыбку. Внутри же у него все перевернулось от неприязни — он слишком хорошо запомнил фамилию того человека, что когда-то пытался похитить Равида. — Я весьма рад знакомству, господа, — протянул лорд Гриффитс и вежливо улыбнулся в ответ, хотя глаза его остались спокойны. — Весьма, — эхом повторил Чарли и повернулся к леди Ллойд. — Господин Галламор, а вы все избегаете приемов, — ласково пожурила она, когда Чарли коротко поцеловал ей руку. — Даже о том, что вы женитесь, я узнаю из сплетен, а не от вас или вашего блистательного дедушки. И почему же вы прибыли без невесты? Неужто запретил господин Саари? — О прекраснейшая мадам, вам не занимать остроумия, — Эяль склонился перед нею и блеснул глазами. — Но поминальный вечер — не лучшее время для дебюта в свете. Леди Рихтер, мой друг и патронесса, разумно предложила представить мою дорогую сестру на пасхальном балу. — Я ловлю вас на слове, господин Саари, — коротко улыбнулась ему леди Ллойд. По правую руку от нее вдруг появилась, неслышно ступая, мисс Шелби, извечная ее компаньонка, как всегда молчаливая. Уже вдвоем с нею леди Ллойд повернулась к вновь прибывшим гостям, чтобы поприветствовать и их, а Чарли за локоть потянул Эяля в сторону, в угол потише. Попутно он поискал взглядом лорда Гриффитса — и, заметив его в компании других, незнакомых мужчин, вдруг поймал его ответный взгляд, полный неожиданной брезгливости. — Мой дорогой друг, мне почему-то кажется, что нужно держаться подальше от этого человека, — пробормотал он Эялю. — Ваш брат стер из его памяти вас и себя, но ко мне он, похоже, все еще питает неприязнь, даже если не помнит, почему. Боюсь, по ассоциации со мной он вспомнит и вас. Его можно околдовать еще раз? — Еще одна печать может выжечь его разум, — пробормотал в ответ Эяль. — Красивая месть, но без толку, если он сам не будет понимать, что ему отомстили. Лучше я слетаю в лавку к оборотням, возьму у них одной травки и подсыплю ему в пищу. Ничего необратимого, но отхожее место не покинет дня три. — И опять некому будет провести закон о кентаврах… — вздохнул Чарли. — Не проще ли вам ненадолго исказить лицо, чтобы оттолкнуть его? — Дались тебе эти четвероногие, — устало раздалось над ухом, и Йен едва не рухнул на него. — Мисс… боже, как неприлично я оговорился. Равид, делайте свое дело с травками. Пусть Совет соберет кворум без него и примет все, что нужно. — Никаких травок, я умоляю вас, мы здесь не за этим! Лучше скажи, как ты сам себя чувствуешь. — Чарли взглянул на него с беспокойством. — Просто чудесно, — скривился тот, — если бы не леди Дэверс, которая буквально зажала меня в коридоре, чтобы настойчиво пригласить на ужин и познакомить со своими дочерьми. Ее письмо Нейт сжег в камине с прочей ненужной бумагой, и она решила лично спросить ответа. — Он вздохнул. — Я не знал, что есть женщины, помешанные на браках еще сильнее, чем моя драгоценная матушка, но оказалось, что их дюжины! — Чему ты удивлен, гуль, — фыркнул Эяль, но тут же вернул себе спокойное лицо. — Ты молод, богат и знатен, а им хочется пристроить своих дочерей, чтобы те ели не их хлеб, а твой. — Их не пугает даже то, что у меня в пруду живет любовница! — отчаянно прошептал Йен. — Друг мой, боюсь, их не испугает даже твоя диета, — усмехнулся Чарли. — Они порой приходят в отчаяние, когда хотят выдать замуж подопечных. — Если я и женюсь на ком-то, то лишь на суфражистке, — вскинул голову Йен. — Чтобы она играла в спортивные игры, ходила в походы, работала, занималась своими делами и посещала кружки, но подальше от меня. Мы могли бы собираться раз в неделю за воскресным обедом и раз в год в одной постели для сотворения наследника. Если у тебя есть знакомые суфражистки, Чарльз, отправь мне записку с именем, я рассмотрю. — Боюсь, что единственная суфражистка, которую я знаю, уже определилась со своей парой, и тебе туда лучше не лезть, — коротко улыбнулся Чарли. — Но я буду держать в голове твой вопрос. Йен вернулся к гостям, и Чарли опять напрягся: лорд Гриффитс, окончив беседу, направлялся к ним. Впрочем, теперь он смотрел только на Эяля, и его слащавый взгляд ничего хорошего не сулил. — Господин Саари, — процедил он, делано не