Сосед-некромант

Равид Равид вслушивался в тишину, и она рассыпалась на десятки звуков. Тикали в спальне часы, по трубам внутри стен стекала вода, а в камине за спиной потрескивал огонь, уютно и успокаивающе; внизу, на улице, перекрикивались сирины-газетчики, а на чердаке будто бы хлопало на ветру огромное полотнище, словно кто-то вытряхивал ковер. Тихо, едва слышно звенели тонкие золотые цепочки, которые сами собой сплетались в прихотливый узор в его руках. Равид не думал, что делает, не держал перед внутренним взором идеи — просто трогал зачарованно звено за звеном, с необъяснимым восторгом восстанавливая, заново считывая старое ощущение на кончиках новых пальцев. Порой он отрывался от золота и водил бездумно ладонями по ковру, на котором сидел, прикасался к шершавой облицовке каминного портала, разглаживал складки на юбках и, расплетая конец косы, перебирал волосы. Его память хранила прохладу и тепло, гладкость и шероховатость, но новый сосуд еще не до конца привык к ним, не распробовал каждое ощущение, и оттого всякий раз Равид вспыхивал от изумления и восторга. Быть может, эти чувства нельзя было сравнить по силе с теми, что приносили ему совсем недавно поцелуи и ласки в постели, но и сейчас он искрился эмоциями, а по коже бежали мурашки. Где-то в глубине, под всеми физическими ощущениями, Равид чувствовал брата. Он был теперь еще ближе, чем раньше, словно разрушилась прежняя преграда, которая не позволяла им тянуться друг к другу и соприкасаться, не отрываясь. Равид старался не заглядывать туда, вглубь, слишком часто и подолгу, чтобы не раствориться в ураганном вихре эмоций и мыслей; тот, однако, то и дело окружал его, вызывая волнение и трепет. Он не сразу осознал, в какое мгновение невесомое облако чувств и мыслей Эяля потемнело и заклубилось грозовыми сполохами — слишком быстро это случилось. Не осталось ни следа от прежнего спокойствия, и сокрушительный, всеохватный порыв гнева затмил его и с собой захватил Равида. Никогда прежде он не ощущал, чтобы брат сердился столь сильно и ярко — а может, новая связь так усиливала все его порывы и мысли. Равид в один миг забыл обо всем, бросил плетение из цепочек и, вскочив на ноги, в замешательстве метнулся к окну, к двери, вновь к камину. Он не мог даже помыслить, отчего драгоценный его брат так разгневался, что стало тому причиной — или кто; нужно ли было бежать куда-то, спасать его — или от него. Чужие эмоции ослепляли и оглушали, и за их пеленой Равид едва не потерялся сам, растерянный и ошеломленный. Эяль ворвался в комнату много минут спустя, когда Равид, едва не обезумев от неизвестности, опустился на колени у камина и сидел, окружив себя огненным сполохом, спрятавшись под ним, словно под плащом. Неуправляемым смерчем брат пролетел вдоль стен и потолка, запутался в занавесях и зазвенел оконными стеклами. Равид видел с абсолютной ясностью, каких сил стоило ему сдерживаться, не крушить безоглядно все, что попадалось на пути. — Сердце мое! — крикнул он и потянулся к брату языками пламени, которые в тоже мгновение рассыпались мириадами искр, подхваченные ветром. — О возлюбленный брат мой, что случилось? Эяли!.. — Безголовый смертный, проклятье и позор всех родов водяных и чернокнижников! — пророкотал тот в ответ, не желая даже воплощаться в телесной форме — и Равиду пришлось силой спрятать огонь обратно в камин, пока он, подхваченный ветром, не разлетелся по всей комнате. — Глупая рыбина с головой барана и сердцем теленка! Бездонный колодец глупости в человеческом обличье! В недобрый час я поверил, что этот тупица способен услышать меня! — Ах шели! Что случилось? Что сделал Чарли? — Равид потянулся к нему со всем усилием воли, протянул руку — и Эяль, дрожащий от злости, с искаженным от гнева лицом и сбитыми в косы волосами, появился рядом с ним, вцепившись руками в плечи. — Некромант в темнице! — прорычал он и вновь заметался по комнате. — Стража схватила его, когда он почти изловил настоящего преступника на месте его злодеяний! Он попался в ловушку как глупый младенец, и я не успел вытащить его! Равид обмер. Слова брата вспыхнули в его груди, зашипели и задымились ядовито, и он почувствовал, что с трудом держится на ногах. — Этот глупец разбил колдовской шар на глазах у стражи! — прокричал Эяль, растворился в воздухе и собрался вновь. — Теперь все думают, что он уничтожил доказательство своей вины, а ему даже нечего сказать в ответ! Во имя зеленых холмов Мегиддо, лучше бы ты завел осла, ах шели, от него было бы меньше бед! — Сердце мое, — Равид, ожив, шагнул за ним, безуспешно пытаясь схватить за руку и прижать к себе, чтоб успокоить, — прошу тебя, умерь свой гнев! Это ничем не поможет сейчас… — Он не договорил и осекся, когда в окне мелькнула огромная черная тень, а в стекло громко постучали. Отвернувшись на миг от Эяля, который тотчас же растворился вновь, Равид повернулся и увидел хумаюна Шахри — тот, распахнув крылья, свешивался вниз головой не то с верхнего карниза окна, не то с подоконника верхнего этажа. На лице его, даже перевернутом, ясно читалось беспокойство и недоумения; когтем на сгибе крыла он стучал в стекло. Замерев на мгновение, Равид открыл окно, впуская его, и тот с необычайным для его размеров изяществом проскользнул внутрь. — Прошу вас, простите меня за вторжение, — негромко и мягко проговорил он, сложив крылья и учтиво выставив вперед лапу. — Я услыхал здесь переполох и испугался, что нечто дурное приключилось с моими драгоценными друзьями. — Да… — выдавил в ответ Равид и сам поразился, каким натянутым и сиплым вышел голос. — Случилось нечто ужасное. Не сходя с места, он взглянул на Эяля, который появился вновь — на сей раз у книжного шкафа. В руки ему сами собой прыгнули разом полдюжины книг, и он исчез; затем, появившись вновь, унес еще несколько. Возникнув из ниоткуда в третий раз, он наконец взглянул на Шахри, коротко и яростно. — А ты зачем явился? Собираешь слухи и сплетни? Тешишь свое любопытство? Убирайся под крыло к своему мужу! — Несчастное дитя, ветра твоего гнева сотрясают все этажи этого дома, — ничуть не осердившись, пропел Шахри. Голос его стал чуть тише и ниже, и Равид буквально почувствовал, как по комнате мягкой волной проплыла успокаивающая магия, какой владели лишь хумаюны, древняя и сильная. Эяль замер на месте, сжимая и разжимая кулаки и колеблясь — даже он не мог ей теперь противиться. — Я старше тебя и всех твоих предков, глупая птица, — проворчал он. — Мне миновали многие века, еще когда ты не вылупился из яйца! — Не сердись на мои слова, — продолжил как ни в чем не бывало Шахри и, вытянув крыло во всю длину, невесомо коснулся плеча Эяля самыми кончиками перьев. — Сколько бы лет ты ни прожил на земле, ты все равно чье-то дитя, как и все мы. Я чувствую, как ты зол, но прошу, не трать силы на пустой гнев. Поведай, что гнетет тебя. — Не указывай мне, что делать, — процедил Эяль и дернулся, когда Шахри невесомо повел крылом и привлек его к себе — но отчего-то не растаял в воздухе. — Безмозглый некромант попался в ловушку, как пустоголовый птенец, и своими руками захлопнул собственный капкан! Теперь это дурное вместилище для черной магии нужно вытаскивать из темницы, и кто в этом повинен? Он сам повинен! — Зачем ты хулишь Чарли такими словами, — с едва различимой укоризной прервал его Шахри, сложив крыло вокруг Эяля будто шатер. — Он не слышит твоих слов, они не устыдят его сейчас. Нужно ли кричать в пустоту и зря тратить силы? Он распахнул и второе крыло, которое протянул к Равиду, и тот сам не заметил, как оказался в коконе из темных гладких перьев. Под боком у Шахри было тепло; стеганая жилетка, расшитая красными и зелеными цветами, пахла незнакомыми травами, которые успокаивали еще сильнее. — Он все слышал, — пробурчал Эяль из-под другого крыла. — Я летел за ним до самой тюрьмы, чтобы узнать, где его заперли. Я говорил с ним по пути, и он не мог отвечать мне, только слушал! Жаль только, что я не смог выкрасть его сразу же! Я бы добыл розги и проучил его как подобает. Местным мальчишкам только так и можно прибавить ума. — Ты хочешь устроить побег?.. — выдохнул Равид, полуосознанно схватив Шахри за несколько длинных перьев, но тот лишь крепче прижал его к себе крылом. — Я не вижу другого пути, — проворчал Эяль. — Злодеи хотят обвинить его в том, чего он не совершал. Если они уже купили судей, некромант обречен. Нужно помочь ему бежать. Это будет непросто, но мне не впервой. — Побег всегда проще, если рядом тот, кто любит и кто готов на все, чтобы помочь, — проворковал Шахри. — Ты опять про своего мужа? — вздохнул Эяль. — Я уже все продумал. Подобраться к камере, где заперли некроманта, я не смогу, там сильные чары, и обойти их будет сложно. Мы выкрадем его с эшафота, я просто превращусь в него и притворюсь мертвым, пока вы спрячете его. Мы заранее подготовим укрытие. Все подумают, что некромант умер, а меня попытаются закопать в землю или сжечь, и тогда я присоединюсь к вам. Ты, ах шели, соберешь свое золото и самые ценные вещи, и мы отправимся в путь. — Сердце мое, — подумав, начал Равид, — я буду помогать тебе всем, чем могу и умею, но… Побег нужно оставить как самый последний исход. Чарли не джинн с тысячей имен, и у него не выйдет скрыться так же легко, как у тебя или меня. Ему придется забыть собственное имя, оставить все, чем он жил, и много лет провести в бегах, безликим, пока не сотрется из памяти людей. Я не желаю ему такой судьбы. Если останется только этот путь, так тому и быть, но прежде, чем ты отправишься красть его, мы должны сделать все, чтобы очистить его имя. — Не он первый смертный, кто жил под чужой личиной, и не он последний, — глухо ответил Эяль. — Гораздо сложнее спрятать его магический след. Но это под силу даже ему. — До виселицы еще есть время, — продолжил Равид, чувствуя в глубине собственной души сомнения брата, его метания меж планами. — Магистрат рассмотрит дело и передаст в королевский суд, лишь после этого будет вынесен приговор. У нас останется время подготовиться. И я обещаю, что помогу исполнить твой план, а взамен прошу лишь, чтобы ты сперва помог с моим. Эяль не ответил сразу; вместо него заговорил Шахри. — Как бы могучи вы ни были, на суде вам не справиться вдвоем, — склонил он голову. — Многих врагов можно спалить огнем и сокрушить вихрем, только не тех, кто творит зло, прикрываясь правосудием. Мой бесценный супруг поможет вам. Его ум острее тысячи кинжалов, он сумеет сплести замысел более сложный, чем самое тонкое кружево. Ступайте к нему. — Мы тоже не бестолковые дети, — заявил Эяль, выбравшись из-под крыла. — Мы пойдем к твоему мужу. И не чаруй на меня своей магией! Я не твой птенец, чтобы баюкать меня! Он растворился в воздухе, не дав ответить. Равид с опаской взглянул в лицо Шахри, но тот улыбался, мягко и покровительственно. — Спасибо вам, — сказал ему Равид и коротко поклонился. — Прошу, не сердитесь на Эяли за его слова. Он не со зла. — Сердцем твоего брата владеют тоска и тревога, они же говорят его устами, — ответил Шахри и также склонил голову. — Его слова не могут уколоть меня. Если бы вы только слышали, что говорил Дани, когда спасал меня из пожара… — Его глаза затуманились, а улыбка стала еще шире. — Не тревожься, мой пламенный друг, это всего лишь Меркурий простер над нами