Сосед-некромант

Равид От края до края мира, от алого купола небес до багровой тверди внизу простиралось море огня — жаркое, зыбкое, трепещущее полупрозрачным маревом. Равид плыл в его толще, забывшись, едва замечая, что было вовне, за пределами его новой темницы, куда он сам заключил себя; он сам был этим морем, и лишь гладкие рубиновые стены не давали ему выплеснуться наружу, поглотить и выжечь все на пути. Впервые за многие столетия жизни темница приносила ему не тревогу и злость, а странное чувство отрешенного покоя. Сперва он паниковал, обезумевший от непонимания и страха, когда мир вокруг взорвался нестерпимо ярким сполохом вместе с ним самим, унес в небытие и его человеческий сосуд, и жизни несчастной женщины и ее двух сыновей, а может, и других существ, о ком он не знал, — тех, кто был с ним рядом. В отчаянии он метался, порождая новый огонь, беззвучно крича и плача от скорби и ненависти к себе, пока такой родной и знакомый колдовской рубин, ловушка и тюрьма для бесплотных духов, не принял его в себя. Равид полыхал внутри рубина, не находя себе места. Ослепший, оглохший, он не чувствовал более собственного тела — только огонь, который прежде горел в груди и бежал по венам, который согревал и срывался с кончиков пальцев. Теперь не осталось ничего, кроме этого огня; лишь позже пришло осознание, что он и был его сутью и сущностью — и был всегда, пусть и заключенный в тесную оболочку. Так много лет он цеплялся за свой сосуд, так крепко сроднился с ним, что попросту забыл об истинной своей природе — и в конце концов именно сосуд начал считать своим настоящим телом. Странное дело: он никогда не задумывался прежде о том, кто он. Ни в самом раннем детстве, когда мир был совсем простым и в нем, кроме Равида, были лишь мама и брат; ни позже, во дворце бывшего хозяина, где они с Эяли росли в окружении других джиннов и джинний, которые выглядели в точности как люди. Он мнил себя человеком, которому от отца-ифрита передались способности к колдовству. Оттого пребывать в человеческом облике было тогда делом естественным, и Равид не помышлял об ином. А когда колдун заключил его в сосуд, привязал чарами, он и вовсе перестал об этом думать, лишенный выбора. Возможно, он подсознательно убеждал себя в том, что он человек. Ведь в прошлый раз, когда он осознал себя ифритом, неукротимым бушующим пламенем, когда впервые по приказу хозяина погубил людей, он вскоре и вовсе потерял способность воплощаться в человеческом облике. Воспоминания — вот все, что осталось, когда он замкнул себя в рубине, точно так же, как когда-то замкнул себя в подземных пещерах, где не мог навредить никому из живущих. Они вспыхивали в нем вновь и вновь, и тем горше была его скорбь о новых жертвах, чем больше он думал о прежних. И оттого он застыл, словно муха в янтарной капле, боясь пошевелиться. Он не чувствовал самого себя, не знал границ своей силы — не представлял, может ли отсюда, из камня, навредить тем, кто снаружи, сильнее, чем уже навредил. Ярче скорби и бессилия горел в нем страх причинить боль Эяли и Чарли. Когда отчаяние утихло, лишив его сил, Равид ждал, что на смену тому придет чувство полного одиночества, какое всегда приносила темница; но оно не шло. Равид не мог тогда видеть, слышать, пробовать чужие чувства на вкус — и все равно знал каким-то глубинным, никуда не исчезнувшим чутьем, что рядом с ним кто-то был. Сперва Чарли — его магия, такая знакомая, просачивалась внутрь рубина, растворялась в огненной толще и придавала сил, и Равид пил ее с прежней дрожью волнения, совсем как в те времена, когда они только встретились. А затем он вдруг осознал, что Эяль появился совсем рядом, и чувство это было такое острое и живое, словно их неразрывная связь разрослась паутиной и натянулась. Равид чувствовал его гнев и облегчение, волнение, усталость и сильный голод — и понимал с ошеломлением, что даже теперь, без тела, способен был ощущать, пусть не все, но многое. Охваченный трепетом, он вбирал в себя каждую эмоцию брата, укладывал в памяти, учился понимать ее заново — почти как новорожденный младенец; увлеченный, он осознал не сразу, что более не один в своей темнице. Эяль был не рядом с кольцом, но внутри, обнимал всем своим существом и ласково звал по имени — тому самому, настоящему, которого не знал более никто из живущих. Равид не видел его, как не видел ничего прочего, но чувствовал, как самого себя, и трепетал уже не от тревоги, а от любви и благодарности. «Маленький братик, драгоценнейший из алмазов, посмотри на меня, — шептал голос брата, и Равид не слышал его, но впитывал всем существом. — Мое сердце, мой могучий ифрит, взгляни, не бойся…» Он заметался вновь, не понимая, чего хочет Эяли, как можно видеть, не имея глаз — но тот прижался ближе, слился с ним как никогда тесно, и нельзя было более отличить их друг от друга, как и отделить. Такое случалось когда-то в прошлом, когда они делили сосуд, но на краткие секунды; теперь же Эяль не спешил отрываться от него, и это ошеломляло. «Разве мне нужны глаза, чтобы видеть тебя, ненаглядный мой, — шептал он, и Равид внимал, безмолвный. — Разве мне нужны руки, чтоб тебя обнимать? Я покажу, сколько в тебе скрыто умений, только не бойся». Равид заволновался вновь. В памяти его проносились смутные, совсем детские воспоминания, как он перемещался по очагам и жаровням, прятался в кострах и факелах по стенам, наблюдая за другими джиннами и за хозяином. Тогда он мог видеть, пусть даже не имел, как теперь, ни тела, ни глаз… Но слишком давно это было, и умение он совсем утерял. «Ты не мог разучиться, ты просто ненадолго забыл, — убеждал Эяли, утешая и успокаивая. — Смотри, смотри моими глазами…» И Равид увидел, сам не понимая, как — увидел рубиновый купол над собой, и золотые колонны, что удерживали его с четырех сторон, и багровый пол, и широкое ложе с покрывалами цвета кровавой шпинели, золотым изголовьем и бессчетными подушками и подушечками. Он смотрел на все издалека — и в то же самое время разглядывал вблизи, словно мог видеть каждой частичкой своего пламени. Картина эта обездвижила, ошеломила; он забылся так, что не осознал даже собственного интереса, зачем бесплотному духу, пленнику кольца, ложе. «Это я сотворил его, — с гордостью отвечал Эяль, — мне было грустно висеть в пустоте. Я придумывал себе царские покои, сады, купальни с фонтанами, и воплощал их, а затем воплощался сам». Равид застыл в изумлении. Но не мастерство и воображение брата так поразили его — их он знал и любил с самого своего детства; самое понимание, что здесь, в камне, он мог воплощаться в физическом облике, поразило его. Его Эяли, такому одаренному, такому умелому, было под силу невозможное. И тотчас же Равида охватил стыд: это ведь он запер брата в камне и потерял на много столетий, это из-за него тот пребывал здесь, учился новым чарам и искусству воплощаться… «Не тронь старое, сердце мое, — остановил его Эяль. — Взгляни лучше на мои покои. Если они не по душе тебе, я сотворю новые, какие пожелаешь, или обучу тебя». И Равид смотрел кругом себя на полупрозрачные, точно дымчатое стекло, стены с заключенными в них цветами и лозами, на темный пол — стоило лишь вглядеться, как он, одноцветный, распадался на прихотливую мозаику из мириадов крохотных самоцветов. Он рассматривал ложе, мягкое даже на вид, широкое, в которое хотелось нырнуть — и понимал с удивлением, что похожее они с Эяли сотворили когда-то в сокровищнице, куда тот приходил прятаться от хозяина и навещать Равида. Он не желал ничего здесь менять; в каждом камешке на полу, в каждом переплетении нитей на покрывалах был след его Эяли, который хотелось сохранить. Ему нужно было иное. Научиться заново говорить, как делал это брат, и перемещаться по огню, как когда-то мог он сам; научиться воплощаться, пусть даже только здесь, в кольце, где он не мог никому и ничему навредить. «Счастье мое, — рассмеялся Эяль в ответ на его мысли. — Мне нечему научить тебя, потому что ты уже это умеешь. Вспомни себя юным, вспомни, как ты прятался в очаге и выходил из него в своем лучшем платье…» Много позже мудрейшая из джинний, госпожа Траоре, жалела, что Равида никто не учил быть ифритом, и слова ее не стали для него откровением. Он знал об этом с самого момента, когда разрушился его сосуд. В самом деле — то, что он умел в отрочестве, выходило у него спонтанно и бесконтрольно; вспомнить это намеренно и повторить он не мог. «Я покажу тебе, свет моих очей, я напомню все, о чем ты позабыл, — уверил его Эяль и вновь всем собой охватил его, сжал в бесплотных, но таких нежных объятиях. — Ты сможешь все, что могу я, и даже более. Но тебе понадобятся силы, а сейчас ты истратил их. Я возьму еще у нашего некроманта и поделюсь с тобой». Когда он уходил, исчезал за пределами камня, время вновь замирало, густое и вязкое, точно смола, и каждая минута тянулась бесконечно. Одиночество не так тяготило, как он боялся; чтобы скоротать