обращая внимания на Чарли. — Нам так и не довелось побеседовать. Позвольте узнать, не встречались ли мы ранее? — Не думаю, ваше сиятельство, — вежливо, но холодно ответил Эяль. Чарли заметил, как он чуть дернул уголком рта — возможно, прикидывал, сколько времени займет полет до лавки с травами; через мгновение он заметил, как на лице лорда Гриффитса появилось легкое недоумение. Он повертел головой, ища, чем можно отвлечь сластолюбивого графа; как назло, все гости были заняты беседами, и леди Ллойд переходила меж ними, как подобало хозяйке вечера, но была слишком далеко от их угла. Он вновь взглянул на Эяля. — Я не светский человек, ваше сиятельство, и не посещаю так часто театр, — медленно проговорил тот, и с каждым словом его лицо менялось все сильнее: темнели тени под глазами, бледнели губы, западали щеки, проявлялись нити морщин… Так мог бы выглядеть Равид в состоянии тяжелой болезни или смертельной усталости, и лишь остатки самообладания не позволили Чарли броситься к нему с объятиями, чтобы подпитать. Зато Гриффитс, кажется, подрастерял желание продолжать знакомство — его взгляд скучнел и тускнел. Неожиданно справа от него раздался знакомый шорох — так могли шуршать лишь длинные перья по паркетному полу. Чарли повернул голову и увидел черную жилетку, расшитую серебром, и сложенные черные крылья, чуть отливающие зеленоватым блеском, мощные лапы с отполированными когтями и склонившееся к нему знакомое лицо. — Шахри… э-э… мадам Шахри? — неуверенно сказал он, и тот польщенно разулыбался: — Наша разлука была долгой, юный Галламор, но оттого приятнее новая встреча. Мне радостно видеть тебя и твоего друга. — И лорда Гриффитса, — полушепотом добавил Чарли, изобразив отчаянный взгляд. Он не знал, поймет ли его Шахри, но тот, скосив глаза, коротко кивнул. Чарли благодарно выдохнул: другие существа умели читать эмоции гораздо лучше него. — О прекрасный и могущественный граф, мое сердце трепещет в волнении от новой встречи с вами, — пропел Шахри и склонился в книксене, а одним из когтей на сгибе крыла безапелляционно развернул лорда Гриффитса к себе за плечо. — Быть может, ваша память хранит мой портрет? Мы виделись на приеме у леди Ллойд неделю назад. Мне так хотелось выразить вам почтение, но вы были так далеко. Вы позволите увлечь вас краткой беседой сейчас? Вы напомнили мне другого графа, что живет далеко, за Сарматским океаном, в холодных северных землях… Не прерывая напевной медленной речи, он увлек ошеломленного, медленно моргающего лорда Гриффитса прочь — туда, где беседовала с гостями леди Ллойд. Чарли проводил его взглядом, рассмотрев высокую хитрую прическу из кос и диковинный музыкальный инструмент за спиной, похожий на лютню с очень длинным грифом. Лишь когда Шахри развернулся, скрыв лорда из виду, он понял, что едва дышал. — Чары твоего приятеля-хумаюна сильнее моих, — с какой-то нескрываемой обидой пробормотал Эяль. — Он умеет убаюкать своими сказками так, как никто другой. — Мой золотой, да вы ревнуете? — поразился Чарли. — Я негодую, глупый ты колдун! — прошипел тот, возвращая себе прежний облик. — На заре моей жизни колдун иногда заставлял меня развлекать его сказками перед сном. Я поведал их столько, что не поместится ни в одной голове даже самого старого сказителя. Я думал, что никто лучше меня не усыпляет речью… — Мой хороший, — умиленно протянул Чарли и едва удержался, чтобы не схватить его за руку и не поцеловать. Они какое-то время побродили по зале, стараясь не прибиться ни к какой из беседующих компаний. Чарли, навострив уши, вслушивался в пересуды, пытаясь выхватить хоть кроху полезных сведений; сплетники, как назло, говорили о ком угодно, кроме баронета. Он опять пытался найти взглядом лорда Гриффитса, чтобы удостовериться, что тот не решит вновь приблизиться к ним — и вдруг увидел его, вновь маслено улыбающегося, в компании Гэри. — Твой фаворит на этот вечер предпочел кавалера постарше и побогаче, — констатировал взявшийся из ниоткуда Йен и втиснулся между Эялем и Чарли. — Смирись и перестань искать его благосклонности. — Йен, попроси свою русалку выловить тебе в море хоть немного стыда, — поморщился Чарли. — Говорят, они