свое недоброе влияние. Он сулит много тягот и суеты, но все они преодолимы. Идем, драгоценный, я провожу к Дани. На несколько мгновений Равид задержался у дверей в апартаменты, чтоб сотворить магический замок. Чары, которые накладывал сам Чарли, узнавали его как родного и охотно шли под руку; увлекшись, он не сразу услышал звук чьих-то шагов по лестнице и тяжелое сбитое дыхание. Он развернулся, напряженный, и увидел доктора Мольденгауэра, который почти бежал по коридору, не сняв ни котелка, ни перчаток. Он весь лучился волнением и нетерпением; при виде Равида, однако, на его лице появилась тревога. — Господин Саари! — выдохнул он, остановившись в десятке шагов и прижав к животу саквояж. — Я так рад видеть вас в добром здравии! Прошу, простите меня, я не задержусь рядом с вами надолго и не успею навредить. Я спешу к Чарли по срочному делу… — Лишь после этого он повернулся к Шахри и, чуть просияв, приподнял приветственно шляпу. — Доброго дня, доктор Мольденгауэр, — Равид кивнул ему в некотором замешательстве. Он не ощущал более той непонятной магии, что подспудно тянула из него соки; она все так же окружала доктора будто щитом, но теперь не представляла угрозы, будто бы именно прежний сосуд был беззащитен перед нею, а новый оказался прочнее. — Вы тоже направлялись к Чарли? Боже милосердный, как не вовремя я пришел! — На лице доктора отразилось смятение. — Я не займу много времени. — Я боюсь, вы пришли зря, — покачал головой Равид. — Чарли арестовали за незаконную некромантию. — Что?.. С лица Генри сбежала краска, и он, пошатнувшись, прислонился к ближайшей стене, судорожно сжимая ручки саквояжа. — Пресвятая дева, — шепнул он с непониманием и неверием в глазах. — За что? Что он сделал?.. Я не верю. Это какое-то недоразумение. — Здесь не лучшее место, чтобы горевать, о драгоценный доктор, — прервал его Шахри и шагнул к нему, приглашающе указав крылом на лестницу. — Мы с уважаемым господином Саари направляемся вниз. Пойдемте с нами. — Я… — Доктор Мольденгауэр сжал губы и резко дернул головой. — Мы идем к господину Муру? — Господин Мур в госпитале, — ответил ему Шахри, крылом развернув обратно к лестнице. — В его конторе сейчас только мой Дани. — Господь милосердный… — Генри побледнел еще сильнее, в болезненную зелень. — Я ничего не понимаю, это… Это… Чертовщина какая-то. Мне нужно отправить письмо. — Пойдемте, дорогой доктор, — мягко позвал Шахри. — Я провожу вас к Дани, и там вы отправите свое письмо и обо всем поговорите. Дверь в апартаменты адвоката Мура была заперта, но Дэнни, насупленный и сердитый, распахнул ее после первого же стука. Он бросил на Шахри долгий приязненный взгляд, но, как только повернулся к Равиду, лицо его вновь помрачнело. — Заходите, — бросил он, махнув крылом, и скрылся из передней. Его голос в следующее же мгновение раздался из одной из комнат: — Я знал, что так и будет. В комнате — рабочем кабинете — нашелся и Эяль, непривычно неподвижный и мрачный; он устроился в самом углу и следил напряженным взглядом, как Дэнни поочередно руками и лапами собирал в стопки одни фолианты и папки и доставал из книжных шкафов другие. — Я не думал, что его схватят до суда, — ворчал он, время от времени нервно встряхиваясь. — Все шло к тому, что мы с Муром сумели бы доказать, что Уильямс невиновен. Магистрат отправил бы дело на дополнительное расследование, и вот тут уже Галламора должны были схватить. Думаете, я просто так говорил ему бежать из города куда подальше? — Ты ошибся с расчетами, зимородок, — возразил Эяль. — Все было подстроено заранее. Злодей специально оставил свою тайную нору открытой. Он знал, что мой некромант слишком любопытен и глуп и непременно зайдет туда. И стража будто ждала наготове. — Боже мой, — доктор Мольденгауэр, осторожно оттеснив Равида, прошел в кабинет и взглянул поочередно на Дэнни и Эяля. — Какая стража? Какая тайная нора? При чем здесь Чарли? Это все… — Он замялся. — Я прошу простить меня за вмешательство, это все, наверное, не мое дело, я всего лишь хотел поговорить с Чарли, но он в тюрьме, господин Мур в госпитале, а вы говорите нечто совершенно жуткое, и я в полнейшем замешательстве… — Сядьте, доктор, — Равид указал ему на стул, стоящий возле письменного стола. — Поверьте, мы все здесь в замешательстве. — Мне нужно сообщить Йену, — напомнил тот и, вопросительно взглянув на Дэнни, придвинул к себе бумагу и чернильницу с пером. Саквояжа он так и не отпустил, а поставил его к себе на колени. — У него всегда были связи в обществе, а с новым титулом их прибавилось. Он может помочь. — Если гуль вообще захочет иметь с нами дело после того, как мы разрушили стену в его доме, — мрачно возразил Эяль. — Я обещал ему и леди Рихтер, что покрою расходы, — отрезал Равид и повернулся к Дэнни. — Сейчас не время говорить об этом. Уважаемый Дэниел, мы хотели бы нанять вас… и господина Мура, чтобы вы защищали Чарли в суде. — Я уже догадался, — криво и невесело усмехнулся тот. — Мур за это стребует с вас круглую сумму, но я сделаю все, что могу. — Как и мы все, — Равид обвел кабинет рукой. — Мы с Эяли готовы помочь чем угодно. — И я, господа, — торопливо пробормотал доктор Мольденгауэр, не отрываясь от письма. — Я решительно не понимаю, что происходит, но надеюсь на объяснение. Правда, я не могу долго быть рядом с господином Саари, чтобы не навредить ему. — Теперь — можешь сколько угодно, — ответил Эяль. — В его теле больше нет ни капли человеческой крови, и твои чары ши над ним не властны. Нам пригодится твоя помощь, как и оборотня Сая, которого ты забрал с собой. Он ценный свидетель. — Как раз о нем я и хотел поговорить с Чарли! — воскликнул обрадованный Мольденгауэр. — Еще расскажешь, как дойдет время, — оборвал его Дэнни. — Дописывай, а я пока поймаю сирина, чтобы отнес послание. Нам пригодится любая помощь, но никаких подвигов без моего ведома! Пятью минутами спустя маленький желто-серый посыльный унес письмо в дом Рихтеров, а Генри, все такой же взволнованный, развернулся вместе со стулом прочь от стола, обращаясь в слух. Дэнни вспрыгнул на подоконник и сел на корточки, цепляясь лапами за край — так ему было явно удобнее, чем на креслах и стульях. — Я полагаю, что вы, господа индусы, знаете гораздо больше, чем я, — сказал он. — Вы и излагайте первыми. Абсолютно все, без вранья и утаек. А затем решим, что с этим делать и как выбираться. — За всеми преступлениями стоял покойный баронет Эшли Уимборн, — начал Равид. — Нам поведали, что он тронулся умом после смерти своей невесты. Вероятно, он решил вернуть ее в мир живых. — Когда я впервые увидел его, он говорил, что воссоединится с ней, — подтвердил Эяль. Он исчез из своего угла и появился рядом с Равидом в кресле. — Не я один тогда подумал, что он говорил о встрече после смерти. — В подвале своей ночлежки он устроил лабораторию, где ставили опыты над трупами, — продолжил Равид, чувствуя, как от тягостных воспоминаний сдавило в груди. — Некромант, которого нанял Уимборн, пытался оживлять трупы бедняков из ночлежки, которых запирали в камерах и держали без еды и воды до смерти. — Он опустил голову. — Когда был пожар, подвал выгорел дотла, и не сохранилось никаких доказательств, что там творили черное колдовство. И в этом только моя вина. Я устроил тот пожар. — Ах шели, достаточно, — Эяль положил руку ему на плечо, успокаивая. — Ты не смог бы остановиться, даже если бы пожелал. — От подвала и лаборатории не осталось совсем ничего? — уточнил, мрачнея, Дэнни. — Уимборн помер и ничего не расскажет, покойники тем более не заговорят… — Есть два свидетеля, — ответил Эяль, и ладонь его на плече Равида сжалась крепче. — Злодеи привязали их заклятьями подчинения и заставили служить при ночлежке. Один из них носит имя Дауд, он кентавр. Гуль, что зовет себя Рихтером, дал ему кров и работу. Второй зовет себя Сай, он оборотень, и его приютил у себя кровопийца-доктор, — он кивнул на Мольденгауэра. — Я был бы очень рад, если бы вы звали меня Генри, уважаемый господин Саари, — чуть поморщившись, попросил тот. — Трупы, над которыми поколдовал злодей, уносили на улицы и оттуда свозили вместе с другими покойниками в мортуарий, — будто не заметив, продолжил Эяль. — Колдовство в конце концов действовало, и три трупа ожили. Один из них я видел сам. Другой поднялся на глазах ах шели. — Очевидно, третьим был тот, после которого арестовали Уильямса, — кивнул Дэнни. — Первые два некромант упокоил, — сказал Эяль, и Равиду передалась его легкая брезгливость. — Он писал бумаги об этом и отправлял в свое бюро, но там они сразу терялись. Третьего ожившего мертвеца сдали в бюро, и после этого нам пришлось нанимать твоего хозяина. — Обвинение упирало на то, что третий труп ожил в смену доктора Уильямса, — задумчиво пробормотал Дэнни, едва заметно покачивая головой. — Теперь вспомнят, что первые два ожили в смену Галламора. Больше трупов не вставало? — Ни одного. Злодей затаился, — ответил Эяль. — А затем мы и вовсе выкурили его из главного логова, и ему стало негде вершить черное колдовство. Но сегодня мы узнали, что была еще одна секретная комната. Злодей спрятал ее на виду у всех, в подвале мортуария, и хранил там гниющее тело девицы в стеклянном гробу и колдовские принадлежности. За ледяными чарами, под которыми в подвале держат покойников, даже я не сумел рассмотреть это секретное логово, поэтому и никто другой о нем не догадывался. А когда настала нужда, злодей заманил туда нашего глупого некроманта и натравил на него стражу. — Тело девушки… — Равид нахмурился напряженно. — Я, может быть, ошибусь, но если Уимборн желал оживить свою невесту, то этот труп либо принадлежал ей, либо должен был стать новым вместилищем для души. — Я не могу сказать точно, — покачал головой Эяль. — Вокруг трупа множество магических пут, и все они замешаны на крови, за ними не разглядеть ничего. — Допустим, я понял в общих чертах, что случилось, — прервал их Дэнни. — Может, вы и имя злодея назовете? Того, кто оживлял трупы и делал каморки? — Его называют Сэмюэлс, и он коронер в бюро, — с вспыхнувшей злостью ответил Эяль. — И я скажу тебе, зимородок, что он с самого начала пользовался тем, что мой некромант глуп и наивен, как младенец. Сэмюэлс точно знал об этом. Сперва он подсылал заколдованные трупы в нужную смену, знал, наверное, что некромант сначала умертвит их, а уже затем расскажет об этом. Затем он скормил некроманту сказку о том, что не помнит ни об оживших мертвецах, ни о бумагах. И этот безмозглый осел до последнего верил и думал, что на всех коронерах лежит заклятие забвения или что-то вроде того. Я не понимаю лишь одного, почему его не обвинили сразу, а бросили тень на другого человека. — Это очевидно, ах шели, — вырвалось у Равида. — Во-первых, Уильямс одинок, за него некому заступиться, и его можно держать в тюрьме столько, сколько потребуется. Во-вторых, Сэмюэлс не мог тогда лишиться тела девушки из каморки. Он все еще служил Уимборну. Теперь его хозяин умер, лаборатория сгорела, ему не за что держаться. — А в-третьих, нужно было протянуть как можно дольше до суда, — закончил Дэнни. — Арестуй они Галламора чуть раньше — и один только его дед поставил бы на уши половину Бирмингема, чтобы вытащить его из тюрьмы. Готов спорить, что Мортон и Сэмюэлс из кожи вон вылезут, чтобы суд не