время, Равид все больше спал. Он едва замечал, как погружался в дремоту, замирал, как и все вокруг него. Переставал думать и тревожиться. Сон его был чуток, но не дарил сновидений. Чем дольше он пребывал во сне, тем чаще начинал замечать, пробудившись, что ощущает себя лучше. Тревоги, которые не отпускали несколько столетий, по капле испарялись, оставляли его; дурные мысли укладывались и не вгоняли в тоску. Здесь, в камне, ему не нужно было спешить, собирать украденные сокровища и искать Эяли. Не нужно было тревожиться, что его чары инкуба или огонь кого-то погубят. С незнакомой отрешенностью он парил посреди покоев, выстроенных братом, и рассматривал блики, которые ловил рубин — то мягкие желтые, от электрического света, то бледные белые, от дневного. Это завораживало, и он вновь засыпал, убаюканный, согретый волнами магии Чарли, которая все так же сочилась внутрь кольца. Когда Равид не спал, он пытался учиться. Он осознал вдруг, что именно лишние мысли мешали ему, сбивали с толка, не давали совершить того, к чему он был естественным образом приспособлен. А осознав, раз за разом рассматривал наколдованные покои и уже не пытался понять, как удается видеть, не имея глаз, — лишь вспоминал, как это удавалось Эялю, и повторял за ним. А после уже без подсказки, сам пытался вслушиваться, что происходит снаружи; возможно, ему лишь казалось, а возможно, он в самом деле слышал отзвуки голосов. «Все правильно, брат мой, ты все делаешь верно, — радовался Эяль, вернувшийся в кольцо, когда Равид делился с ним мыслями и ощущениями, которые пока не мог облечь в слова. — Ты такой прекрасный, такой способный ифрит!» И слова его, взволнованные и ободряющие, наполняли Равида невообразимым теплом. Эяль верил в него — и веры этой, казалось, хватало на двоих; она заполняла Равида, укрепляла волю, придавала сил. Он отказывался пока думать, что у него получится обучиться чему-то еще — но в глубине себя неистово хотел этого. И учился. Медленно, картину за картиной, перебирал воспоминания о минувшем — и совсем недавно, и столетия назад. Воображал будто наяву, как гнется в пальцах золотая проволока, свиваясь в прихотливый узор, как шумит, перекатываясь на уступах, водопад Саар, как его брызги висят в воздухе переливчатым опаловым облаком. Он вспоминал, каковы на вкус финики, мучнистые и сладкие, как потрескивают раскаленные камни в печи Жанто, как щиплет и покалывает влажный стылый воздух. Видел будто перед глазами, как улыбается Чарли, взволнованно и чуть неуверенно, как тянется к нему с нерешительностью, а затем с пылом. Представлял, как скрипит тяжелая цепь о колодезный ворот, направляемый двумя парами рук, и как блестят темно-карие смеющиеся глаза, от которых теперь не осталось уже и следа… И с каждым воспоминанием, с каждым образом, что приходил ему на ум, он ощущал всем существом, что видел яснее и слышал четче; что осознавал себя, всего целиком и каждую частицу, все увереннее. Порой, если он забывался, к нему вслед за добрыми воспоминаниями приходили дурные, те, что он гнал от себя и старался забыть. И воображаемое небо затягивало тяжелыми снеговыми тучами, и его огонь взрывался сполохом, поглощая изумленных отпрянувших незнакомцев. И вместо улыбки Чарли он видел усмешку хозяина, и перед внутренним взором темнело, а в темноте вспыхивали светильники сокровищницы, прежней темницы. И тогда Равид от страха и неприязни замирал, не шевелясь, или сжимался в крохотный свечной огонек. Таким его находил Эяль — и вновь обнимал, утешая, окутывал всем собой. «Не бойся их, сердце мое, — говори он, почувствовав страх и отчаяние Равида. — Ты оставил все эти беды в прошлом. Ты пережил их все, а значит, ты сильнее их всех. И ты стал таким, каков ты теперь, потому что в твоей жизни было и доброе, и дурное. Нет на свете второго такого, как ты, и нет второго такого, кто прошел бы такой путь. Не бойся вспоминать об ушедшем. Оно не сможет больше навредить». Равид надолго замирал, вникая. Он понимал, сколь правдивы были слова Эяля, пусть и не мог подчиниться им сразу, перековать себя в один миг. «Я разжег для тебя огонь в камине, драгоценный брат мой, — сказал тот однажды, когда Равид глубоко ушел в себя. — Я желаю, чтоб ты выглянул наружу через пламя. Ты выйдешь, когда я позову тебя?»

***

Смотреть на мир из каминного зева оказалось занятием более странным, чем помнил Равид. Сперва было боязно — слишком много дерева и тканей он видел рядом, на расстоянии одной неаккуратной искры. Затем любопытно — своим новым нечеловеческим зрением он видел теперь не только саму комнату, но и слабое свечение чар из саквояжа, где Чарли хранил зачарованные рубашки и прочие неудавшиеся вещицы, и слепое пятно на месте ящика, где лежало проклятое колье из особняка на кладбище. А затем… затем он увидел Чарли. Лишившись тела, Равид потерял и способность ощущать чужие эмоции и чары на вкус, но взамен научился их видеть — и увиденное впечатляло. Темномагическая аура Чарли окутывала его муаровым коконом, струилась коротким шлейфом за спиной, куда бы он ни следовал, и расширялась облаком, стоило ему начать колдовать или даже попросту волноваться. Отвести от нее взгляда не удавалось, как Равид ни старался; с нею бледная кожа Чарли казалась еще светлее, а прозрачные глаза нечеловечески сияли. От иного колдуна с такой аурой Равид бежал бы без оглядки — а теперь не мог налюбоваться. Он боялся более всего на свете, что Чарли отпрянет от него, когда увидит таким — бестелесным и безликим, что не пожелает более быть рядом. Но стоило ему выглянуть из камина, как муаровый темный шлейф потянулся к нему — еще раньше, чем Чарли потянулся рукой, бездумно, взволнованно и радостно. И так продолжалось позже; даже если Чарли спал или был занят иным, аура его тянулась к Равиду, будто желая подпитать его и дотронуться. Огромных усилий стоило не обжечь его вновь после первого неудачного прикосновения; а сам Чарли, казалось, вовсе не чувствовал ни ожогов, ни опаленных волос на руке и висках, где огонь касался его, забывшись. …В мастерской позади лавки, куда Равид не заглядывал уже так давно, можно было достать от стены до стены вытянутыми руками, а в узкий проход вдоль верстака и печи Жанто едва давал протиснуться плечам, но Чарли, взволнованный, все равно измерял его шагами. Он не прекращал говорить с того самого мига, как они с Эялем вошли в двери лавки, и чем дольше длилась его речь, тем вдохновеннее и прекраснее он выглядел. Даже Эяль, примостившись на верстаке, не смотрел с прежним полушутливым скепсисом, а внимал. — А ведь я с самого начала недоумевал, зачем добавлять в глину прах тысячи мертвецов! — Чарли остановился и всплеснул руками. — Сколько колдун взял от каждого, щепоть? Хорошо, положим, даже пригоршню. Но ведь это всего лишь мертвая плоть, в которой нет ни магии, ни жизненной силы, еще и обугленная к тому же. И только сегодня осознал… Хотя мог и ранее. Отпечаток ауры — вот что несла в себе каждая горсть праха, понимаете? Положим, там были ауры магов, волшебных существ, воинов. И чем больше их собрал колдун, тем сильнее чары и крепче сосуд. А глина взята из земли, и прежде ее не касались руки людей, она суть чистый лист, на котором можно начертать что угодно. Но нам не нужно что угодно, нам нужен сосуд строго для вас, мой прекрасный Равид. А это значит, нет более подходящих отпечатков ауры, чем ваши собственные. — И они все здесь, — прошелестел, не удержавшись, Равид. Он знал, что Чарли не поймет его, но Эяль подхватывал любую фразу — и, если была надобность, переводил. Эяль, однако, не стал повторять за ним; он взвился со своего места и закружил вокруг Чарли, то растворяясь в воздухе, то собираясь вновь. — А самое главное, — продолжил тот, словно не замечая реакции на собственные слова. — Каждое украшение прошло через руки десятков людей или, может быть, даже сотен. Вы ведь сами говорили об этом, мой драгоценный! Золото впитывает в себя следы ауры своих бывших владельцев. А значит, если ваш новый сосуд слепить из золота, мы соберем в нем гораздо больше отпечатков, чем та тысяча, которую собрал колдун. Он остановился и взглянул на Эяля обеспокоенного и негодующего; на его лице отразилось некоторое недоумение. — Я сказал что-то не то? — Ты, пустоголовый чернокнижник, опять не умеешь держать в своей голове больше одной мысли! — воскликнул в ответ Эяль, и аура его потемнела дождевым облаком. — Ты запомнил, что золото помнит своих хозяев — а о том, какие страшные чары и проклятья несут драгоценности из сокровищницы ах шели, ты разве забыл? Вздумал вплавить в сосуд ожерелье, зачарованное на безбрачие? Или, может быть, заколку в волосы, которая вызывает головную боль и убивает бессонницей? И кольца отравителей, и браслеты, которые отсушивают руки, и другие вещицы, о которых даже я не знаю всего? — Мой дорогой, послушайте… — начал Чарли, но Эяль перебил его: — Даже если ты надумал себе, что огонь все поглотит и уничтожит, ты даже