умеют отыскивать на дне всякие редкости… — Такое ей не под силу, — парировал Йен. — Моему ангелу Рифф, думаю, проще принести домой десятифутовое щупальце. И как она его только отъела от осьминога… Хотя, возможно, от него только щупальце и осталось, зная, сколько Рифф ест. Почему ты вообще следишь за Стаутом? — Мне подозрительно, — признался Чарли, с вежливым безразличием вертя головой по сторонам. — Вся его семья держится вместе, а он отстранился от них и любезничает с разными сомнительными господами. Хотя, может, его затем и позвали, чтоб он налаживал связи? — Его позвали, чтоб поглумиться, ясное дело, — ответил Йен. — Они умножили свое богатство, а он — бедный родственник, которому не грозит даже собственная квартирка в Бирмингеме. Чваниться перед таким приятно и весело. Когда ты заведешь себе капитал и нищую родню, ты тоже захочешь так делать. Он хотел сказать о чем-то еще, но его прервал громкий и мелодичный струнный перебор, донесшийся почти из центра залы. Гомон вокруг стал чуть громче и тут же затих — все отправились на звук, как завороженные. — А, леди решила начать с песен, а не с ужина, — понимающе покивал сам себе Йен. — Идемте. Вы пропустили это представление в Брандвуд-Энд, посмотрите хотя бы сейчас. С некоторым трудом они протиснулись ближе к небольшому помосту для музыкантов, где стоял один-единственный табурет, массивный, с темными изогнутыми ножками и бордовой обивкой. На нем аккуратно пристроился Шахри; он улыбался сам себе, полуприкрыв глаза, и держал тот самый незнакомый инструмент. Округлая дека упиралась в пол, а струны на грифе Шахри зажимал когтем крыла. Казалось бы, такой крупной лапой, как у него, играть было попросту невозможно, но он пробежал по струнам самыми кончиками когтей и вновь породил тот дивный восточный перебор. — Любезные гости, прекрасные господа и дамы, — напевно проговорил он, открыв глаза и оглядев публику. — Сердце мое радуется от мысли, что все вы пришли сегодня почтить память усопшего баронета Уимборна. Что любовь к нему оказалась сильнее ваших житейских забот... Что вы позабыли ненадолго о делах, оставили детей с нянюшками, взяли экипажи и прибыли в этот гостеприимный, но осиротевший дом. Мое сердце скорбит об утрате вместе с вашими, а горечь и печаль рвутся наружу… Он вновь прикрыл глаза и, удобнее перехватив инструмент, заиграл что-то медленное и печальное. Люди вокруг затихли; лишь изредка там и тут проносились шепотки. — Он стоял на высокой колонне над дремлющим городом, — негромко начал Шахри. — И луна отражалась в его золоченых чертах… Он пел негромко, но удивительно мягко и мелодично, и если слова его убаюкивали, то песня пробирала до мурашек. Сперва Чарли заслушался вместе со всеми; затем его разобрала неожиданная обида: из всех людей баронет Уимборн менее всего заслуживал, чтобы в его честь на похоронах пели так проникновенно и сердечно. — О чем это он курлычет? — прошипел Эяль, толкнув Чарли в бок. — Какие золотые статуи? При чем тут гнусный покойник? — При том, что городской совет решил возвести ему памятник, — меланхолически откликнулся Йен, не поворачиваясь. — Надеюсь, что все-таки из камня, чтобы вышло дешевле, чем в сказке. Хотя и там статуя была лишь позолоченной… — Баронет не достоин никакой из них, ни каменной, ни золотой, — шепнул полный возмущения Чарли и оборвал сам себя, когда в голове его мелькнула и пропала какая-то странная, безумная идея. — Пусть покроют статую «золотом дураков», раз все такие дураки, что превозносят его, — предложил Эяль, но Чарли вскинул руку, прося тишины. Перед его мысленным взором проплывали картины: сокровищница Равида, скрытая на пятом этаже доходного дома, и сам Равид в своей мастерской, и раскаленная печь Жанто — а в ушах неожиданно вместо песни о Счастливом принце звучали обрывки чужих фраз. «…добавил в котел пепел от десяти сотен сожженных костей покойников…» «…глина не удержит его и пару мгновений…» «…выберешь неправильный материал…» «…почему никто не умеет говорить с золотом…» «…это кольцо говорило бы на сотню или тысячу голосов…» — Эяли, — позвал он, едва шевеля губами. — Нам скорее нужно в лавку вашего брата! Я знаю, как мы сотворим сосуд.