переносили. Тогда никто не успеет ничего сделать. — Я слышал об этом своими ушами, — подтвердил Эяль. — Так я и думал, — Дэнни дернул крылом. — А теперь рассказывайте, насколько сильно во всю эту историю успел влезть Галламор. Надо понять, сколько козырей будет у обвинения и что ему могут вменить. — Чарли взялся расследовать, потому что его попросила о помощи дочь Уильямса, — начал Равид. — У Уильямса нет детей, — напомнил Дэнни. — А химеру, которую он сотворил и за которую его осудили, сожгли два десятка лет назад. — А ее дух не упокоился, как другие, а превратился в проводника умерших душ, — возразил Эяль, недовольный, что его перебили. — Только те, кто черпает силу из смерти, могут видеть ее. Некромант общался с нею и после отправился сюда просить помощи у твоего хозяина-законника. А сам начал искать злодея. — Сэмюэлс знал об этом? — уточнил Дэнни. — Знал, — кивнул Эяль. — Некромант пытался привлечь и его, но тот отказался. Сказал, что дорожит своей работой. — И никто ничего не заподозрил, когда Галламора уволили из-за этих чертовых мертвецов, а Сэмюэлс не только остался, но и нанялся в мортуарий на часть смен, — покивал Дэнни. — А сегодня некромант вновь решил просить его помощи и потому пошел в мортуарий, — закончил Эяль. — А там его уже ждала ловушка. Далее ты знаешь. — Да, все серьезно, — задумчиво протянул Дэнни, опустив крылья и мазнув перьями по полу. — Обвинитель точно укажет на то, что покойники оживали рядом с Галламором, что он избавлялся от них, что каморка с заколдованным трупом была в мортуарии и что Галламора видели в этой каморке. — И что он разбил колдовской шар, — добавил Эяль. — Там был хрустальный шар. Я уже видел такой, им удерживают душу умирающего. Некромант разбил его об пол на глазах у стражи, чарами поднял в воздух и уронил на пол. Безмозглый идиот, чем он только думал, я ведь велел ему не трогать ничего… — Мне кажется, — осторожно прервал его Равид, — что Чарли не стал бы крушить ценные улики просто так. Если он разбил шар для удержания души, возможно, он хотел освободить кого-то из этого шара. — Неважно, что им двигало, — покачал головой Эяль. — Суд подумает, что он избавлялся от улик. — Это не самое страшное, с разбитым шаром можно выкрутиться, — остановил их Дэнни. — Лишь бы он не успел наследить сильнее. В ночлежке остались какие-то его следы? Ауры, магии? — Если и остались, то вряд ли заметные. Мой огонь стер практически все, — ответил Равид. На какое-то время Дэнни замолчал. — Сейчас для нас важнее всего каморка, где взяли Галламора, — заключил он наконец. — Нужно во что бы то ни стало выяснить, какие улики против него там отыщут. А они будут, эти улики, если Сэмюэлс в самом деле готовил там ловушку. И хорошо бы узнать, на чьей крови творили заклинания возле трупа. Если Галламору хватило ума не трогать их, то по магическому следу можно выйти на настоящего преступника. — Я прошу прощения, — подал вдруг голос до сих пор молчавший Генри. — Я боюсь вас обнадеживать, но мне кажется, что в этом могу помочь я. Равид обернулся к нему и замер, не сводя глаз; в тот же миг обратили к нему свои взгляды и Эяль, и Дэнни. — Вы сказали, что Сай служил там, где ставили опыты над мертвецами, верно? — переспросил Генри, чуть осмелев. — Я также помню, что вы, господин Саари, упоминали, что его держали в плену. А Чарли, когда мы беседовали в прошлый раз, интересовался, почему даже после освобождения Сай не регенерировал и не выздоравливал. Я забрал его к себе и упросил позволить осмотреть его, найти эту причину. Но никаких внутренних повреждений и иных причин я не нашел. У Сая не было проблем с аппетитом и сном, но он не прибавил в весе ни на фунт, как Чарли и описывал. — Я думал, что на нем висит какое-нибудь проклятье, но ничего не нашел, — перебил Эяль. — Верно, — кивнул Генри. — Я долго пытался отыскать ответ, но безуспешно. И вот три дня назад я вдруг осознал, что рубцы на предплечьях Сая слишком длинные и толстые для шрамов от кровопускания, о котором упоминал он сам. К тому же это попросту антинаучно, даже в Темные века доктора открывали небольшую рану, которую легко перевязать и зарастить! И если шрамы так велики, то либо их наносил последний садист, который ради какой-то унции крови распарывал предплечья целиком, либо они служат чему-то другому. И я испросил у Сая разрешения вскрыть их. Благо у меня в кабинете есть все для хирургических процедур. Он замолк, наконец открыл саквояж, который все это время прижимал к себе, и извлек оттуда заткнутую пробкой стеклянную банку с густой прозрачной жидкостью внутри. На дне банки темными кольцами свернулось что-то тонкое и длинное; присмотревшись, Равид разглядел цепочки с мелким хитрым плетением. Генри передал банку ему, и теперь он увидел, что к цепочкам, лежащим на дне, крепились небольшие, не крупнее ногтя, плоские гладкие овалы, выточенные из оникса. Эяль, наклонившись к банке, сощурился и сердито дернул уголком рта. — На них злая магия, но очень слабая, — проворчал он. — Я почти не чую ее. Ясно, почему я не нашел их, когда сам осматривал оборотня. — Из каждого шрама я извлек по одной такой вещице, — продолжил меж тем Генри. — Поместил их сюда и на всякий случай залил глицерином. Шееле писал, что использовал его для сохранения магических артефактов в первозданном состоянии… Я тревожился, что они утратят свои свойства или самоуничтожатся вне тела, так что нужно было сберечь их. Я спрашивал Сая, когда ему их вживили, но он не помнит. — Он не помнит и половины того, что с ним было в плену, — подтвердил Эяль. — Он был в волчьем сознании, когда мы его нашли. — Я не сведущ в магии, тем более в черной, но уже за пару дней я увидел, что без этих вещиц самочувствие Сая значительно улучшилось, — добавил Генри. — Конечно, отчасти причиной его нездоровья был постоянный абсцесс, который вызывали инородные тела… видит бог, еще никому на этой земле гнойники не принесли здоровья… Прошу прощения, я отвлекся. Я хотел сказать, что вряд ли именно эти вещицы зашили Саю в руки просто так. Они очевидно вытягивали из него жизненные силы. Я шел к Чарли, чтобы показать их ему и спросить совета… Но не успел. — Некромант не смог бы ответить тебе, даже если бы остался на свободе, — заявил Эяль, забрав банку у Равида. — Он силен, но кошмарно невежествен. Тебе нужно показать эти цепи черному магу, что живет на Калторп-роуд. Его знания и умения простираются гораздо шире, чем у всех остальных колдунов этого города, и он подскажет тебе. И если злодей Сэмюэлс зашил их в оборотня ради своего черного колдовства, они помогут вывести его на чистую воду. — Лишь бы сам Сэмюэлс не почуял неладное, — задумчиво пробормотал Дэнни с подоконника. — Если он следит за своими штуковинами, он уже знает, что они не работают. — Это не страшно, — возразил Равид. — Сай давно сбежал, и мало ли, как он избавился от цепей. Он мог выгрызть их сам, мог умереть, и тогда они тоже потеряли бы силу… Самое главное, что это случилось прежде, чем арестовали Чарли. Сэмюэлс никоим образом не сможет связать эти два события. — Довольно пустых бесед, — оборвал их Эяль. — Нужно спешить к черному магу. Я рассказал ему о тайном логове злодея, и он наверняка уже знает об аресте. Его слово в защиту нашего некроманта будет стоить дороже всех остальных слов, и нам во что бы то ни стало надо убедить его. — Значит, решено, — Дэнни распахнул крылья и спрыгнул на пол. — Действуем по такому плану… — А вы не подумали, что нужно сперва дождаться меня, а только потом планировать? — раздалось от двери, и в кабинет с царственным видом вошел Йен Рихтер, мрачный, с сиреневыми от холода щеками и напряженным взглядом черных глаз. Шаги его были бесшумны — немудрено, что за гомоном голосов никто его не услышал. — Дядюшка Тревор, прошу, проходи сюда. Они совершенно безопасны, но катастрофически невежливы, даже не додумаются открыть дверь на стук или пригласить войти. — Не трудись объяснять, дорогой племянник, — послышалось позади него, и в кабинете появился еще один человек — вернее, упырь. Равид знал его, видел в мортуарии в те дни, когда приходил туда к Чарли — именно этот высокий седовласый мужчина, вечно затянутый в отглаженный черный сюртук, повелевал школярами, пришедшими в анатомический театр мортуария. — Еще один? — Дэнни окинул взглядом кабинет, вдруг ставший маленьким и тесным. — Идите сразу в гостиную. Там больше места. — Для начала — доброго дня, господа… и мисс Саари, — процедил Йен с коротким поклоном. — Я рад вас видеть, пусть мы и собрались по крайне печальному поводу. Позвольте отрекомендовать вам своего троюродного дядюшку, доктора Тревора Деллинджера. — Я не стану врать, что счастлив быть здесь, — вежливым и крайне прохладным тоном сказал тот с коротким кивком. — Но некоторые обстоятельства не оставили мне иного выхода. — Идите в гостиную, — повторил с легким нажимом Дэнни, такой напряженный, будто готовился подняться на крыло. — Сядем и побеседуем. Мне и так не радостно, а когда два упыря будут стоять и смотреть, как вы, вообще мороз под перьями. Йен поморщился; доктор Деллинджер же не повел бровью. В двери они вышли слаженным, почти синхронным шагом, и Равид со своего места совершенно ясно увидел их фамильную схожесть: высокие лбы, носы одной формы, те же самые круглые глаза и тонкие губы. Удивительно, как одни и те же черты делали одно лицо благообразным и аристократическим, пусть и надменным, а другое — исполненным тоски и брезгливости. Они переместились в гостиную. Равид, сам того не осознавая, приблизился к разожженному камину и едва удержался от того, чтобы сесть на пол у решетки, у самого огня; вместо этого он отошел на пару шагов, к невесть откуда взявшейся высокой корзине, наполненной тряпьем. Йен и доктор Деллинджер устроились на диване, зачем-то отсев друг от друга на добрых три фута; Эяль с подозрением взглянул на них, но ничего не сказал. — Я полагаю, новости, которые принес дядюшка Тревор, наиболее безотлагательны, — начал Йен. — Все остальное мы можем обсудить позже. Дядюшка, рассказывай. — Да будет вам известно, господа, что я не питаю к Чарльзу Галламору теплых чувств с тех самых времен, когда он был одним из моих студентов, — начал тот, сложив руки на груди и зачем-то бросив короткий взгляд на пустое место, разделявшее его и Йена. — У меня нет на то причин. Он своеволен, упрям, глуп, чурается наставников и с безобразной беспечностью относится к дарованному ему таланту. Его недавняя выходка с расследованием невиновности доктора Уильямса только укрепила меня в моем мнении. Я, разумеется, мысленно посочувствовал Галламору, когда его выводили из мортуария в кандалах, но, право, это не моя беда, как и арест Уильямса. Я не намеревался участвовать в общем переполохе. Однако меня в него грубейшим образом втянули. Не прошло и получаса, как передо мной появилась некая сомнительного вида девица и потребовала — заметьте, не попросила, а потребовала! — чтобы я помог ей связаться с людьми, которые могут помочь Галламору. И поверьте, я нашел бы способ выставить ее вон. Только тот прискорбный факт, что мой дорогой племянник Йен относится к Галламору с непозволительной теплотой, не дал мне этого сделать. Я был вынужден собраться и отправиться к нему. — Представьте мое удивление, — точно таким же невозмутимым и чуть презрительным