не помыслил, что случится, если сплавить столько чар воедино. Ты, глупый неуч, тянешь руки к чернейшей магии, а сам не знаешь ее основ, чем ты можешь поручиться, что вместе все эти проклятья не навредят драгоценнейшему из моих сокровищ? И не взорвут нас и с нами весь город? — Мой дорогой, сперва дослушайте меня, а затем ругайте! — вдруг громче обычного воскликнул Чарли, взмахнув руками. — Я, как вы сами устали повторять, простой глупый смертный, и мое тело оснащено всего одним ртом, через который я могу выражать свои мысли только последовательно, по одной за раз. Нам не придется сплавлять проклятые сокровища, если мы заранее избавим их от чар. Лишь позавчера я узнал, что у меня дома хранится поглотитель чар, и его мощи хватает, чтобы вытянуть магию из ифрита или марида, а мою плоть омертвить вовсе. Это значит, что он справится и с проклятьями на браслетах и заколках. И именно вас, Эяли, я должен благодарить за то, что он появился. Именно вы заприметили его в заброшенном доме и уговорили принести. — Чародейское ожерелье? — Эяль взвился на месте, и даже Равид опасливо спрятался обратно в печь, чтобы языки его пламени не подхватило порывами ветра. — Ты даже не знаешь, как оно работает! Думаешь, оно поглотит любое колдовство? А почему тогда всякий, кто смотрит на него, видит разные камни? Если этот морок не под силу ожерелью, то тысячелетние чары оно точно не одолеет! — Мой милый, перестаньте бушевать, — Чарли, дождавшись, пока тот на миг воплотится, схватил его за руку и поднес ее к губам. — Я полагаю, что камни были зачарованы до того, как ожерелью придали его свойства. Новые чары наложены как бы поверх, понимаете? Они не влияют на старые. — С чего ты взял, что в твоих додумках есть истина, — пробурчал Эяль, все еще сердитый, но без прежнего шумного возмущения. — На этих идеях ты не построишь толкового ритуала, а только погубишь брата моего сердца! И тогда в котел с золотом полетят уже не браслеты и кольца, а твоя голова! — Тише, Эяли, тише, вы сейчас испугаете даже вашего брата, — Чарли, держа его одной рукой за запястье, вторую протянул к печи Жанто, и Равид, высунувшись, коснулся ее ладони огненным ростком, собирая расцветшее облако темномагической ауры. — Я обещаю вам, что проверю каждое украшение на поисковом круге, затем приложу к ожерелью и вновь проверю. Я не допущу ни единой вязи ненужных чар в ритуале. Я ведь обещал вам, так поверьте мне хотя бы раз! — Ты можешь обещать что угодно по многу раз, но наделаешь бед по незнанию, — покачал головой Эяль. — Я пообещаю вам еще одно, — Чарли вновь прикоснулся губами к его руке, — что всякий шаг буду проверять сам, затем совещаться с вами, а затем умолять господина Траоре вызвать его уважаемую прабабушку, чтобы испросить совета у нее. Так вы сможете мне доверять? Эяль не доверял — Равид чувствовал его тревогу и недовольство, будто собственные, и даже сильнее собственных — он сам как будто еще не научился испытывать подобное в новом бестелесном обличье. А может, он попросту помнил, с каким нечеловеческим упорством Чарли перерывал книги в поисках нужных заклятий, и оттого верил в него. Он, пускай необученный, невнимательный иногда и вечно беспечный к себе, мог при желании быть и старательным, и точным — и Равид в этом не сомневался. Он отчего-то даже не раздумывал, соглашаться или нет на эту авантюру. Сокровищницу он мог набрать и новую; избавиться же от тысячелетних проклятий, которые наверняка погубили не один десяток невинных, он подумывал уже несколько веков — и теперь со всем желанием готов был пустить их в дело. Остаток вечера и следующие полдня они провели в сокровищнице. Верно, отобрать украшения можно было быстрее — Равид готов был расстаться с каждым из них; Эяль же, деловито вооружившись его инструментами, принимался из всякого украшения вынимать камни — все, что размером превосходили комариное крылышко. Чарли то пытался помочь, то, отосланный восвояси, сидел в углу и спрашивал, нужно ли столько труда, если и камни они могли вплавить в сосуд. «Чем больше разных материй ты бросишь в котел, тем сложней ритуал, о недалекий юнец, — отвечал Эяль, и даже крайнее сосредоточение не мешало ему ворчать. — Хочешь читать заклятья над каждым рубином или сапфиром?» «Но позвольте, рубин и сапфир имеют одну природу, — возражал Чарли. — Разнятся лишь примеси, которые придают им цвет». «Значит, ты хочешь читать заклятья над каждой примесью!» — вскипал Эяль, и Равид не удерживался от смеха: он лучше всех понимал, что не беспокойством о ритуале руководствовался брат. Он и сам поступил бы так же: тратить столько самоцветов на собственный сосуд было жаль. Со следующего вечера дома у них установилась новая рутина, разом суетливая и неспешная. Большую часть дня Эяль и Чарли проводили за расчетами. Столы, рабочий и обеденный, а также пол вокруг них и у камина усеивали листы писчей бумаги, на которых появлялись и исчезали записи на английском и арамейском, круги и многоугольники, испещренные стрелками и пометками. Половину из них Равид помнил, еще около трети узнавал; остальные Чарли отыскивал в книгах, перерисовывал и дочерчивал, возводил над листками недолго живущие яркие иллюзии, чтобы показать их работу. Эяль отметал почти все — как слишком безумные, как нерабочие или фантазии, — и они с Чарли добрую четверть часа беззлобно, но жарко переругивались, так, что ауры их, тяжелая темная и воздушная белая, сплетались и разлетались на половину комнаты. Равид полуосознано тянулся к ним и тянул к себе, но больше любовался — прежде ограниченные человеческие глаза не давали ему увидеть такой картины. Порой перебранки их заканчивались у камина, на полу, в не менее пылких объятиях, и тогда Равид едва не сходил с ума у себя в камине. Лишь в эти моменты он сильнее всего жалел, что лишился тела и мог лишь наблюдать и впитывать жар, которым наполняли комнату их ласки, — но не мог ни поцеловать, ни дотронуться так, как желал. Вечером же Чарли принимался за драгоценности. Обещания, которые Равид сперва принял за шутку, он исполнял еще более ревностно, чем готовился к ритуалу — и в самом деле проверял поисковым ритуалом каждую мелкую монетку, каждое кольцо и витую цепь, которые Эяль приносил и прикладывал к ожерелью-поглотителю. В такие мгновения гостиная погружалась в тишину, и треск собственного пламени казался Равиду оглушительно громким; зрелище Чарли, который, сидя на полу, вычерчивал один за другим поисковый контур, было, напротив, до странности медитативным. Равид смотрел на его руки, порхающие в воздухе, на побледневшее лицо, на котором ярче проступали веснушки, на сосредоточенно закушенную губу — и не мог найти изъяна в этом образе. Он любовался глазами, в которых поблескивали многоцветные блики от чар, и был очарован сам. Он не знал, сколько проходило времени; Чарли отрывался от занятия, лишь когда от усталости не мог держать голову прямо и засыпал прямо рядом с новой золотой безделушкой. Единожды они выбрались из дома. Сперва, к удивлению Равида, отправились на одно из городских кладбищ, старое, тесно усаженное могилами. Он не сразу понял, зачем, и даже встревожился, что Эяль все-таки настоял, что нужно украсть прах безымянных покойников и добавить в котел к золоту; потом, впрочем, понял в секунды, даже подсматривая из кольца, когда увидел, сколь быстро к Чарли начал возвращаться румянец и посветлели тени под глазами. Лишь после долгого променада, когда он посвежел и взбодрился, они отправились на аудиенцию к господину Траоре — и оставшиеся полдня листки с чертежами усеивали стол и полы уже в его столовой, и меж ними гуляла, невесомо ступая, и ругалась как распоследний матрос госпожа Траоре, мудрейшая из потомков ифритов. Сколько прошло дней, Равид не заметил — попросту перестал считать. Он то дремал, пытаясь добрать несколькими часами сна века бессонницы, то, спрятавшись в кольце, учился без помощи брата обращать собственный текучий огонь в плотный и осязаемый, подобный ладоням, которых без опаски мог коснуться даже смертный. А между делом продолжал наблюдать — и не сразу заметил, как понемногу, исподволь менялся Эяль, когда подолгу был рядом с Чарли. Он по-прежнему ворчал и ругался, негодовал на любую мелочь и взрывался маленьким ураганом, но всякий раз делал это чуть менее яростно и сердито. Он не хлестал порывами ветра по лицу Чарли и по бумагам, разложенным повсюду, меньше грозился смертельными карами, а в спокойствии больше замирал, почти неосознанно прижимался к Чарли ближе и окружал его ауру своей. Равид и подумать не мог, что его буйный, шумный, своевольный брат мог в чем-то согласиться со смертным; что мог спать с ним в одной постели раз за разом, ночь за ночью, а не сбегать, насытившись. Быть может, Эяль просто скучал по объятиям; или, быть может, причина была в ином — Равид, однако, запрещал себе думать об этом, чтоб не спугнуть, пусть самая мысль заставляла его разгораться ярче и трепетать от радости.