тоном продолжил Йен. — Я в своем кабинете преспокойно выписывал чеки с жалованьем для моих любезных гробовщиков и бальзаматоров, когда ко мне практически одновременно прилетел почтовый сирин с запиской от дражайшего Генри и явился дядюшка. Разумеется, я был обескуражен новостями. Вы и без меня прекрасно знаете, что более безобидного чернокнижника, чем Чарльз, найти просто невозможно. И если он угодил за решетку, то это либо чудовищное недоразумение, либо моя абсолютная слепота и глупость, которые не позволили рассмотреть в нем злодея. Так что мы тотчас же отправились сюда. — А почему эта ваша сомнительная девица сама не явилась сюда или к Йену? — недоверчиво сощурился Дэнни. — Зачем пошла к вам? — Она… — Деллинджер вновь бросил короткий взгляд вбок, на пустое место меж собой и Йеном, и Равиду более не нужны были объяснения — картина сложилась сама собой. — Видите ли, я оказался, к несчастью для себя, ближайшей персоной, с которой она могла заговорить. — Доктор Деллинджер — некромант, — вырвалось у Равида. — Некоторые сущности могут говорить только с ним. Призраки, фантомы… — И жнецы, — кивнул тот. — Девица представилась как мисс Уильямс, дочь печально известного доктора Уильямса. И только с моей помощью она может заговорить еще и с вами. Не успел он договорить, как Эяль, на миг оставив на месте себя телесный слепок, незримо просочился к Равиду в сосуд и, не говоря ни слова, развернул собственные воспоминания. Перед глазами Равида мелькнули стены сгоревшей ночлежки, темная подворотня и молодая, по моде наряженная девушка с лицом, будто сшитым из трех разных, и черно-белыми волосами. «Это глаза некроманта видели ее, не мои, — шепнул Эяль, прежде чем покинуть Равида. — Из-за нее он начал искать злодея». Равид моргнул, возвращаясь в реальность, и как раз вовремя: доктор Деллинджер, не сходя с места, поднял руку ладонью вверх, и секунду спустя поверх нее легла другая рука, маленькая и узкая, в серой перчатке тонкой шерсти. Рука эта сперва казалась прозрачной, но вскоре обрела плоть и цвет — как и хозяйка ее, та самая девушка, которую Равид только что видел в воспоминаниях брата. — Мисс Жаклин Уильямс к вашим услугам, — чрезвычайно напряженным голосом проскрипел Деллинджер и замолк, стиснув зубы. — Джентльмены, — мисс Уильямс обвела гостиную печальным взглядом. — Я хочу попросить у вас прощения. Это я упросила Чарли помочь моему отцу выйти из тюрьмы, а значит, это из-за меня он сам попал туда. — Да бросьте, мисс, он бы и без вас там очутился, — возразил Дэнни. — Расскажите, зачем вам мы. — В то самое время, когда Чарли арестовывали, в Бирмингеме освободилась от уз одна неупокоенная душа, — ответила она, свободной рукой в волнении скомкав подол платья. — Это был призрак юной девушки, которая не числилась в записях нашего ведомства в Бирмингеме. Все жнецы чувствовали ее присутствие, но никто не мог забрать, она слишком крепко была привязана здесь, на земле. Освободить такую душу мог либо тот, кто пленил ее, либо сильный некромант. А вы, должно быть, знаете, что Чарли Галламор к таковым принадлежит. — Он силен, как дикарь с дубиной, и ума в его голове столько же, — тихо-тихо процедил Деллинджер, прикрыв глаза в изнеможении. — Перестань хулить его, презренный гуль! — возмущенно воскликнул Эяль. — Это мой некромант, и лишь я могу ругать его такими словами! — Оставьте, прошу вас, у меня не так много времени, — голос мисс Уильямс будто стал чуть тише. — Я поспешила к освобожденной душе, и та назвала мне свое имя и имена тех людей, кто запер ее и кто освободил. Равид смотрел на нее во все глаза, пусть уже догадывался и сам, какие имена назвал призрак. Поглощенный рассказом, он не сразу заметил, что его руки коснулась чужая, небольшая и горячая; она целиком состояла из языков пламени и тянулась к нему из камина. Не теряя времени, Равид оглянулся воровато и, убедившись, что никто не смотрел на него, опустился перед огнем на колени. — Господин! — прошелестел огонь, и на миг в нем мелькнуло круглое детское лицо с нестерпимо-яркими распахнутыми глазами. — Меня прислали за вами, господин! Мой брат разжег для вас камин и хочет говорить с вами! — Твой брат? — недоуменно переспросил Равид, и в огне появилось и пропало уже другое лицо — и принадлежало оно, вне всякого сомнения, господину Траоре. — И что же? Вы вышвырнули ее в загробный мир? — донесся сзади Дэнни. Равид растерянно тряхнул головой: слушать разом и маленького ифрита из камина, и разговор с мисс Уильямс выходило с трудом. Вне сосуда это было гораздо проще. — Мой брат не умеет ходить сквозь огонь, — прошептал тем временем детский голос из камина, — потому он прислал меня. Он хочет говорить с вами! — Она требовала отвести ее дальше, но я не могу этого сделать, ее нет среди назначенных мне душ, — прошелестела мисс Уильямс, и, обернувшись, Равид увидел, что лицо ее стало полупрозрачным. — Потому я оставила ее на земле, в ночлежке, где обитает дух ее бывшего жениха. Им есть о чем побеседовать. После я отправилась искать тех, кто может помочь передать ее свидетельство… — И с этими словами она растаяла в воздухе, а доктор Деллинджер, побледнел и обмяк, запрокинув голову и уронив руку. — Да чтоб вас всех! — Йен, вмиг растеряв все самообладание, подскочил к нему и схватил за руку, ища пульс. — И тебя, дядюшка, вместе с остальными… Чтобы не изображал больше могучего колдуна… — Йен, пусти меня! — Генри проворно поднялся со своего места и буквально подлетел к дивану. Руки его вспорхнули, словно в колдовских пассах, и не прошло и минуты, как он проверил зрачки и пульс Деллинджера, приподнял ему голову и ослабил застежки на горле. — У него обморок. Дэниел, нужны подушка под голову, скамеечка для ног и свежий воздух. — Воздуха будет сколько нужно, — пробормотал Эяль и закружил ветерком рядом с бесчувственным Деллинджером, пока Дэнни искал все остальное. — Еще нужны алкоголь и что-нибудь сладкое, — добавил, поджав губы, Йен. — Он магически истощен. Дядюшка может быть сколь угодно великим человеком, но его дар очень слаб, как и у всех в семье. Он истратил все силы, чтобы показать нам мисс Уильямс… интересно, она еще здесь? — Мы не узнаем этого, пока твой дядюшка не придет в себя, — почти сердито ответил Генри. — И лучше в следующий раз пусть он пересказывает ее слова. Полагаю, мы все убедились, что мисс Уильямс существует. Равид, понимая, что не будет полезен во всеобщем переполохе, вновь заглянул в камин. — Дитя, ты можешь передать брату, что я тотчас же возьму экипаж и приеду? — спросил он. — Зачем экипаж? — спросил юный ифрит, и пламя заколебалось. — Вы можете шагнуть через огонь! Я покажу путь! — О дитя… — Равид покачал головой. — Я заключен в телесном сосуде, разве ты не видишь? Я не умею ходить через огонь. — Оставьте его здесь! — зашуршал взволнованно тот. — Идем скорее, мой брат ждет вас! — Я могу отправить вперед себя Эяли, — почти отчаявшись, предложил он, но Эяль вдруг сам сел рядом и обнял его за плечи. — Я приду сразу же, как старому гулю станет лучше, — шепнул он. — Ступай к черному магу, ах шели. Ты хотел спасти нашего некроманта от тюрьмы, а если так, то нам нужен этот союзник. — Ах шель либи, я не могу этого сделать, — покачал головой Равид, — я вновь заперт в сосуде, я не могу переместиться в огонь! — Сердце мое, ты ведь знаешь, как и я, что наш некромант не умеет запирать накрепко и навсегда, — тихо усмехнулся Эяль. — Я хожу через защитные чары на его жилье, а ты сможешь покинуть сосуд, который он зачаровал. — Но я не умею этого делать, ах шели… — Равид взглянул на него и вновь в камин. — Ты говорил мне, что не можешь видеть и слышать, когда был бестелесен, — шепнул совсем близко у его уха Эяль. — Ты говорил, что не сможешь выбраться в камин из кольца… — Господин, идем! — вновь зашелестел маленький ифрит в камине, и огонь взметнулся на локоть вверх. — Мой брат ждет вас! Равид оглянулся на вялого, едва пришедшего в чувство Деллинджера, вокруг которого хлопотали Генри и Йен, на столик, где возвышалась теперь бутылка сливочного ликера в компании горки колотого шоколада в вазочке, и с сомнением закрыл глаза. Он помнил, как неожиданно приходили к нему новые умения, когда он переставал думать о них и сомневаться, но теперь изгнать из себя сомнения никак не выходило. — Только беги быстрее, этот портал не выдержит вас двоих, — попросил Эяль и вдруг со всей силы хлопнул Равида ладонью по спине — так, что тот шатнулся вперед и влетел прямиком в огонь. — Идите за мной, господин! — совсем близко воскликнул маленький ифрит и потянул Равида за руку — но у Равида не было более руки, и ушей, чтобы слышать его, не было тоже; он вновь не чувствовал собственного тела, лишь огонь. Он не успел, однако, испугаться или даже опомниться — через мгновение вокруг вырос другой каминный портал, совершенно незнакомый, а еще через миг — железные стены печного шкафа; через узкие просветы в дверце он увидел кухонный остров и снующих вокруг него брауни. Заметить что-то еще он не успел: еще через секунду он очутился в крохотной стеклянной клетке газового фонаря над дверью доходного дома. Он едва понимал, что происходит: вокруг мелькали все новые печи, камины и фонари, из которых Равид не успевал толком рассмотреть, где оказывался — проворный маленький ифрит с необычайной скоростью и силой тянул его вперед. Из глубины разума всплывали воспоминания о том, как Равид уже проделывал нечто подобное раньше, перемещался по факелам и очагам легко, не задумываясь. Это было много столетий назад и почти забылось — и теперь он с огромным удивлением открывал это умение заново. В камине дома у господина Траоре Равид очутился бесконечное число огней спустя, но все же слишком быстро. Он не знал, сколько времени прошло, но, казалось, всего минуту назад он был у камина в гостиной адвоката Мура, а теперь смотрел на господина Траоре, который сидел ровно напротив огня. На этот раз на его лице не было прежнего благодушного спокойствия — на смену ему пришло выражение мрачное и озадаченное. — Доброго дня, господин Саари, — медленно произнес он, склонив голову. — Я рад, что вы явились так быстро. Вы, я полагаю, знаете, о чем я хочу побеседовать, верно? — Излагайте, — сказал вместо ответа Равид. Он помнил, что должен был поздороваться, но на вежливость и учтивость времени не было. — Я давно догадывался, что в бирмингемском коронерском бюро творится нечто неладное, что от меня аккуратно скрывают, — начал Траоре. — Догадывались? — перебил его Равид, едва сдерживаясь, чтобы не высунуться из камина. — Вы глава над всеми коронерами и анатомами! Это ваша вотчина, вы обязаны не догадываться, а знать! — Я прошу вас не буйствовать, — тон Траоре изменился едва-едва, но теперь в нем слышались разом и горечь, и тяжесть. — Да, я глава над этим бюро, но и над всеми прочими в Уэст-Мидлендс тоже. В моем подчинении их две дюжины. А я, к сожалению, не чистокровный ифрит и не марид, я не могу мгновенно перемещаться меж ними и знать обо всем. — Вы не знаете даже, что творится в этом городе, под самым вашим носом, — вновь прервал его Равид, чувствуя, как сильнее затрещали под ним горящие поленья. — А еще я целитель, — мрачнея еще сильнее, возразил тот. — Шесть дней в неделю с утра и до ночи. Ко мне везут самых безнадежных, и я стараюсь принять их как можно больше. Если бы я отвлекался от них на каждую перепалку между подчиненными из бюро, мои пациенты умирали бы как мухи. — Значит, вы слишком много взвалили на себя, — прорычал Равид, охватив камин целиком, и взглянул прямо в лицо Траоре. — И вам нужно оставить пост главы коронерских бюро и уйти в медицину! Вы не удержите два трона разом, о уважаемый… А может, вы опомнились только теперь, потому что один из тронов зашатался? Вы ведь помогали Чарли создавать сосуд для меня, заниматься черной магией, а значит, вас могут обвинить, что вы пособничали ему! — Я попрошу вас… — начал тот, но его прервал резкий порыв из ниоткуда взявшегося ветра, и Равид, на мгновение остудив вскипевшую в нем ярость, ощутил объятие брата, невесомое, но удивительно ласковое. — Сердце мое, тише, вернись в камин, — зашептал торопливо Эяль и лишь затем появился во плоти, наряженный в золотое платье и улыбающийся. — Мы ведь пришли не учить господина Траоре, как ему вести дела, а просить помощи. О многоуважаемый господин, прошу вас, не держите зла на моего брата, он не желал навредить вам! — Что вы, господин Саари, — на лице мага мелькнула короткая, едва заметная улыбка. — Я вырос среди гневливых ифритов, еще один мне не страшен. И обвинения, что я помогал Галламору творить черную магию, не страшны. На этой земле запрещена только некромантия. А тот ритуал, что он проводил, давно забыт, потому некому его запрещать. И в вину Галламора я не верю, если вы хотели спросить. Он жестом предложил Эялю сесть, а сам поднялся и отошел к стене, заложив руки за спину. — Я давно заметил, что в бирмингемском коронерском бюро творится неладное, — повторил он. — Я не мог наблюдать в открытую, чтобы никого не спугнуть, и следил тайно. У меня уже были подозрения, кто из подчиненных замешан. Один из местных коронеров, некто Гилберт Сэмюэлс, очень явно скрывал ото всех свою ауру. Обычные люди этого не замечали, но я видел. Правда, открыто вызвать его на разговор тоже не мог. Его старшая сестра в замужестве носит фамилию Шелби, вы сами понимаете, это семейство бережет своих родственников. — Верховный некромант Англии боится мафии? — удивился Равид, выглянув вновь из камина. — Верховный некромант Англии не желает, чтобы мафия узнала о моих подозрениях и спрятала Сэмюэлса, — невозмутимо ответил Траоре. — Я хотел вывести его и Мортона на чистую воду на суде над Уильямсом. Когда утром уважаемый господин Саари принес мне вести о тайнике в мортуарии, я даже обрадовался, но, когда прибыл туда, то господа Берроуз и Нив огорчили меня новостями. — То, что мой… — Эяль замолк, прикусив губу. — То, что Чарльз Галламор был в тайнике, не делает его преступником. Он не успел наследить там, лишь разбил шар. — Верно. Я видел осколки, — кивнул Траоре. — Жаль, я не успел узнать, была ли в этом шаре душа… — Она там была, и мы с ах шели знаем, кто это и где она теперь! — Эяль тоже поднялся с места. — В таком случае я прошу вас рассказать, — развернулся к нему Траоре. — Я поведаю вам обо всем, что видел и слышал сам и чего могли не заметить вы, — с учтивостью, с какой когда-то говорил с иноземными купцами и послами, ответил Эяль. Он говорил долго и красочно — так, что и Равид заслушался и засмотрелся. Он рассказал о том, как был в мортуарии сам и как видел там ожившего мертвеца; о расследовании, о походе в ночлежку и о том, как отравили адвоката Мура. Эяль то пересказывал сам, а то превращался в кого-то — в Чарли и Уимборна, в Сая, Дэнни и Мура — и, наконец, в Деллинджера и мисс Уильямс. — Старый гуль прибудет сюда, как только вернет себе силы, — закончил он, вновь вернув себе обычный облик. — Он поведает то, что жница открыла ему. Траоре, который едва изменился в лице за весь рассказ, медленно кивнул. — Мне есть над чем поразмыслить, — сказал он и вновь подошел к камину. — Если я понял вас верно, господин Саари, то в тайнике не должно быть значительных следов Галламора. Это сыграет ему на руку на суде. — Это будет неважно, — возразил Равид из камина. — Обвинитель скажет, что Чарли скрывал свою ауру, когда работал там, и все. Ведь и Сэмюэлс тоже так делал! И потом, Чарли работал в мортуарии много лет. Что мешает найти предметы, на которых остались его следы, и подбросить в тайник? — Верное замечание, — Траоре вновь кивнул. — Я уверен, что Сэмюэлс так и сделал. — Вы что-то нашли, — в голосе Эяля не было вопроса, лишь мрачное утверждение. — Не я, — покачал головой тот. — Коронер Берроуз. Я приглядываю за ним, и мне кажется, в бюро недооценивают его прыть и любовь к работе… К моменту, когда я прибыл в мортуарий, он уже составил список вещей, которые обнаружил в каморке при обыске, и рвался исследовать их и искать следы. — Говорите же, ну, прошу вас! — не утерпел Равид и вновь высунулся из камина и обхватил весь каменный портал огненными сполохами. — Что там нашли? — Из наиболее подозрительного — книгу по черной магии, довольно старую, на арамейском языке, — начал перечислять Траоре, — рабочий фартук, скальпели числом полдюжины, осколки шара-ловушки для душ и простыню с кровавыми письменами на ней. — О нет… — Равид сжался и спрятался в обратно в камин. — Дело плохо. Я знаю, что это за простыня. Когда ожил первый покойник, Чарли пытался остановить его и запереть внутри печати Соломона. Я был там и видел все своими глазами. Думаю, именно эту простыню нашли и спрятали в тайнике… И теперь используют как доказательство его вины. — Эту тряпку можно использовать только как доказательство его глупости! — перебил возмущенно Эяль. — Только безнадежный тупица мог начертать печать с греческими буквами вместо иудейских! Да еще и на ткани, чтобы кровь расплылась и печать невозможно было замкнуть! — Это правда, — Траоре чуть заметно усмехнулся. — Но боюсь, во всем городе это поймут не более десяти человек. Вы, я… доктор Деллинджер. Я не стал бы, конечно, показывать ему эту простыню, иначе он доведет придирками и Галламора, и меня, и всех, с кем окажется рядом. Неприятно думать, сколько лет я буду слушать, что Галламор полнейший идиот и уволили его справедливо. — Прекратите называть моего некроманта идиотом! — прервал его Эяль, полный возмущения. — Я слышал, как говорит о нем старый гуль, а теперь и вы! Да, он наивен и необразован, но разве смог бы идиот создать сосуд для ифрита? — Я не говорил, что за обликом идиота не может скрываться гений, — невозмутимо повел плечом Траоре. — А может, в Галламоре уживаются оба этих начала, и только время покажет, которое одержит первенство. Сейчас суть не в том. Для простых людей, в том числе тех, кто сидит в магистрате и будет судить, одного вида кровавых письмен будет достаточно, чтобы поверить в черную магию. Достойный обвинитель вывернет эту улику против Галламора в минуту. — Вы же не хотите сказать, что у нас нет ни единого шанса? — воскликнул Равид, рассыпая искры. — У нас есть показания жницы, есть призрак жертвы, есть свидетели, которые могут указать на Сэмюэлса! Есть, в конце концов, Сай и артефакты, которые из него вынули! — Успокойтесь, господин Саари, — резче прежнего развернулся к нему Траоре. — Вы можете крушить мой камин, он выдержит, но жечь полы и мебель не надо. Шансы есть всегда. Я опечатал тайник своими чарами, и теперь туда может пройти только Берроуз. А для него это шанс показать, на что он способен как коронер, и не Мортону уже, а лично мне. Так что, поверьте, этот юноша разберет мортуарий по кирпичику, но найдет все следы, которые указывают на преступника. — Он не маг, — напомнил Эяль, нахмурившись. — Он не увидит всего без вас. — Увы, расследование не должен вести местный некромант, ибо все мы, даже я, под подозрением, — покачал головой тот. — Но не тревожьтесь. Я уже послал письмо в Саттон-Колдфилд, и сегодня же оттуда прибудет штатный некромант из их коронерского бюро, мадам Беннет. В ее способностях я не сомневаюсь, и никакие магические следы от нее не укроются. — Если вы доверяете ей, то мы попросим доктора Мольденгауэра доставить вам артефакты, которые он извлек из Сая, — сказал Равид, подумав. — И самого Сая, даже если придется его усыпить. Если в тайнике были чары на его крови, мадам некромант сможет это проверить. — Всенепременно проверит, — кивнул Траоре. — Есть ли еще что-то, о чем мы не побеседовали? — Ночлежка, — выдохнул Равид и вновь сжался. — Там могут найти следы Чарли, и тогда оправдать его будет сложнее. А еще там могут найти и мои следы, ведь это я устроил пожар. А я… — Он замялся. — Брат невесты Чарли, практически его родственник, и мне не избежать обвинения в пособничестве. — Резонное беспокойство, — на лицо Траоре вновь набежала тень. — И видите ли, я сам не желаю открывать общественности, что в Бирмингеме обитают ифриты. Если хоть один законотворец испугается, то нас могут попытаться или подчинить, или вовсе выслать. Так что мы еще подумаем, что сделать с ночлежкой и что сказать о ней на суде. Держите камин зажженным, и я вновь пришлю за вами Пипо, как только что-то прояснится. — Времени совсем мало, — покачал головой Эяль. — Злодеи хотят настоять, чтобы суд состоялся в срок. У нас всего три дня. — У нас целых три дня, дорогой господин Саари, — невесело, но отчего-то обнадеживающе усмехнулся Траоре. — Историю вершили и за меньший срок. Я благодарен вам за то, что вы пришли, и за ваши сведения. Теперь ступайте. Пипо проводит вас в ваш камин, господин Саари. Равид тотчас же ощутил знакомое присутствие маленького ифрита, но шагнуть за ним в другой огонь не решился. Еще одна мысль, неожиданная и неприятная, поразила его. — Господин Траоре, — позвал он. — Есть еще одна проблема. Шелби… Если они в самом деле вступятся за Сэмюэлса, у них есть серьезные союзники. Я не мог вспомнить, где слышал их фамилию совсем недавно, но теперь знаю точно. Одна из их семейства состоит компаньонкой при леди Ллойд, жене мэра. Это значит, что леди Ллойд если не участвует в их делах, то как минимум благоволит им. А может, и сам мэр тоже. — В самом деле, — помрачнел Траоре. — Придется поразмыслить и над этим. Ступайте. И прошу вас, если надумаете действовать, вы или ваш алкион-адвокат, сообщите мне, чтобы мы действовали сообща. Все еще обеспокоенный, Равид нырнул в пламя и следом за юным Пипо прыгнул в другой зажженный камин. Незнакомые огни опять замелькали вокруг него один за другим, но он даже не пытался рассмотреть их. Он не знал, чего ожидать от встречи с господином Траоре; вероятно, именно потому она и не принесла ничего определенного — ни облегчения, ни новой тяжести на сердце. Равид будто завис мысленно в серой туманной пустоте, не понимая, куда двигаться и что принесет это движение. Шансы вытащить Чарли из тюрьмы и отправить на виселицу будто бы сравнялись, и ничто не перевешивало; даже Эяль отражал ту же неопределенность, и она лишь сильнее сбивала Равида с толка. Нужно было еще раз обдумать все, что случилось сегодня — и лишь размышления, взвешенные и здравые, могли успокоить сердце. Он вынырнул из серой безвестности, лишь когда перед очередным камином блеснула золотом статуя, сидящая на коленях, будто в молитвенной позе. Она звала к себе, и зов ее был силен и знаком — так манило золото из родной сокровищницы. Сосуд ждал ровно на том же месте, и Равид спешно переместился в него из огня. Он осознавал умом, что в пути к дому Траоре и обратно легко помещался, не