***

Малую гостиную на первом этаже дома Рихтеров Равид помнил уютной, тесной и обставленной мебелью так, что для проходов почти не оставалось места. На этот раз, однако, он выглянул из камина и далеко не сразу понял, куда попал. Комната была абсолютно пуста: исчезли софа с креслами, столики и шкафы, картины со стен и ковры с пола. Вместо них гостиную украшали теперь ритуальные чертежи и письмена, подобранные с таким трудом, да ютился в дальнем углу мешок с обезвреженным золотом. Эяль сидел на нем верхом и коршуном следил за Чарли — тот, вооруженный коробкой восковых карандашей, дочерчивал финальную вязь у самого камина. — Я надеюсь, отмывать это великолепие ты будешь с таким же рвением, — раздалось от дверей, и в гостиную вплыла внушительная чугунная ванна — раза в полтора крупнее той, что стояла в апартаментах у Чарли. Следом показался Йен, мрачный и несколько франтоватый; он придерживал ванну двумя руками за ножки с легкостью, дарованной лишь упырям и их нечеловеческой силе. — Если матушка вернется и узрит, что ты сделал с ее любимыми обоями и паркетом… — Она обернется фурией и расчленит тебя и некроманта? — сощурился из угла Эяль. — Она заставит покупать новые, — трагически скривился Йен. — За ними, помяните мое слово, появятся новая мебель, ковры, люстра, новая дверь, затем она не подойдет по стилю к коридору, и вот мы уже обновляем коридор, за ним холл, столовую… И нет, мне не жаль денег, люди, к счастью, смертны, а потому мой доход неиссякаем. Но сколько времени и сил уйдет на эти переделки! — Если я рассчитал все верно, линии испарятся, когда мы окончим ритуал, — глухо пробормотал Чарли, не поднимая головы. — Мы постараемся не расстроить ни тебя, ни леди Рихтер. Когда она вернется? — Я преисполнен надежды, что она останется ночевать у Смолбруков и прибудет домой лишь завтра после ланча, — Йен аккуратно установил ванну вплотную к камину и с сомнением заглянул внутрь. — Если, конечно, встреча с родней ей не наскучит. Хотя… С ее стороны у меня осталось столько незамужних кузин, что ей не наскучит ездить к ним и играть в сваху, пока каждая из них не пройдет на плаху… Прошу прощения. К алтарю, я хотел сказать. Но не обольщайтесь, что она застрянет там надолго. По дому ходят слухи, что она уже советуется с портнихой, в какое платье нарядить мисс Саари для дебюта в свете, а какое пошить для помолвки. К чему, кстати, именно ванна? В моем доме есть немало других… — Он замолк, раздумывая. — Емкостей. — Если бы у тебя был гроб, который вместит двести фунтов расплавленного золота, я бы с радостью одолжил его, — в голосе Чарли послышалась усмешка. — Надеюсь, ты хотя бы не вынес эту ванну из туалетной комнаты леди? — Та не прошла бы в двери, — поморщился Йен. — Эту я позаимствовал из купальни моего ангела Рифф, благо она пока что на заднем дворе с остальным бродячим цирком. — Правду говорят, что у гуля не найдется доброго слова даже для самых близких, — отозвался Эяль и подлетел ближе к ванне, разглядывая не то ее, не то Йена. — Неужто ты возомнил себя высшим существом, что зовешь цирком кентавра, русалку и химеру? — И оборотня, — добавил, все так же не поднимая головы, Чарли. — Там нет оборотня, — отмахнулся Эяль. — Я не видел его. — Разумеется, нет. Я отпустил его на сегодня, пусть идет и занимается своими темными делишками, — Йен присел на край ванны и теперь глядел уже в камин, на Равида, с ленивым любопытством. — Я прошу прощения… — Чарли застыл, и спина его напряглась. — Что за темные дела?.. — Чарльз, ты сам спрашивал у меня, не живет ли мой секретарь двойной жизнью, не пытается ли поработить все живое в Бирмингеме и окрест, не проводит ли сатанинских ритуалов… — начал перечислять тот. — Конечно, не этими словами, но ты ведь имел в виду именно это, верно? Каюсь, я загорелся любопытством и послал Нейтана проследить за ним. Как оказалось, Джонатан, как и лучшие из нас, небезгрешен. — Он… — карандаш в руке Чарли дрогнул. — Регулярно навещает одну даму из света и согревает ей постель, пока благородный супруг пребывает в неведении где-то в восточных колониях, — невозмутимо закончил Йен. — И судя по частоте их свиданий, либо они пьют какие-то зелья для любовной бодрости, либо в роду у Джонатана были не только оборотни-лисы, но и оборотни-кролики. — И… это все? — натянутым голосом уточнил Чарли. — Нет, еще он тайком пробирается в подвал с покойниками и вырезает им пол-печени, чтобы мне досталось меньше, — скривился Йен и тут же поскучнел: — Чарльз, поверь, я бы узнал, если бы мой секретарь занимался трупами вне работы. Я ведь не ты, я чую запахи, особенно когда они столь изысканны! Чарли не ответил, и спина его расслабилась далеко не сразу. Какое-то время они провели в молчании. Тишина не казалась напряженной; Равид, напротив, был переполнен радости, что им удалось упросить Йена помочь. Вряд ли они могли бы провести ритуал где-то еще: в лавке недоставало места, а из апартаментов госпожи Либби их могли попросту выставить за потенциально разрушительную магию. Здесь же, в просторной комнате с толстыми каменными стенами и большим камином, было безопаснее. Покойники в подвале под ними придавали сил Чарли; совсем рядом, на заднем дворе, ждали готовые помочь существа и плескался пруд с водой на случай пожара. Да и Йен был каким-никаким доктором и мог позаботиться о Чарли, если в ритуале что-то пойдет не так. Уверенность Равида, казалось, передавалась и Эялю — он после первой же подначки перестал цепляться к Йену и лишь проверял, верно ли Чарли чертит. — Я останусь здесь, и даже не пытайтесь прогнать, — словно угадав мысли Равида, заявил Йен, едва Чарли завершил последний ритуальный круг и выпрямился, разминая спину. — Я должен лично проконтролировать, что вы наколдуете именно Равида, чтобы матушка не расстроилась. И я пронаблюдаю, чтобы вы не разрушили мне гостиную, чтобы Чарли не покалечил себя, чтобы из-под земли не вылез еще какой-нибудь Саари… В общем, вы не представляете, сколько раз все может пойти не так, но я намерен предотвратить все эти разы. — Это будут темнейшие чары, — предупредил Чарли. По мановению его руки Эяль подтянул мешок с драгоценностями ближе к ванне и опрокинул внутрь. — Это может быть опасно. — Я, в отличие от некоторых, подумал об этом заранее и ограбил Нейтана на все амулеты, которые он был готов мне отдать, — Йен сунул руку за пазуху и демонстративно погремел связкой цепочек. — Я думал даже пригласить дядюшку Тревора, чтобы он последил за тобой, но я знаю, как странно ты, Чарльз, ведешь себя рядом с менторами. Вспомнить хотя бы тот раз, когда ты должен был создать препарат легкого, но вместо этого иссек потроха несчастного мертвеца на сегменты, потому что дядюшка Тревор смотрел на тебя и отвлекал… Я побоялся представлять, что бы ты сделал с несчастным Равидом, потому не стал слать ему весточку. — Друг мой, — прочувствованно ответил Чарли, — думаю, за это я благодарен тебе даже больше, чем за кров и ванну. Йен взглянул на него скептически, но не ответил, и тотчас же опустил глаза к золоту. — Поверить не могу, — протянул он мгновение спустя. — Здесь ни одного камешка, даже самого завалящего? Вы вытащили все до единого? Ах да, о чем это я, их ведь еще можно перепродать. Чарльз, неужто это твоя идея и в тебе проснулась ваша национальная скаредность? Может, ты и украшения брал по весу, чтобы, не приведи господь, не истратить больше, чем нужно? — Если бы во мне проснулись какие-то национальные черты, — в тон ему ответил Чарли, — по-твоему, стал бы я тратить золото вообще? Я бы использовал вместо него глину и прах мертвецов. — Жаль, ты не сообщил мне раньше об этом ритуале, — повел плечом Йен. — Я приберег бы для тебя землю с заднего двора, ту, от русалочьего пруда. — А если бы я сказал за несколько лет, ты и прах мертвецов приберег бы для меня? — с деланым удивлением приподнял брови Чарли. — Ты бесценный друг, Йен. Равид смотрел на них и не видел ни следа недовольства друг другом или светского яда; казалось, подобными перебранками они развлекались множество раз, и они были теперь делом привычным, почти рутинным. Это радовало глаз — пусть глаз у Равида и не было пока, — но настораживало: шутливо перебрасываться колкостями можно было бесконечно долго. И Эяль чувствовал его беспокойство как никто — а может, испытывал то же самое. — Прекратите тревожить воздух пустыми речами! — воскликнул он, хмурясь, и за локоть оттащил Чарли от ванны к центру самого малого ритуального круга. — Мы не за этим здесь. Ты обещал мне создать сосуд для ах шели, а сам прилепился к своему гулю… Чарли, мигом посерьезнев, кивнул. Он взглядом упросил Эяля и Йена отойти в сторону, прочь от ритуальных рисунков; затем, ослабив воротник рубашки и расстегнув манжеты на рукавах, глубоко вдохнул. — И все? Вам больше ничего не нужно? — печальным скучающим тоном раздалось из угла, где теперь стоял Йен. — Не стесняйтесь. У меня есть мертвецы в подвале, если нужны кости и плоть, зверинец на заднем дворе, если надо волосы, чешую или ногти… — Будь нужно еще хоть что-то, я взял бы, не спрашивая у тебя, — шикнул в ответ Эяль, и Равид ощутил его недовольство, волнение и нетерпение. — Это тонкие чары, их нельзя сбивать даже твоими неуместными словами, не то что отправлениями твоих наперсников и слуг! Замолчи и не отвлекай моего некроманта! Чарли взглянул на него с благодарностью и, вновь вдохнув, закрыл глаза. На несколько долгих мгновений стало тихо; Равид замер, спрятался в самом сердце пламени, возле поленьев. Волнение, которого он старательно избегал все прошедшие