принося вреда, и в крохотные огоньки фонарей, и в почти погасшие камины, но воспоминание о разрушенной стене в доме Рихтеров было слишком свежо. Сосуд принял его легко, без усилий, но Равид занял его так быстро, что не успел осознать себя — и пошатнулся, не удержавшись на коленях. Одной рукой он вцепился в каминный портал; другая нащупала рядом бок большой плетеной корзины. — Эй, эй, не тронь! — резко раздалось за спиной, и корзину вырвали из руки Равида с неожиданной силой. Он инстинктивно оперся о пол, встряхнулся, возвращая себе ощущение собственного тела, и лишь потом обернулся; Дэнни, закрыв корзину крыльями, бросил на него сердитый, но странно беспокойный взгляд. — Я прошу прощения, — пробормотал Равид, поднимаясь на ноги. — Я не желал недоброго. Он оглядел опустевшую, тихую гостиную и присел на край кресла, обняв себя руками. Эяль еще не вернулся, но был в пути — Равид ощущал теперь его спешку и нетерпение перед встречей. Ему и самому хотелось воссоединиться как можно скорее — именно сегодня одиночество тревожило особенно остро. — Ты мне однажды чуть коготь не прожег, головешка, — проворчал меж тем Дэнни и только крепче прижал корзину к себе. — И тоже не со зла. Ему, конечно, нужно тепло, но обычное тепло, а не пожар! — Ему? — Равид недоуменно наклонил голову. — Ну… или ей, я не знаю, — буркнул Дэнни, и на щеках его вдруг выступил румянец смущения. Он дернул крылом, затем вторым, будто сомневался, распахнуть их или сжать плотнее, и лишь спустя несколько долгих секунд выпустил корзину из объятия и разворошил многочисленные тряпки, ее наполняющие. Равид с любопытством вытянул шею, заглянул внутрь, и рот его сам собой распахнулся от удивления. — Откуда?.. — пробормотал он, глядя на гладкий, бежевый с темными пятнами бок крупного, с человеческую голову яйца. — Нашел, — нервно бросил в ответ Дэнни и вздохнул. — Прилетел на старый чердак за вещами, а у соседей-сиринов переполох. Одна дурная птица сделала кладку, а среди белых яиц одно крапчатое. Она начала орать, за ней все семейство. То ли они решили, что им подбросили чужое яйцо, то ли подумали, что оно больное, я не знаю. Но раз вбили себе в голову одну идею, то теперь ее уже оттуда не выкинут. Идиотские птицы. Собрали остальную кладку, снялись с места и улетели всей стаей. А этого оставили. — Может, в самом деле подкидыш? — Равид поежился. — У сиринов не бывает кукушек? — У них не хватит фантазии на такой хитрый план, как подкинуть яйцо в чужое гнездо, — покачал головой Дэнни. — Нет, это их родное. В одной кладке могут быть разноцветные яйца. Просто в этой семье несколько поколений были белыми, вот дурные птицы и забыли, что крапчатые тоже существуют. Он вновь закутал яйцо в тряпки и придвинул корзину ближе к огню, а сам сел рядом. — Жалко стало. Все-таки там птенец. Семья за ним не вернется, в другое гнездо тоже не подкинуть, выбросят. Вот, видишь… высиживаю как могу. Своего тепла не хватит, так что держу у камина то здесь, то у Мура в спальне. — И прячете от Шахри, — пробормотал, не думая, Равид. Дэнни вскинулся, бросил на него яростный взгляд, но тут же отвернулся и ссутулился над корзиной. — Да, прячу, — он вновь вздохнул. — А что делать, явиться домой с птенцом? Чтоб он нас обоих выставил? — Но Шахри вас любит, — осторожно заметил Равид. — Любимых не выгоняют, я полагаю… — Шахри — он… — Дэнни замялся. — Он свободная птица. Столько лет провел в клетке и только недавно вырвался на свободу. Он рисует, играет на уде, общается с людьми, он творческая птица! А тут я с яйцом. Еще решит, что я хочу привязать его к гнезду! Повесить камень на шею… — Он грустно хмыкнул. — Да, я боюсь. Я дурак, сам взялся за это дело, самому мне его и разгребать. — Дэнни, послушайте… — Равид хотел сказать, что тот зря усомнился в Шахри, но прикусил язык: не его делом было лезть в чужую семью и судить после нескольких мимолетных встреч. — Я… у меня есть зачарованный ковер, он греет гораздо лучше камина. Мне он больше не нужен, и я могу отдать его вам, если хотите. Дэнни недоверчиво уставился на него, будто ища подвох, но все же с опаской кивнул. — Он в моей комнате на пятом этаже, — чуть увереннее прибавил Равид и поднялся с кресла. — Можете забрать его прямо сейчас, если желаете. Когда он уже подходил к двери, а Дэнни еще колебался у камина, размышляя, взять яйцо с собой или оставить в тепле, в комнату впорхнул Эяль; он огляделся с недоумением и вопросительно взглянул на Равида, но тот лишь пожал плечами, мысленно обещая объяснить все позже. Брата это успокоило едва-едва, но возмущаться или вопрошать он не стал. К сокровищнице они поднялись вчетвером: Дэнни после долгих сомнений все же взял корзину с собой и теперь трепетно, со всем тщанием прижимал к груди. Так он и вошел в двери — и уже там от удивления едва не уронил ценную ношу. — Ну у вас и… — Он осекся, вертя головой, и выругался себе под нос. — Это сокровищница брата моего сердца, и лишь по великой милости он позволил тебе войти сюда, — важно и величаво сообщил Эяль. — Ах шели, я обещал ему зачарованный ковер, — пояснил Равид, и, повинуясь его желанию, из угла в стороны поползли книги, свитки и свертки ткани. — У вас тут такой беспорядок, словно здесь побывала моя жена, — пробормотал Дэнни. Будто в ответ на его слова, сверху, на чердаке, простучали по полу когти. Он дернул уголком рта и крепче прижал к себе корзину с яйцом. — Нет, вру. Попади сюда Шахри, от вашей сокровищницы не осталось бы и половины… Если он зайдет сюда, я не знаю, кого мне будет жаль больше, вас или себя. — Если ты сохранишь эту тайну, то твоему хумаюну будет неоткуда узнать о сокровищнице, — ответил Эяль. — Бери ковер и дитя и возвращайся домой. Он уже заждался тебя. — Ах шели… — начал Равид, но тот невозмутимо перебил, не меняясь в лице: — Я даже проявлю свою милость и сам отнесу ковер к вам на чердак. Вы, птицы, слишком легковесны, ты не удержишь разом и его, и корзину. — Много ты знаешь, — проворчал Дэнни. — Вынеси в коридор, а там я сам разберусь.

***

Ночевать в спальне Чарли, лежать в его кровати без него самого Равид не желал. Эяль пытался разубеждать; говорил, что их глупый некромант, вылетев со службы, не мог сам платить за жилье, а значит, это они теперь могли платить госпоже Либби за его апартаменты и жить там. В его словах имелся резон, и немалый — но глубинная тоска глодала Равида, стоило лишь подумать о том, как они с братом будут, пусть и вдвоем, без Чарли, и не одну ночь, а многие. Оттого он решительно остался в сокровищнице, на прежней постели — и Эяль, поворчав немного, присоединился. — Злокозненный некромант, — ворчал он, прижавшись к Равиду всем телом. — Даже когда его нет рядом, он все равно находит способ сделать пакость. От него больше забот и печалей, чем пользы. В недобрый день я принял его на службу… Он продолжал ворчать, но Равид не чувствовал от него злости, лишь беспокойство. Это было странно и ново; в прежние времена Эяль не полагал людей достойными его тревоги, почитая за существ ниже себя. Что-то странное сдвинулось в его мировоззрении теперь, после соседства с Чарли, после совместных трудов и поисков, после многих дней и ночей, проведенных вместе. — Ты опять станешь грозиться, что накажешь его? — вырвалось у Равида, когда Эяль замолк. — Я всей душой этого желал, — подумав, ответил тот. — Но не стану. Темница уже стала для него наказанием, а с ней ожидание виселицы. Да, я не пущу его туда в любом из исходов, но ему рано пока знать об этом. А если ему всю жизнь придется скрываться после побега, то наказание и вовсе будет тяжелее самого проступка. Равид промолчал и лишь улыбнулся, вслушиваясь в шорохи и шаги когтистых лап на чердаке. Он помнил еще со всей ясностью, как Эяль, едва выйдя из кольца, рвался растерзать Чарли, лишить сил, запытать за то, что якобы привязал Равида к себе чарами. Это было каких-то полтора месяца назад; воистину, какими бы упрямыми ни были мариды, их настроение менялось столь же легко, как сменяли друг друга ветры. При мысли об этой перемене в душе вспыхивали искрами благодарность и радость. Пусть Эяль считал и звал Чарли своим личным некромантом, первым с ним познакомился именно Равид — и он же первым влюбился. И Эяль не противился более этому чувству, не пытался их разлучить, напротив — принял Чарли и в своей особой манере выражал привязанность. Большего Равид не мог и желать; в прежние времена он не смел и помыслить о том, что позволительно поделиться с братом своими чувствами к кому-то третьему. За годы жизни он много раз влюблялся в людей, в мужчин и женщин, но по сей день ясно помнил самого первого — молодого кочевника, которого встретил в деревне близ сокровищницы много столетий назад. Черты его лица размылись перед мысленным взором, будто подернутые дымкой, и голос уже не звучал в голове сам собой, но жива была память о самих чувствах, незнакомых и странных тогда, о встречах украдкой и ласковых словах. И память эта, как и память о самом кочевнике, обещала жить столько же, сколько был жив Равид. Погруженный в себя, он не сразу почуял, когда переменилось настроение Эяля. Теперь он излучал странную, болезненную холодность; рука его, которой он прежде крепко обнимал Равида, лежала безжизненно и вяло. А пару мгновений спустя брат и вовсе растворился в воздухе и рассеялся по комнате дымным едва уловимым облаком. — Эяли? — позвал Равид, протянув к нему руку, будто мог сейчас коснуться его. — Что случилось, сердце мое? Мучительно долгую минуту тот молчал, не двигаясь и источая ровное, нарочитое спокойствие; с каждым мгновением Равид беспокоился все сильнее, и тревога его грозила перерасти в панику. Даже то, что брат не закрывался от него, как бывало от обиды, не успокаивало. — Я знаю, о ком ты думаешь, — наконец произнес Эяль, и из воздуха рядом с постелью соткалась его полупрозрачная фигура. — О смертном, чье имя ты забрал себе. Ты по сей день не можешь забыть о нем. — Брат мой… — начал Равид и умолк — возражать против правды ему было нечем. Но внутри его обожгло горьким осознанием: ровно так же, как он хранил воспоминания о Равиде-кочевнике, Эяль нес в своей душе злость и ревность. — Ты взял свое лицо у колдуна и носишь его как боевой трофей, по праву, — продолжил Эяль. — И я приветствую тебя в этом праве. Но ты зовешь себя именем смертного любовника… ты мстишь мне так за тех юношей? — Что?.. — От удивления Равид лишился дара речи и даже не сразу вспомнил, что нужно дышать. — Нет, о возлюбленный брат моего сердца! Как ты до такого додумался? Это… Это все равно что я укорял бы тебя, что ты теперь всегда ходишь в золотых одеждах и желаешь напоминать мне о бывшем хозяине! Прежде ты носил рядом со мной белое и голубое, как мариды, а теперь носишь лишь платья, в каких прежде уходил выполнять поручения колдуна… — Золотые наряды — это мой доспех, мое одеяние суккуба, — ответил тот, и его пугающе безразличный тон ни на каплю не изменился. — В нем я могуществен и защищен. Иного я не могу себе позволить в чужом времени и чужом городе, полном опасных и незнакомых людей и нелюдей. Не сравнивай, ибо это неразумно. Ты ни от кого не защищаешься своим именем! Оно нужно тебе лишь затем, чтобы уязвить меня! — Голос его наконец расцвел эмоциями, и Равид испуганно сжался от горечи, пропитавшей теперь каждое слово брата. — Ты