дни, вспыхнуло теперь с удвоенной силой, как бы он ни старался отбросить все чувства. Он понимал умом, что нужно сосредоточиться; что сам, своей волей должен воплотиться в новом сосуде — таким, каким желал. Но тревога мешала это сделать точно так же, как прежде мешала видеть и слышать, когда Равид только-только развоплотился. Лишь по воле Эяли, по велению его магии, он мог воплощаться из огня в подобие человека — внутри кольца или даже вне, пусть и делал так лишь единожды. Повторить это умение без брата он так и не смог, хотя должен был. А Чарли меж тем заговорил — тихим, незнакомо низким голосом, неторопливо и напевно. Равид вслушивался в слова, слетающие с его губ, и понимал с удивлением, что арамейский в них причудливо мешался с другим языком, незнакомым — гэльским, верно; именно на нем Чарли читал когда-то заклятье над амулетом для Равида. Слышать его было странно и непривычно, но вместе с тем резкие гортанные звуки удивительно успокаивали. Это был другой ритуал, и другой колдун стоял напротив него, и даже полупрозрачные ростки темной магии, что поднимались из земли и опутывали его все сильнее с каждым словом, казались другими. Равид всем существом ощущал, что здесь и сейчас ему не желали вреда, не хотели пленить и связать; и волнение понемногу отступало, а взамен приходил знакомый дремотный покой. Новые магические потоки, тонкие и витиеватые, просачивались через щели меж паркетными досками, растекались по ритуальным кругам и загорались в символах. Равид залюбовался ими — всеми и каждым в отдельности. Сейчас, бестелесный, он мог еще видеть одновременно всю картину вместе и каждую черту разом. Однако, засмотревшись, он не заметил сразу, как побледнело лицо Чарли, как осип голос; казалось, ему не хватало воздуха, и сухой спазм в горле мог вот-вот прервать цепь заклинаний. Но Равид не успел даже испугаться: Эяли вмиг протянул к нему бестелесные руки, вплел длинные пальцы в темные ростки чужой магии, обхватил Чарли за горло и грудь, помогая дышать. Мгновение, другое, третье — и золото в ванне пришло в движение. Оно проворачивалось медленно, неохотно, будто его размешивал невидимый пест, и сплавлялось между собой — цепи к цепям, кольца к кольцам, монеты к монетам. Где-то поодаль Йен Рихтер спросил недовольно, не расплавят ли они заодно и его ванну; Равид отмахнулся от его слов, как он надоедливой мошкары, и потянулся к золоту. Странно, непривычно было ощущать себя разом в кольце, каминном огне и в размягченном, податливом золоте. Равид растерялся, замешкался — откуда-то он должен был исчезнуть, но откуда? Память и сознание вдруг опустели и не желали давать ответов. Золото, напомнил он сам себе, мысленно встряхнувшись. Они творили новое тело из золота; нужно было расплавить его, осторожно и медленно, чтобы оно обернулось сосудом. Не было больше нужды в кольце-ловушке — и Равид, дождавшись, пока Чарли окончит первую часть заклятия и замолкнет, выскользнул из рубина в каминный огонь и оттуда заглянул в ванну. Он понял не сразу, отчего все вокруг задрожало и откуда донесся сухой громкий хруст; почему горестно ахнул Йен, а Чарли, закусив губу, руками перехватил магические плети, что окружали его, и дернул, собирая воедино; почему ванна вдруг завибрировала, а жидкое золото плеснуло в стороны. «Сердце мое, прячься! — закричал Эяль в его разуме. — Ты слишком могуч! Этот огонь и это золото еще не удержат тебя!» Равид окунулся в его тревогу весь, целиком, и запаниковал тоже; он вновь разрушал, вновь причинял вред — и не мог ничего поделать… — Кольцо! — вдруг сипло выпалил Чарли, развернувшись к Эялю, и крепче сжал в руках магические плети. — Бросьте его в ванну! Золото не удержит, но рубин — да! Эяль не раздумывал и не протестовал; он вспыхнул озарением, которое живо и ярко передалось Равиду, и, сняв с пальца кольцо-ловушку, бросил его точно в центр ванны, в недобро булькающее золото. В тот же миг растаял и сгинул золотой ободок, искрами разгорелись и исчезли крапаны, и рубин погрузился в толщу тяжелого, густеющего металла. Не медля ни секунды, Равид кинулся следом, спрятался в знакомую уже темницу — и уже из нее выглянул наружу. Золото более не буйствовало в ванне. Поверхность его, по которой Равид пустил крохотные огоньки, успокоилась; перестала дрожать ванна, а огонь в камине и вовсе почти прогорел. Каминный портал же теперь украшала внушительная, в руку толщиной трещина, которая перетекала и на стену. Равид не успел оплакать в очередной раз собственные грехи. Чарли вновь заговорил — громче и четче. Магия, что вилась вокруг него, потекла в ванну, смешалась с жидким металлом — и от знакомого восторга при ее касании Равид хотел закричать в голос. Но он молчал, всеми силами пытаясь сосредоточиться: золото, подхватив с собой и его рубин, волной поднялось над поверхностью, вытянулось в человеческий рост, готовое принять его и выплавиться по его желанию. И Равид выскользнул из кольца, пытаясь воплотиться. Оно принимало его, чувствовало, как могли чувствовать инкуба любые вещи из его сокровищницы, и слушалось — но не могло обрести форму. Как бы хорошо Равид ни знал свой облик, взятый у бывшего хозяина, он не мог повторить его по памяти — слишком долго отвергал собственное отражение, да так и не сроднился с ним. «Сердце мое, помоги, — позвал он тревожно. — Помоги, я не справлюсь…» Эяль откликнулся, не дослушав и мысли. Мягко и бережно его невидимые руки обняли статую, готовую вот-вот превратиться в человеческое тело; осторожно и ласково зазвучал в мыслях Равида голос: «Что мне сделать для тебя, брат мой, драгоценнейший из сокровищ?» «Сотвори мне лицо, о рубин моего сердца, — умоляюще ответил Равид. — Мое лицо. Ты знаешь его лучше меня, а я не могу…» «Я знаю твое лицо лучше всех лиц в мире, счастье мое, — шепнул Эяль. — Я помню каждую черту, каждую ресницу, помнил и любил все эти годы и не забуду вовек. Я сотворю твой облик таким, как ты пожелаешь, и ты станешь еще краше, чем прежде». Он шептал успокаивающе, и с каждым его словом, с каждой строкой заклятья, что читал Чарли, фигура из золота менялась, обретала черты. Равид смотрел на нее будто со стороны, из разрушенного камина — и видел, но не узнавал себя прежнего. «Я изваяю тебе лучший сосуд, равных которому нет, достойный лишь тебя, возлюбленный брат мой, — говорил Эяль. — Но ты должен принять его и присвоить! Ощути его как свое тело, и он будет слушаться тебя беспрекословно…» Слишком сложно, в отчаянии подумал Равид. Он мог командовать своими сокровищами, но — вновь — со стороны; как слиться с ними воедино, он не понимал. Но понимание и не было необходимо. Он научился видеть и слышать, не имея глаз и ушей, когда перестал размышлять и стараться; он мог проделать то же и теперь. Равид вновь взглянул на отливающие золотом руки, и в памяти всплыло, как этими руками он мастерил украшения, портил хозяйские книги и свитки, чтобы не допустить опаснейших из ритуалов, мешал лекарства и готовил яды; как вращал колодезный ворот и согревал в ладонях пироги из пекарни неподалеку от бирмингемского мортуария. Он взглянул на ноги и вспомнил тотчас же, как бежал без оглядки из родной Галилеи, а после из десятков других городов и стран; как пересек дюжину раз целый континент, чтобы отыскать бесценнейшее из сокровищ — своего Эяли. Он посмотрел в собственное лицо — то самое, что принадлежало теперь лишь ему, отобранное у колдуна по праву; это лицо смотрело на него из зеркал и с водной глади, это лицо хмурилось, когда он грустил, и пунцовело от волнения. Это было его тело — и волосы, которые так любил заплетать Чарли, и плечи, что так долго несли на себе бремя вины, и грудь, в которой билось теперь новое, рубиновое сердце… «Мой золотой братик, зачем тебе печень и селезенка, зачем другие ненужные человеческие потроха? — вопрошал в его голове — в голове! — Эяль. — Я оставлю самое нужное, но без остального твой сосуд проживет сотни лет!» «Это не я, — признался Равид, слепо жмурясь и пытаясь на ощупь ухватиться за край ванны. — Это Чарли. Он слишком хорошо знает, как устроено человеческое тело, и вкладывает то же в мой сосуд, хотя сам не понимает этого». «Он лишь тратит силы и магию…» — вздохнул Эяль, и в тот же миг Равид ощутил на языке знакомый вкус темномагических чар, сладкий и самую каплю жгуче-горьковатый. От радости он резко вдохнул, открыл глаза — и, потеряв равновесие, чуть не выпал из ванной, перегнувшись на ослабевших ногах через борт. — Надо же, и правда Равид, — донесся до него все такой же скучающий голос Йена. — Только какой-то желтый, что ли. Чарльз, исправь ему печень! — Нет никакой печени, — хотел ответить ему Равид, но в ту же секунду с губ его слетела струя пламени в добрых три фута. — И желудок исправь! — более живым и испуганным голосом воскликнул Йен, сбивая искорки с тлеющих бровей. — Его изжога опасна для окружающих! Держась что есть сил за край ванны, Равид повернулся к Чарли. Тот, опять побледневший, но с лихорадочным нездоровым румянцем на щеках, наматывал на кулаки невидимые магические нити и бормотал совсем тихо, неразборчиво. Его взгляд помутнел, а ноги подкашивались, но еще одну порцию чар он породил и окутал ими Равида. Мед и пряности, осознал он вдруг. Магия Чарли теперь была не патокой на вкус, а клеверным медом и пряностями; и Равид, поняв, отчего случилась эта перемена, от влюбленного трепета вновь не удержался на ногах; в последний миг его подхватили родные и сильные руки брата. — Все… — выдохнул бесцветным голосом Чарли и, выпустив из руки колдовские плети, мешком рухнул на пол.

***

Чарли — Я признаюсь тебе честно, Чарльз, — протянул Йен. — Если бы я встретил тебя на улице, мне бы и в голову не пришло, что ты колдовал. Ты похож на человека, который накануне пил. Очень много. Я бы даже сказал, неумеренно… По-свински. Я не уверен, что видел ли тебя когда-нибудь таким зеленым. Надеюсь, тебя таким не застанет матушка, а не то она решит, что цвет мебели не идет цвету твоего лица, и велит все перетягивать. Чарли медленно повернул к нему голову, тщетно пытаясь найти силы на усмешку. — Зато от меня не несет, — тщательно выговорил он. — Откуда ты знаешь? — Йен с кислым видом приподнял брови. — Ты ведь все равно не чувствуешь. — Ты посмел вторгнуться в ритуал, отвлечь некроманта своими россказнями, а теперь насмехаешься? — возмутился Эяль, подняв по всей комнате ветер. — Презренный гуль, чего можно было ждать от тебя. — Йен шутит, от вас ничем не пахнет, мистер Чарльз! — Нейтан, материализовавшийся в дверях гостиной, приподнял шляпу и улыбнулся во все зубы. — Вы останетесь ночевать у нас? Я должен сказать горничным, чтобы готовили для вас покои? Чарли, медленно моргнув, взглянул на Равида, который лежал теперь на диване в большой гостиной, неподвижный и тихий, и крепко спал. Эяль уже нарядил его в привычные юбки и свитер, принес из дома башмаки и повязал тюрбан, а теперь сидел рядом и коршуном смотрел на всех, кто пытался подойти ближе, чем на пару шагов. Картина эта казалась самой что ни на есть привычной, родной и естественной. Сердце Чарли пело при виде нее, и казалось, что так было всегда; что не было ни похода в треклятую ночлежку, ни пожара и полета над Бирмингемом, ни бдений у камина, ни многих дней мучительной подготовки к ритуалу. Все вернулось к естественному порядку вещей — и это стоило всех усилий. — Благодарю, Нейтан, но мы отправимся к себе, — пробормотал он, выглянув в темноту за окном. — Мы и так злоупотребили вашим гостеприимством и устроили катастрофу. От стыда к его щекам прилил жар. Он живо помнил, как на треск и грохот в малую гостиную вбежали Нейтан с Даудом и вооруженная кочергой тетушка Бригитт, с какими потрясенными лицами они смотрели на расколотый напополам каминный портал, трещину в стене и покрытую золотом ванну. Чарли благодарил небеса уже за то, что Эяль успел накинуть на обеспамятевшего Равида пусть и иллюзорный, но убедительно непрозрачный наряд — иначе конфуза было бы не избежать. — Хорошо, тогда я попрошу их сделать уборку в покоях леди, — просиял Нейт — слова Чарли он будто пропустил мимо ушей. — Она отправила сирина с запиской, что вернется раньше и выезжает из Смолбрук-Холла. — Хорошо, распорядись, — отмахнулся Йен, но тут же подозрительно сощурился: — А когда она прислала записку? — В полдень, — бесхитростно пожал плечами Нейт. — Вы были заняты чарами, и я решил не тревожить вас. Йен застыл. Чарли приподнялся в кресле, прикидывая мысленно: если в полдень леди Рихтер выехала из поместья, где обитали Смолбруки, и провела в дороге несколько часов, то до ее возвращения оставалось… Он бросил взгляд на Эяля и увидел, как тот стремительно меняет облик на женский; еще через пару мгновений стукнула входная дверь. Нейтан, придержав ладонью шляпу, метнулся туда. — Ноги моей больше не будет в доме дражайшей сестрицы, пока она не вспомнит о манерах и приличиях, — раздался из передней разгневанный голос леди Рихтер. — Подумать только, я приглашаю свою портниху, чтобы она сняла мерки для платьев к пасхальному балу, а это исчадие с дочерьми воротит нос, что портниха говорит с дурным акцентом и пахнет пылью! Видит бог, я… — Она вдруг осеклась, и Чарли вздрогнул. — Что случилось? Кто вынес сюда мебель из малой гостиной? Нейтан, Йен, объяснитесь! Подошвы ее уличных башмачков застучали по полу, удаляясь; Йен по-совиному повернул голову к двери, но даже не сдвинулся с места. — Если я выйду, то на меня обрушится весь ее гнев за разрушенную гостиную, но зато я что-нибудь совру, — начал он. — Если не выйду, она разрядится о Нейта, но зато он наговорит ей что-нибудь, и нас всех закопают на заднем дворе… Из глубины дома раздался потрясенный вскрик, а затем вновь зазвучали шаги, еще быстрее, чем прежде. — Мы еще успеем убежать? — безнадежно спросил Чарли, выпрямившись еще немного. — Вы не посмеете бросить меня одного, — обиженно процедил Йен. — Останься на своем месте и делай жалобное лицо. Матушка увидит тебя и Равида и начнет сострадать, а я отговорюсь чем-нибудь. Едва он замолк, как леди Рихтер собственной персоной появилась в гостиной. Даже в сером дорожном платье она оставалась изящной и утонченной — а вот взгляд ее не предвещал ничего хорошего. — Джентльмены, немедленно объяснитесь! — воскликнула она, сдвинув брови. — Меня не было всего ночь и полдня, а вы уже рушите дом? Во имя всех святых, что нужно было сделать, чтобы разломать камин и стену? — Она на полмгновения замолкла, переводя дух. — Этот дом простоял столько лет, пережил столько Рихтеров, а что теперь? Катастрофа! Нам придется чинить дымоход, заделывать трещину в стене, перекладывать портал, и все это как можно скорее, пока свет не начал болтать, что Рихтеры живут в разваленной хижине! — Она вновь замолкла, едва ее взгляд упал на спящего Равида и неулыбчивого Эяля рядом с ним. — И тебе доброго дня, матушка, — вежливо склонил голову Йен. — Я ведь говорил тебе, что мы хотели покутить напоследок в узком дружеском кругу. Перед помолвкой Чарльза и мисс Саари, как ты понимаешь. — Вы напоили Равида! — еще громче возмутилась леди Рихтер, прижав руки ко рту. — Он ведь совершенно не пьет алкоголя, ему могло стать дурно! Взгляните на мисс Саари, на ней нет лица, бедная девочка, вы, наверное, извелись от беспокойства, а теперь вам приходится наблюдать эту гадкую картину… Почему вы не вызвали доктора для бедного Равида? Даже… Боже, вы даже не додумались позвать на свой кутеж доктора Мольденгауэра, а еще называете себя его друзьями! — Матушка, мы тоже обучены медицине… — попытался перебить ее Йен, но она прервала его взмахом руки: — И слышать ничего не желаю! Всякий раз после дружеской встречи и вина ты начинаешь творить какие-то бесчинства. Сперва русалка, теперь позолоченная ванна и разрушенный дом… Видит бог, Нейтан с его любовными бреднями — и тот менее вреден, чем твои эскапады! — Мадам… — тихо и жалобно позвал Чарли со своего места. — Прошу, не ругайте Йена. В этом виноваты мы. — Чарли, дорогой, мой сын опять дурно на вас влияет, — обеспокоенным тоном ответила она. — Ума не приложу, что вы делали с гостиной… — Мы… — Чарли нахмурился, придумывая. — Мы искали философский камень, мадам. И это была моя идея, не Йена. Это я упросил его. И… полагаю, у нас почти получилось. — Зато теперь у нас есть золотая ванна, — самым невозмутимым голосом продолжил Йен. — Представь, как будет судачить свет, если я пророню об этом пару слов. Посмотри сама: Рихтеры так богаты, что могут позволить себе золотые туалетные принадлежности, пруд с русалкой, даже наняли кентавра в охранники и помощники первыми в свете! Благородные дамы будут зеленеть от зависти. Леди Рихтер замолкла, и рассерженное выражение на ее лице сменилось задумчивым. — Возможно, я не все упустила в твоем воспитании, — заключила она наконец. — В твоих словах есть резон. Но эти кутежи и пьяные выходки отныне мне тоже придется взять под контроль. — Ты легко отделался, — одними губами выговорил Чарли, повернувшись к Йену так, чтобы не заметила леди Рихтер. У похмельного нездорового облика вскоре нашлось неоспоримое преимущество: он позволял вести себя вяло, отказаться от обеда и, сославшись на головную боль, отбыть домой под причитания леди и мученические взгляды Йена. Чарли, впрочем, не было стыдно: менее всего он желал сейчас вливаться в светскую беседу, даже за еду. Оттого он осторожно растолкал Равида — тот спросонья тут же забормотал, что оплатит ущерб, — подхватил под руку Эяля, который, позабыв о приличиях, едва не бросился обнимать брата там же, в гостиной, и спешно покинул дом Рихтеров. Не опечалился этому, казалось, только Нейт — он выбежал еще раньше, чтобы отыскать экипаж. — Ты сможешь дойти до дома своими ногами, колдун? — спросил Эяль, едва очутившись на улице. — Или сперва нужно еще раз заглянуть на кладбище? — Дойду, не переживайте, мой прекрасный друг, — ответил Чарли, и получилось крайне неразборчиво. — Я справлюсь сам. Своими силами. Мы приедем домой, уложим Равида в постель, я лягу рядом и не поднимусь сутки… — Если ты будешь кричать, с кем ложишься, рядом с этим домом, мы впадем в немилость у матери гуля, — негромко проговорил Эяль. — Не делай того, в чем обвинял меня. А лучше вообще молчи и береги силы. Чарли выразительно кивнул — и не сразу понял, что заваливается вперед. Эяль тотчас же подхватил его невидимым, но ощутимым порывом ветра и удержал на ногах — а на лице его не изменилось ни черточки. Он явно уже привык к тому, как часто слова Чарли расходились с делами; верно говорила госпожа Траоре о том, как быстро учатся мариды. До дома они добрались уже в полной темноте. Чарли, сонный и безразличный ко всему, кроме близнецов рядом с собой, выбрался из экипажа и побрел, придерживая под руку не менее сонного Равида, по ступенькам к двери, а затем через холл к лестнице. Эяль, рассчитавшись с возницей, догнал их совсем скоро и не то придержал, не то подтолкнул воздушной волной в спину. До блаженного забытья в мягкой постели и крепких объятиях оставались считанные шаги — каких-то четыре лестничных пролета; осознание придало немного сил, и Чарли почти взлетел, как ему казалось, на первый. И остановился — навстречу спускалась знакомая фигура в темном бархатном платье, отделанном бахромой. — Какая встреча! — хрипло протянула мадам Беатриче и так резко протянула руку для поцелуя, что Чарли инстинктивно отшатнулся. — Как давно я тебя не видела, душечка. Подумала уже, что ты съехал со своими пассиями или что похуже. — Дела, мадам, дела, — Чарли склонился к руке, изображая поцелуй, зевнул и помахал сбежавшей следом Фрэнсис. — Не лжешь? — Мадам цепко взяла его за подбородок и повертела голову в стороны. — Алкоголем не пахнешь, опиумом тоже. Значит, или морфий, или вправду дела. Она вдруг отпустила Чарли и даже как-то бесцеремонно отпихнула в сторону; ее глаза заблестели, а губы растянулись в слащавой улыбке. Чарли проследил за ее взглядом: она смотрела прямиком на Равида. — Душечка, а ведь ты так и не познакомил меня как подобает со своим дружком, — проворковала она, расправив плечи. — Прятал от мадам такое сокровище… — Прошу прощения? — Чарли перевел взгляд на мадам, затем на Фрэнсис — та отчаянно краснела, спрятавшись за хозяйской юбкой — и вновь взглянул на Равида. Ему показалось, что в любимых глазах цвета брусничного вина он увидел тревогу; секунда — и все встало на свои места. — Эяли, уводите его! — выдохнул он и теперь сам оттеснил мадам Беатриче в сторону, освобождая проход по ступеням. — Они под чарами Равида! — Куда же вы? — томно спросила мадам и взмахнула рукой, будто хотела поймать Равида за рукав. — Мы можем спуститься в салон или подняться в будуар, выпить и побеседовать тет-а-тет… — Мадам, уймитесь, мадам, у вас есть Хавьер, — попытался образумить ее Чарли. — Оставьте Равида, он еще не оправился от болезни, у него две недели держался жар! Он продолжал бормотать и пятиться по лестнице, не сводя глаз с лица мадам; Чарли ждал, что она отправится следом, попытается вновь завладеть вниманием Равида, но зря — лишь только тот скрылся из поля ее зрения, как ослабли и приворотные чары. Это обрадовало без меры — и Чарли, даже не окончив беседы, побрел дальше, к апартаментам. — Мои драгоценные, я дурак, — выпалил он на остатках сил, едва ввалившись в переднюю. — Я абсолютный дурак. — Это правда, — кивнул Эяль. Он нашелся в гостиной вместе с Равидом, который пытался уснуть стоя, прислонившись к обеденному столу. — Почему ты додумался до этого теперь? — Я думал грешным делом, что чары инкуба завязаны на телесности, — посекундно зевая, пояснил Чарли. — Что сосуд, который давал это свойство, разрушился, и Равид теперь просто ифрит. Я даже не думал, что из сокровищницы инкуба появится сосуд, который также будет инкубом! Эяль помолчал несколько мгновений, а затем потянул Равида в сторону спальни. — Тебе повезло, некромант, что ты родился много позже нашего бывшего хозяина, — сказал он неожиданно. — Если бы он услышал, что за идею ты родил сейчас, он убил бы тебя, чтобы приписать ее себе. Знаешь, что это значит? — Что нам понадобится новый амулет, — пробормотал Чарли. — Сильнее прежнего.