неправ, сердце мое, — выдавил он, чувствуя, как ядом растекается по сосуду чужая злость вместе с собственными стыдом и болью. — Я взял его имя, чтобы помнить о том, как однажды уснул, думая, что встречу его на рассвете, а когда проснулся, его тело истлело и не осталось даже праха. Для меня прошел миг — а для него столетия. — Ты ифрит, а не жалкий человек, ты и так не забудешь, — бросил Эяль и отступил к противоположной стене, обняв себя руками. — Ты мог бы взять себе любое имя. — Когда я искал тебя, я сменил тысячу имен, — сказал Равид, чувствуя, как дрожит голос. — Но лишь одно имя напоминает мне, чего стоила одна моя ошибка. — Что за ошибка, брат мой? — обиженно пробормотал Эяль. — Что заключил меня в кольцо? Что пал в объятия смертного? Равид протянул к нему руку, но тот лишь отступил еще на шаг. — Я ошибся в том, что не решился говорить с тобой, — шепнул он и опустил голову. — Все беды случились именно поэтому. Он вновь впустил в свою голову картины из прошлого — и понял с удивлением, что, чем слаще они были, тем с большей жадностью он прятал их лишь для себя и тем большим стыдом они расцветали теперь. — В тот год я выторговал у хозяина право выходить из сокровищницы в соседнюю деревню, — глухо начал он, не поднимая взгляда. — Ты исчез тогда так надолго, что жизнь взаперти стала еще тоскливее, чем прежде. И то ли мои чары сработали на хозяине, то ли он был благодушен, но он разрешил мне выходить на волю. Он не снял с меня пут, просто ослабил, чтобы я был привязан не короткой веревкой, а длинной. Равид вспомнил, как выходил из пещеры впервые — по ночам, осторожно и медленно; глаза, привыкшие лишь к дымным неярким огням, притерпелись к свету не сразу. Он вспомнил, как смотрел на людей, каковых не видел уже десятки лет, издалека; как наряжался в длинные рубашки и с кувшином в руках шел к колодцу у постоялого двора — там, среди кочевников и купцов, проще всего было затеряться незнакомому лицу. — Это ты, брат мой, много прожил среди людей и знал о них, — продолжил он. — Мне доставались лишь редкие книги и твои рассказы. Я почти забыл их, и оттого меня тянуло к ним, в деревню. И в тот же день, когда я впервые подошел к колодцу, я увидел того кочевника. Он был первым после тебя, кто улыбнулся мне искренне, кто помог крутить ворот и заговорил. И мне хватило мгновений, чтобы влюбиться в него. Да, большей наивности нельзя найти, и я не знал ни его, ни людей вообще, но я столько лет провел один в сокровищнице, что мне было плевать. Я приходил увидеться с ним, и он угощал меня сладостями с базара, рассказывал о караване, с которым ходил, и о городах, в которых бывал… — Будто я не рассказывал тебе о городах, — голос Эяля сорвался от горечи. — Будто я не приносил подарков… — И я бесконечно тебе благодарен и столь же бесконечно перед тобой виноват! — Равид ощутил, как загорелось от стыда все лицо. — Ибо с тобой я был неразлучен еще до рождения, а он был новым, непривычным, таким, какого я никогда не встречал. Я так сильно и быстро к нему привязался, что даже сам пугался. И еще больше я боялся поведать о нем тебе. Я понимал умом, как тебе будет горестно, что я загорелся любовью к человеку. Но мне было слишком сладко, и я надеялся, что испробую эти чувства, пока он рядом, а потом он ушел бы с караваном, и все стало бы как прежде. — Как скоро ты решил за меня, — Эяль усмехнулся, изогнув губы горько и ядовито. — С чего ты решил, что я горевал бы? Твоя радость — это и моя радость тоже! Да и потом, сколько раз я ложился с другими, разве я стал бы тебе препятствовать? — Ты и в тот раз, — Равид судорожно сглотнул, — возлег… — Потому что горе терзало меня изнутри, о неразумный брат мой! — выкрикнул наконец тот. — Ты ведь даже не испросил у меня, почему меня не было так долго. Я пытался выкупить у колдуна нашу свободу, твою и мою! Он повелел в уплату изничтожить семерых сильнейших ханаанских воинов и в доказательство принести ему их пояса! Я нашел их, всех семерых, и каждому предлагал сыграть мертвого и отдать мне пояс, но согласились лишь двое, а остальных мне пришлось убить. Я убил бы и сотню, если бы за это с тебя сняли оковы! А колдун, беззаконная и бесчестная тварь, лишь дозволил тебе покидать пещеру! Равид застыл. Значит, это не он сам вымолил у колдуна эту полусвободу — а брат?.. — Я знал, что колдун обманет меня, поступится собственным обещанием, и потому отправился искать того, кто поможет его одолеть, — вновь понизил голос тот. — И когда я возвращался к тебе с радостными новостями, нубийская чародейка уже торопилась по моим следам. Я знал, что нам оставалось пробыть в неволе совсем недолго, и радости моей не было границ, и я так спешил поделиться ею с тобой! Но тебя я нашел не в сокровищнице и даже не рядом с нею, а в объятиях незнакомца! — Ты не сказал мне тогда об этом, — глухо пробормотал Равид, едва сдерживаясь, чтобы не закрыть лицо руками, не спрятать в коленях. Глаза предательски жгло. — Потому что ты вернулся как ни в чем не бывало и смолчал! — вскинулся Эяль. — Да, для меня это было горем! Я, как зверь, зубами вырывал нашу свободу, а ты променял меня на человека, и именно променял, раз не сказал сразу, а решил лгать молчанием! — И потому ты решил убивать невинных, — вырвалось у Равида. Перед глазами как наяву встали другие воспоминания: Эяль в обличье юной девицы, безразличный и неподвижный, и двое юношей рядом с ним — вернее, иссохшие, как от долгой болезни, истощенные мертвецы. Тогда Равид потерял дар речи и долго не мог вымолвить ни слова, лишь стоял рядом, не в силах отвести глаз. — Я не желал их убивать, — ответил, отвернувшись, Эяль. — Я не рассчитал силы. А ты, бессердечный брат мой, не стал наказывать меня тотчас же, а увел сперва в сокровищницу! Не минутный гнев двигал тобой, когда ты запер меня в кольцо, а холодный разум! — Ты отказался хоронить их, — напомнил Равид, едва двигая губами, — и не захотел обещать мне, что такого более не повторится. Я никогда не винил тебя за те жизни, которые ты отнял по приказу хозяина, ибо это он повинен в их смерти. Но тут я понял, что тебе нужно немного посидеть в одиночестве и подумать. — Немного, — почти передразнил Эяль. — Я обещал тебе год заключения в кольце, но знал, что выпущу раньше, мое сердце не выдержало бы такого долгого наказания для тебя! — выкрикнул Равид. — Но я не успел. Нубийская чародейка, он помнил доподлинно, вошла в сокровищницу так легко, словно Равид не возводил вокруг днями и ночами преграды и ловушки. Лишь много позже он понял, что чары признали ее своей в тот же миг, когда к ней перешла сила бывшего хозяина. Но тогда, в сокровищнице, он оторопел и не успел даже воспротивиться, когда она накрыла его чарами и, уложив на пол, завела колдовскую колыбельную. — Ты безмятежно спал в сокровищнице, и твои же чары защищали тебя от людей и зверья, — пробормотал Эяль. — А я вместе с кольцом менял хозяина за хозяином. Меня забывали в сундуках с приданым, крали, проигрывали в карты! Однажды я двести лет пролежал на дне реки, пока меня не выкопали со дна вместе с песком. А в другой раз я и вовсе попал в яму с мертвецами и лежал там, всеми забытый, пока кольцо не подобрал кладбищенский вор! Чем больше он говорил, тем сильнее холодело в груди Равида и больнее щипало слезами глаза. Он не сразу ощутил, что крупно дрожит. — Прости меня, сердце мое, — вырвалось у него прежде, чем он успел осознать. — Я… я знаю, что невозможно простить после всего, что ты пережил вместе с кольцом, что нельзя забыть то, что я сотворил с тобой, но молю тебя, прошу… — Горло сдавило от рыданий, и он согнулся, не в силах совладать с собой. Думал ли он прежде, на что обрек брата своим решением? Пытался ли осознать весь ужас тысячелетнего плена? Чудовище, он был и оставался бессердечным чудовищем, и более всего страдал от него тот, ближе кого не существовало на земле… Равид зажмурился, вцепился пальцами в волосы и потянул с силой, но фантомная боль, которую переживал сосуд, не могла заглушить боль подлинную, ту, что раздирала на части его суть. Он ощущал, как нависли над ним грозовой тучей все те чувства, что Эяль прятал от него прежде, весь гнев, накопленный в кольце; Равид будто брел через бурю и никак не мог добраться до ее сердца. Он не помнил, когда гроза вдруг отступила и развеялась; он лишь ощутил странное затишье в чувствах брата, оглушительную звонкую тишину, которая пугала еще сильнее гнева. Он сжался внутренне, готовый к любому решению и в то же время не готовый, испуганный, но ощутил лишь легкий толчок в бок — непонятно, физический ли или в глубине души, на уровне их с Эялем связи. — Ты ведь искал меня, — просто и негромко сказал тот, и постель рядом с Равидом изогнулась под весом его телесного воплощения. — Долго? — Не знаю, — одними губами сипло выдавил Равид. — Триста лет… Может, четыреста. Я потерял счет. Обошел половину континента. Жил в сотнях городов. Прошел по следам всех уцелевших сокровищ хозяина, собрал их все. Я воровал, соблазнял, выкупал и выменивал… Несколько раз ложился в постель с живыми людьми, а просыпался подле мертвецов. Я совершил все то, за что смертным их боги грозят вечными муками! Но я бросил бы все золото и все книги в огонь за то, чтобы быстрее найти тебя… — Я знал, что ты будешь искать, — шепнул Эяль, и его прохладная ладонь легла на спину Равида, будто стремясь унять дрожь. — Сначала сердился на тебя, все думал, что никогда не прощу. Но разве я могу сотни лет сердиться на тебя? Я очень скучал по тебе, искал твои следы там, где проходили хозяева кольца. Иногда мне казалось, что ты где-то рядом, но не мог до тебя докричаться… Равид до боли закусил губу. Слезы, едва успокоившись, вновь вскипели в глазах, и он уткнулся лицом в колени, дрожа, едва чувствуя прикосновения к спине и затылку — Эяль отчего-то все еще был рядом, не уходил. — Прости меня, брат моего сердца, — дрожащими губами пытался выговорить он, но выходили лишь задушенные всхлипы. — После я понял, что твои чары слишком сильны, и это играло против нас, — донесся до него голос Эяля откуда-то из-за спины. — Я должен был стать сильнее, чтоб хотя бы мой голос преодолел их и донесся до тебя. И я начал учиться. Творил образы внутри камня… Ты видел покои, что я создал, но это лишь малая кроха. Потом я тянулся наружу, колдовал на хозяев кольца. Я подумал, что ты скорее найдешь его, если много людей станет за ним охотиться, и потому исподволь помогал тем, кто носил кольцо. Делал ему славу кольца удачи. Так оно попало в Индию, к одному офицеру, которому не везло с женитьбой. Я навел на него чары суккуба, и он женился на дочери наместника, а кольцо продал знакомому. То был мошенник и собиратель древностей, торговал артефактами и зельями и не брезговал воровством, но я помог и ему. Он уцелел, не заболел и не был пойман, благополучно вернулся домой в Британию. Он бросил кольцо к другим безделушкам и забыл о нем на несколько лет… Мне было все равно, потому что именно там, в ящике, я вновь почувствовал, что ты рядом. Я знал, что ты скоро найдешь меня, и взывал к тебе, пока ты не отозвался. Равид замер на месте, боясь шевельнуться и даже потянуться к Эялю. А тот зашуршал позади него юбками, устраиваясь удобнее, а затем вдруг потянул Равида на себя, прижимая и обнимая; знакомая теплая волна прокатилась по связи