***

Под одеялом было жарко, а постель после многих ночей на полу у камина казалась непривычно мягкой; Чарли будто бы тонул, проваливался куда-то в бездну — но ни за что не пожелал бы выбраться из нее. Он прижимался к спине Равида, уложив ладонь на его бок, туда, где талия перетекала в бедро, сплетал пальцы с пальцами Эяля, и не спал даже — пребывал в блаженном полузабытьи, какого не ощущал уже бесконечно долго. Наконец-то все было правильно — два смуглых гибких тела в его руках, запахи меда и пряностей в воздухе и ощущение безграничного, ничем не потревоженного счастья на сердце. Весь остальной мир отошел в сторону, растворился в предутренней тьме, оставив их втроем — и иного Чарли даже пожелать не мог. Иногда он выныривал из дремоты и, приоткрыв глаза, рассматривал спину Равида, плечо и руку, волосы, что стекали по подушкам и простыням и даже в ночи мягко, по-колдовски сияли. Полуосознанно пытался искать отличия — и видел лишь одно: золотистую шелковую кожу на левой руке Равида более не исчерчивали шрамы. Ничто теперь не напоминало о прошлом, о том, что пережили близнецы в плену у колдуна много столетий назад… Почти ничто. Чарли боялся признаться даже самому себе, что на сердце его все эти дни копилась странная тяжесть; где-то в глубине души он был уверен, что, расставшись с прежним сосудом, Равид пожелал бы расстаться и с лицом. Он мог выйти из расплавленного золота совсем другим — или с лицом матери, или с иным, совершенно незнакомым. В какой-то мере это даже казалось правильным; Равид же не изменился ничуть — и даже волосы, что так мешали ему порой, не укоротил ни на дюйм. Он понял не сразу, что близнецы тоже пробудились; дыхание их неуловимо изменилось, а ладонь Эяля, которой он сжимал руку Чарли, шевельнулась. — Вас что-то гнетет, — после долгого сна голос Равида был глухим и тихим, но все равно при первых его звуках по спине Чарли пробежали волнительные мурашки. — Мой драгоценный, — ответил он и запнулся, осознав, как иронично звучало это теперь; коротким смешком ответил на его мысли и Эяль. Продолжить Чарли решился не сразу, но и соврать, смолчать или отговориться не решился. — Я просто задумался. Вы столько лет прожили с лицом своего бывшего хозяина, а теперь… и дальше будете жить с ним? И оно не будет напоминать вам о прошлом? — О Чарли… — Равид не обернулся, но в его голосе послышалась улыбка. — Вы говорили, что даже его имя должно быть стерто из памяти, а деяния погребены, — замешкавшись, продолжил он. — Но лицо… — И лицо его уже много лет принадлежит не ему, — закончил за него Равид. — Колдун потерял его еще при жизни, его иссушили и обезобразили время и черные чары. — Когда он пленил нас, ему минули сотни лет, и истинный свой вид он скрывал под личиной, — подтвердил Эяль и, шевельнувшись, крепче прижался к брату, обвил его руками и ногами. — Смерти и войны прибавляли ему сил, но чары отнимали, и тот облик проглядывал сквозь морок. Чем дольше он жил, тем слабее становились чары, и это лицо ему более не принадлежало. Это трофей ах шели, который он носит по праву, и никто не смеет в этим спорить! На мгновение Чарли вообразил, что за сотни лет колдун наверняка стал древним старцем, и возблагодарил небеса за то, что Эяль не превратился в него, когда пытался испугать. Это было бы, несомненно, эффективнее — но вряд ли Чарли после такого желал бы близости с кем-то весь остаток жизни. — Наверное, его можно даже немного пожалеть, — вдруг пробормотал Равид без всякой жалости в голосе — лишь с неподдельным спокойствием. — Колдуна. — А он заслуживает того? — Чарли приподнялся на локте и с недоумением заглянул ему в глаза. — В какой-то мере. — Тот повел плечом, и Чарли, не удержавшись, прикоснулся к нему губами. — Он выбрался с самого дна жизни, добился всего, чего желал, и окончил свои дни совершенно бесславно. Эяль ничего не добавил — впрочем, он знал эту историю не хуже брата; Чарли тоже не решился спрашивать. — Он был последним сыном царя-колдуна, — продолжил Равид, помолчав. — От одной из последних наложниц, красивой и гордой дочери марида и человеческой женщины. Колдун рассказывал, что она происходила из семьи обедневшего военачальника, который когда-то впал в немилость. Для нее было счастьем, что великий царь ввел ее в свой дом, пусть его постель и согревали прежде тысяча других женщин. Она полагала, что именно ее дитя и станет истинным наследником царства, ведь и отец его был ребенком от последней жены. Эти мысли она вложила и в голову сыну. Он рос в любви, не знал запретов и мнил себя будущим властителем. Но затем отец его умер, и наследники передрались за престол, как последние шакалы, и поделили царство на части. Тех братьев, которые проиграли в битвах, тех, кого уличали в заговорах, убивали со всеми приспешниками. Матери колдуна отрубили голову на его глазах, а ему самому повезло, его решили продать в рабство… — Повезло как утопленнику, — вырвалось у Чарли, и Эяль недовольно шикнул на него. — Он служил в разных домах и в конце концов попал к древнему чернокнижнику, — продолжил Равид напевным и плавным голосом, каким всегда рассказывал о чем-то. — Прислуживал ему и понемногу учился всему, что тот знал. Чернокнижник не видел угрозы в новом слуге, тот ведь был простым человеком и не имел дара. И зря, как оказалось. Колдун забрал у хозяина магию, выпил, словно суккуб, а его самого убил. Несколько лет жил под его личиной в той же деревне, а затем спалил ее вместе с жителями, набрался сил над их могилами и ушел. — Иногда он хвастался, что именно тогда призвал на свою сторону первого ифрита, — добавил Эяль. — А иногда уверял, что и сам был способен вызвать огонь такой мощи. — Уже никто не упомнит, как это было, — согласился Равид. — Я знаю лишь, что его брат, тот, что занял престол одного из осколков прежнего царства, уже окончил тогда свои дни, и его сменил сын. Колдун выбился при нем в вельможи, благо никто уже не помнил его лица. Одной рукой он копил богатства, а второй приманивал к себе джиннов из тех, что послабее, чистокровных и полукровок вроде нас. Они тоже желали славы, но не пригодились царю-колдуну, зато шли служить к его сыну, когда видели, как он силен, и чуяли в нем своего. — А пока он набирал мощь и власть, престол стал ему не нужен, — продолжил Эяль. — Ему удобнее было нашептывать правителю на ухо, сеять смуту среди его свиты и чужими руками убирать неугодных. Настоящая власть и так была у него, зачем ему было еще и выслушивать проблемы людей? — Много раз он возвышал безвестных безродных солдат, которых сажал на престол, а после сменял их другими, которые клялись в верности, — вздохнул Равид. — Много раз развязывал войны. Сколько лет он так прожил и скольких правителей пережил, не вспомнит уже никто. — Он взлетел так высоко, что никто не мог сравниться с ним, побороть или победить, — Эяль скрипнул зубами. — Сколько раз я пытался убить его, а он лишь угадывал на два шага вперед и насмехался. Сколько ритуалов сорвал ах шели, но всякий раз колдун оставался цел. Но была одна нубийская чародейка, которой он отказал в ученичестве и отверг любовные чувства. Она затаила злобу и поклялась отомстить, и когда я пришел к ней, она согласилась помочь. — Она убила его? И забрала сокровища? — переспросил Чарли, смутно припоминая, что слышал уже подобное. — Убила, верно, но не сразу, — коротко усмехнулся Равид. — Видно, сочла это слишком легкой местью, да и смерти он не боялся. Он помолчал немного. — Когда я очнулся от колдовского сна, я отправился туда, где она жила, за кольцом, — сказал он чуть погодя, и руки Эяля на его талии сжались крепче. — Но она давно сгинула сама. Правда, знакомые полуджинны, которые когда-то служили сперва колдуну, а затем ей, потешили меня рассказами. Они поведали, что сначала она лишила его магии, забрала ее, и сделала древним старцем, а затем обратила в суккуба и оставила при себе. Так он мог питаться лишь ее любовью, той, что когда-то отверг. А когда колдунья разлюбила его, то в насмешку превратила в прекрасного юношу. Даже таким он не мог более разжечь ее сердце и скоро умер от голода. — Он помолчал еще. — Даже после смерти колдунья не отпустила его, а сделала статуей во дворце. Я видел ее. С виду прекрасный юноша, а если взглянуть через зеркало — безобразный старик. — В самом деле, бесславный конец… — согласился Чарли. Он не знал, что добавить еще; слова не шли. Равид, помолчав тоже, развернулся и улегся на спину, и желание говорить о чем-то еще пропало вовсе. Чарли, затаив дыхание, любовался его полуприкрытыми винными глазами, неуловимой улыбкой на губах, тонкой вьющейся прядью, которая, выбившись из массы волос, пристала к щеке. В голове его мелькнула мысль, что этому лицу вовсе и не нужны были коварная улыбка и хищный блеск глаз — потому что они принадлежали не Равиду. Только живой огонь, что горел в этом прекрасном сосуде, вспыхивал во взгляде и расцвечивал незаметным румянцем щеки. Именно его узнал и полюбил Чарли — и теперь чувства разрывали все его существо. Для них существовал единственный выход — и Чарли, не раздумывая, склонился над Равидом, касаясь губами губ; в ту же секунду Эяль опустил ладонь на его голову и ласково сжал волосы в кулаке — и легкую дрожь предвкушения они поделили на троих. Много позже, когда совсем рассвело, они вновь лежали, тесно прижавшись друг к другу, на разворошенной и смятой постели; Чарли даже не пытался перевести дух, слишком ошеломленный, одурманенный разлитым в крови удовольствием. Он не мог перестать касаться разгоряченной ладонью прохладной спины Эяля, не мог перестать целовать ключицы и плечи Равида. Он снова чувствовал, как все его тело гудит от усталости — но от правильной, блаженной. Хотелось вновь улечься в подушки и задремать; взгляд его, однако, невольно упал на прямой тонкий нос Равида, в котором теперь не было кольца — сгинуло при пожаре. — Амулет, — пробормотал он, припомнив конфуз в коридоре. — Равид, вам нужен новый амулет. Иначе не избежать неприятностей. — Я могу дать ах шели свой. На время, пока не будет готов новый. — Эяль приподнялся, с усмешкой провел кончиками пальцев по груди, задевая серьгу, отчего у Чарли вновь пересохло во рту. — Мой прекрасный друг, я боюсь, так нельзя, — собравшись с силами, возразил он. — Я зачаровывал его специально для вас, для суккуба. Да, вы братья, да, ваши чары сходны, но все-таки никто не предскажет, как он подействует, если надет не на вас. — Воистину ты чернокнижник, — фыркнул Эяль, и в глазах его пронеслись и пропали все грандиозные планы на бесчинства, не сдерживаемые кольцом. — Умеешь метким словом сбить на подлете. — Принесите мне лучше новую сережку, и я сегодня же сделаю еще один амулет, — попросил Чарли, стараясь не смеяться уж слишком откровенно. Эяль смерил его недовольным взглядом и в секунду исчез из постели. Его не было несколько минут — так долго, что Чарли уже готов был вновь задремать, прижав к себе расслабленного, тоже улыбающегося Равида; впрочем, он не успел — едва он смежил веки, как по комнате вновь пробежал ветер, и на постель посыпалось что-то мелкое, твердое и прохладное. Серьги, понял он, приоткрыв глаза, — золотые и серебряные, гладкие, витые и с мелкими камнями. — Это все, что я нашел в сокровищнице, — нарочито недовольно сообщил Эяль, усевшись рядом. — Домашние духи уже принесли еду. А тебе, ленивый некромант, лишь бы лежать здесь? А ну вставай, пока твои обещания опять не вылетели из твоей головы! Еще полчаса спустя они переместились в гостиную. Равид, одетый по-домашнему в рубаху и юбки, с заплетенной свободной косой, сидел теперь бок о бок с Чарли, то и дело поглядывал с некоторой ностальгией на камин и не глядя перебирал в ладони колечки; Эяль, которому будто бы не сиделось на месте, вновь обходил гостиную кругом, шурша золотыми тонкими юбками и ворча что-то себе под нос. Чарли едва осознавал, что ест, и жевал скорее по привычке, чем из желания. В голове его после рассказанной близнецами истории вновь роились вопросы; одни он не мог сформулировать, другие — высказать вслух, чтобы не рассердить близнецов — Эяля в особенности — еще раз. Но, похоже, они слишком хорошо могли прочесть его настроение, и с каждой минутой Чарли все чаще ловил на себе подозрительные взгляды. — Равид, мой прекрасный друг, — не выдержал он. — Прошу, не гневайтесь на меня за мое любопытство, но я не могу ничего поделать с собой. Вы сказали, что колдун, ваш бывший хозяин, был по крови маридом… Разве он мог вам, ифриту, приказывать и повелевать? Равид взглянул на него с недоумением, ничего не ответив; Эяль, который секунду назад стоял у окна, глядя наружу, материализовался напротив Чарли с усмешкой во взгляде. — Наивный маленький чернокнижник, — почти добродушно фыркнул он. — У нас и ифритов нет иерархии, мы абсолютно разные существа! Ты ведь не думаешь, кто важнее, кошки или собаки? Фавны или кентавры? Ты или твой сердитый приятель-алкион? Бесчестное отродье царя-колдуна могло приказывать нам из-за чар подчинения, а не из-за того, что он был сильнее или главнее. — Именно так, — Равид неосознанно, по привычке потер ладонью левое предплечье. — Можно сравнивать нас и искать преимущества. В этом мире нет никого хитрее и умнее маридов, нет никого сильнее ифритов. Никогда марид не победит ифрита в честном бою, но никогда ифрит не перехитрит марида. — Он повел плечом. — Я могу сказать, что нет таких двух земель, где ифриты и мариды одинаково относились бы друг к другу. Они живут в мире на севере и воюют на юге, торгуют на востоке и знать друг друга не желают на западе. А там, где жили мы, в Галилее и Самарии, в Иудее и Идумее, мариды и ифриты так сложно относились друг к другу, что я не опишу и за два дня. — Я понимаю, — кивнул Чарли. — Все как у людей и других существ. Сложно и запутанно. — Смертные живут так мало и просто, что их мелкие дрязги никогда не сравнятся со ссорами и перемириями джиннов, — заявил Эяль. — Один и тот же марид мог послужить царю-колдуну, рассорить его внуков через полвека, а еще через век жениться на ассирийском царе-завоевателе. — Я надеюсь, это был не ваш отец? — вырвалось у Чарли прежде, чем он успел осознать и зажать себе рот. — Может, и он, я не жил в те времена и не знаю, — беспечно отозвался Эяль. — Я уверен, за его спиной много деяний и похождений, но мне плевать на них. Он не сделал главного: назвал мою мать своей женой, но не дал ей ни дома, ни защиты, а сбежал, стоило ей понести, и не явился до самого конца ее жизни. — Нижайший поступок, — согласился Чарли. — Все, чего не сделал он, сделал я, — в голосе Эяля засветилась гордость. — В каждой сокровищнице, где я был, я брал столько золота, сколько мог незаметно унести, и отдавал ей. Я построил для нее дом и нанял служанок, охранял ее и следил, чтобы она ни в чем не нуждалась и не знала горя. Лишь одного я не смог — вернуть ей ее первенца, брата моего сердца… Он замолк. Равид смотрел на него, склонив голову, с затаенной грустью в глазах, а затем поднялся, подошел и обнял, уткнувшись подбородком в макушку. — О лучшем сыне, чем ты, нельзя было и мечтать, — сказал он, и Эяль прикрыл глаза, улыбаясь: — Я старался за двоих, ах шели. Чарли в благоговении взглянул на них и не сразу услышал стук в стекло и скрежет когтей по подоконнику. Он развернулся и взглянул на сирина-почтальона, уже знакомую синицу с желтыми перьями на груди, но не успел даже подняться из-за стола: Эяль в одно мгновение вырос у окна. — Это письмо для тебя, некромант, — сообщил он, повертев в руках конверт, когда почтальон улетел. — От кого-то еще более ленивого, чем ты, он даже не потрудился подписаться… Но черной магии на бумаге нет, ты можешь его взять. — Пожалуйста, Эяли, — Чарли протянул ему руку и, не успев схватить письмо, узнал, чья рука вывела знакомое «Чарльзу К. Галламору». — Это дедушка Родерик обо мне вспомнил. Неужели к нему опять приехала родня и он хочет устроить воссоединение… Или нужно обезвредить какие-то чары? «Здравствуй, дорогой Чарли! — гласила первая строчка письма, как-то особенно глубоко вдавленная в бумагу. — Надеюсь, что твои дела идут благополучно. Я несколько расстроен тем, что ты совсем позабыл обо мне. Я полагаю, ты до сих пор обижен на меня за визит Оливера, однако предлагаю тебе забыть об этих разногласиях. Хочу уведомить тебя, что мне несколько неловко узнавать новости о тебе не от тебя лично, а из светских сплетен. Я желаю узнать, в самом ли деле ты презрел свои убеждения и вознамерился жениться, и если это правда, то требую знакомства с семьей твоей невесты. Прошу отправить ответ как можно скорее, и я отдам распоряжения о праздничном обеде. С любовью, Родерик Галламор». Пару раз Чарли перечитал письмо, ничего не говоря и рассредоточенно моргая; затем Эяль без слов забрал его и, пробежав глазами, отдал Равиду. — Ваша затея вышла из-под контроля, ахувим, — со вздохом заключил тот, подняв взгляд. — Все в порядке, ах шели, — покачал головой Эяль. — Мы справлялись и не с таким. Просто некромант сейчас напишет ответ и сядет колдовать над амулетом. Чем раньше мы разберемся с этим знакомством, тем спокойнее будем.