и накрыла с головой, и Равид вновь задрожал, кусая губы и пытаясь сдержать новые слезы. — Ты… сможешь простить меня, брат мой? — пробормотал он с отчаянной надеждой. Эяль помолчал немного, и его задумчивость Равид ощутил как свою. — Что значит для тебя прощение? — спросил он вместо ответа. — Ты боишься, что я перестану любить тебя? Нет, скорее небеса рухнут и мир перестанет быть. Я любил тебя еще до того, как появился на свет, и ничто не может это изменить. Ты хочешь знать, буду ли я обижаться на тебя и дальше? Да, буду, ибо ты вновь и вновь делаешь одну и ту же ошибку. — Как мне ее исправить, милый брат моего сердца? — сипло выдохнул Равид и рывком развернулся в его объятиях, чтоб оказаться лицом к лицу. — Что сделать? Я готов на все. — Говори со мной, всегда говори со мной вперед всякого деяния! — Глаза Эяля будто вспыхнули в темноте. — Ты не младшим братом меня считаешь, а неразумным ребенком! Ты будто забыл о том, сколько лет я прожил меж людей, и не веришь, что я разбираюсь в них. И кто из нас хитрый и коварный марид, ты тоже забыл. Ты и прежде не думал заговорить со мной о чем-то важном, а решал за обоих, и теперь с этим амулетом ты вновь решил за меня. Разве не проще было приказать мне сменить лицо, когда я выхожу к людям? Если в моей голове гуляют все ветры пустыни, это не значит, что я ослушался бы тебя. Ты опять повторил все то же, ты силой ограничил меня! — Сердце мое… — начал Равид, с трудом выдыхая. Каждое слово Эяля ложилось на его грудь каменной плитой и давило с непереносимой силой; он будто только теперь увидел себя со стороны, разглядел, как бессовестно поступал, обуянный гордыней старшего. Эяль прижал палец к его рту: — Я злюсь на тебя, о возлюбленный брат мой, только за то, что ты ведешь себя как жестокосердный тиран, а отговариваешься моим благом. И как бы я ни любил тебя, каждый раз, когда ты думаешь, что проще наказать меня, чем говорить, я буду обижен и зол. — Но… можно же снять амулет, — выдохнул растерянно Равид. — Ну уж нет, теперь это мой амулет, а не твой, и я сам буду решать, когда снять его, — тихо фыркнул Эяль. — Пока он со мной, я не могу охотиться, но мне и не нужно. Зачем уходить в неизвестность, искать кого-то, тратить силы, когда рядом есть сытная еда и послушный некромант, что поклялся служить? Мой брат привел его прямо ко мне в руки. А я, так и быть, буду отдавать его тебе иногда. — Я согласен, — шепнул Равид и, не в силах противиться инстинкту, прижался к брату, уткнулся лицом в его шею. — Согласен на все. — Я не могу бороться с тобой и твоими желаниями, брат мой, — шепнул Эяль ему на ухо. — И если ты питаешь слабость к человеческим юношам… — Это не слабость на сей раз, — возразил, перебив, Равид. — В тот раз меня опьянила свобода и захватила новизна, и они направляли мое сердце. Но в этот раз, с Чарли… Поверь, я встречал многих людей, добрых и злых, а чаще всего и того и другого в них было намешано пополам. И Чарли — тот редкий человек, что помог мне бескорыстно, без злого умысла и ножа за спиной, и продолжал помогать, даже когда я того не заслуживал. И помощь свою он дарил и другим людям, хотя колдунам и некромантам это никогда не было свойственно. — Он, может, и некромант, но до колдуна ему еще учиться десятки лет, — проворчал Эяль. — Если он не убьет себя раньше на каком-то опасном опыте. Я сам буду следить за ним и обучать, чтобы он не навредил себе и нам. Может, когда-нибудь из него вырастет кто-то стоящий. — А может, в его необученности есть какая-то своя прелесть, — вырвалось у Равида, и Эяль нахмурился: — Есть ли в прелести толк, если она может оторвать руку, остановить сердце или развеять тебя по ветру? Чем дольше он проживет на этой земле, тем дольше будет счастлив мой брат, и тем сильнее буду счастлив я. Равид не ответил, только прижался к нему еще крепче. Усталость захватила его — все силы он сжег, истратил на стыд и слезы. Эяль же словно бы излил на него весь гнев, и теперь в его душе царило уютное, убаюкивающее спокойствие. — Брат моего сердца, — шепнул вдруг он, и Равид открыл глаза, поняв, что еще мгновение назад проваливался в дремоту. — Но ты должен помнить, что некромант смертен. Пройдет много лет, но рано или поздно его земной путь окончится. Ты привяжешься к нему за эти годы, но более никогда не увидишь, нам не дано узреть духов смерти. Что ты будешь делать тогда? — Оплакивать его, — Равид вздохнул, — утешать себя тем, что душа его живет дальше, где-то там, за пределами этого мира. Но я надеюсь, что Чарли оставит после себя детей, и если кто-то из них унаследует его дар, то… — Погоди, — Эяль приподнялся на локте и сощурился. — А кто, по-твоему, этих детей родит? Равид отвел глаза и вновь пристыженно ткнулся к нему в плечо: — Я надеюсь, за две сотни лет мы придумаем что-нибудь… Эяль шумно вздохнул и притянул Равида ближе к себе. Они помолчали еще; лишь теперь, не занятый горестными мыслями и тяжелыми чувствами, Равид услышал, что наверху, на чердаке, стихли и шорохи, и шаги. Вместо них оттуда доносилась едва слышная, но мягкая и какая-то очень ласковая песня. — Что это? — шепнул он, прислушиваясь. Эяль поднял голову и сонно моргнул: — Это хумаюн поет колыбельную.

***

— Я чувствую, как ты боишься, — шепнул Эяль порывом ветерка над ухом Равида. — Не бойся. Мы справимся и вытащим его. Возможно, это случится не сегодня, но бояться не нужно. — Я не боюсь, — одними губами ответил Равид, поежившись. — Волнуюсь. Что-нибудь может пойти не так при любом исходе, и тогда нам не поможет никакая подготовка. Даже ты не знаешь, что за улики на руках у обвинения. Мы… — Он нахмурился. — Мы играем с ними за их столом и их костями, мы в проигрыше изначально. Если магистрат подкуплен, Чарли вынесут обвинительный приговор, как бы мы ни старались. — Какая глупость, — Эяль поджал губы. — Наше преимущество уже в том, что наш некромант неповинен, и на нашей стороне лучшие умы, которые могут это доказать и обыграть кого угодно. Он театрально разгладил юбки темно-синего платья, самого простого и строгого, какое только мог сотворить, и изобразил на лице нарочитую горечь, с какой только могла явиться на суд невеста подложно обвиненного человека. Равид с сомнением склонил голову: красоваться Эялю было пока не перед кем. В зал для открытых заседаний магистрата до последнего не пускали зрителей — верно, чтобы никто не успел сотворить диверсию или сорвать слушание; да и снаружи, в просторных гулких коридорах, было пока удивительно безлюдно. Стоило ему едва задуматься об этом, как рядом с ними буквально из воздуха вырос сэр Родерик Галламор; его сияющее самодовольство даже в такой трагический момент поблекло едва-едва. Мисс Лесли, в отличие от него, держалась неестественно прямо и замкнуто; самые уголки ее глаз покраснели, а губы были сжаты в нитку. — Господин Саари, мисс Саари, — сэр Родерик изобразил короткий поклон и шепнул негромко: — Я сделал со своей стороны все, что только мог. Господин Гринуэй, который должен был возглавлять это заседание, вчера вечером трагически слег с простудой, и жар даже не позволил ему подняться из постели. Вместо него спешным порядком избрали другого председателя, и уж он точно не даст свершиться несправедливости. Я знаю его очень хорошо и уверен в нем как в себе. Равид неопределенно повел плечом, ничего не ответив. Он слишком мало знал сэра Родерика, чтобы доверять его словам, а если верить описанию, что дал ему Эяль, доверять стоило и того меньше. Но не обратиться к нему было попросту невозможно — узнав о суде из чужих уст, сэр Родерик мог натворить дел своим вмешательством. И Дэнни, и господин Траоре одобрили его участие и знали, что он должен был сделать; от этого, впрочем, на душе было не легче. Слишком быстро пролетели дни между арестом Чарли и судом; слишком суматошными они были. Сейчас, в волнении и тревоге, Равид не смог бы сознательно вспомнить их, выстроить в единую цепь событий. Встречи, споры, метания из камина в камин, бесконечные обсуждения слились в его голове в единый калейдоскоп. Он благодарил небеса за то, что рядом был Эяль, который с неожиданной серьезностью воспринимал все то, что Равид не мог пока объять рассудком; что были рядом и многие другие — те, кто желал помочь Чарли, доказать его невиновность и вывести на чистую воду настоящего преступника. Народ прибывал понемногу, и большинство лиц были незнакомы Равиду. Он мог угадать среди них глав приходских советов, коронеров из бюро, школяров, которые только готовились стать юристами; они, верно думать, рутинно пришли наблюдать за процессом, но каждый из них сейчас казался Равиду неуместным и лишним. А после в животе его и вовсе похолодело, стоило лишь появиться в поле зрения леди Ллойд, супруге мэра. Увидеть рядом с нею мисс Шелби, постоянную компаньонку, Равид ожидал, однако помимо них за спиной леди возвышались четверо мужчин в нарочито неброской одежде и одинаковых серых шерстяных кепках. Казалось, эти кепки они не собирались снимать ни здесь, ни в зале для слушания. — Господин Траоре был прав, — тихо выдохнул он. — Они не собираются оставлять Сэмюэлса без покровительства. И леди-мэр с ними. — Наибольшее, что они могут сделать сейчас — это спрятать его от темницы, — возразил Эяль. — Их слишком мало, чтобы запугать целый магистрат. — Ах шели, — с сомнением покачал головой Равид, но не договорил: к ним уже приближался Дэнни. Он был еще более взъерошен и сердит, а под глазами его залегли глубокие тени, которые лучше слов говорили, что он не спал уже две ночи. Он был не один: следом за ним, пошатываясь и осторожно переставляя копытца, шел господин Джордж Мур, чью болезненную бледность только подчеркивал черный бархатный костюм. Под левую руку Мура поддерживала мисс Ландер — на левой ее руке, сжимающей трость, поблескивало россыпью мелких камней помолвочное кольцо. — У меня две новости, — бросил Дэнни, сложив крылья и отряхнувшись. — Хорошая в том, что мы собрали всех, кого могли. Все будут ждать своего часа. Мур в курсе своей роли и дал благословение, чтобы я говорил от его лица, так что с нашей стороны все пройдет как задумано. Но плохая новость… — Он торопливо оглянулся. — Новый глава магистрата. Я понятия не имею, как к нему подобраться и чем убеждать. Знаю только, что он предубежден против любых нелюдей. И боюсь, что некроманта он воспримет еще хуже. — Сэр Галламор говорил, что… — вновь начал Равид, но слова застряли в горле: в коридоре, ведущем к залу для слушания, появился лорд Гриффитс, граф Мальмсбери, и все люди с почтением расступились перед ним, давая дорогу. — Этот граф в одиночку задерживал решение вопроса о кентаврах, — прошипел Дэнни. — Черта с два он будет благосклонен к нам! Мы сделаем все, что от нас зависит, а дальше остается только молиться. Равид беспомощно оглянулся в поисках брата, но того рядом не оказалось. — Нашел время исчезнуть… — выдохнул он и замер: лорд Гриффитс смотрел прямо на него, и в оловянных глазах его, к неподдельному и всепоглощающему ужасу, блеснуло узнавание. — Господин Саари, я вас приветствую, — медоточиво улыбнулся он, приблизившись. — Я ожидал увидеть вас здесь, среди этой… компании, скажем так. — Он поморщился, будто проглотил что-то малоприятное, и добавил: — А ведь если бы в тот вечер вы были благосклоннее, этого суда могло и не состояться.