Сосед-некромант

Чарли — Знаете, сэр, в сложившейся ситуации меня парадоксально радует одно, — пробормотал Чарли, когда тишина в камере стала невыносимой. — Нам не придется платить за время, проведенное в тюрьме. Я не хотел бы оставить после себя в наследство долги. Доктор Уильямс не ответил; повернувшись к нему, Чарли увидел, что тот беспокойно дремал, прислонившись головой к каменной стене. Выглядел он до крайности нездорово, ожидание суда вытягивало из него последние силы: волосы будто бы побелели еще сильнее, а борода, месяц не знавшая бритвы и ножниц, отросла и сбилась в похожие на паклю клочья; лицо осунулось, а глаза запали, как у смертельно больного. Чарли замолчал тотчас же, чтобы не разбудить его — Уильямс спал плохо и беспокойно прошлые две ночи, а может, и все остальное время, проведенное здесь. Вместо этого он также улегся на узкую деревянную койку поверх тонкого соломенного матраца и похожего на ветошь одеяла и уставился в низко нависший потолок, пересеченный поперек двумя балками. Зацепиться взглядом здесь было не за что. За прошедшие двое суток он наизусть выучил узор кирпичной кладки на нижней половине стен и все трещины на верхней, некогда выбеленной, а теперь желтовато-серой. Он знал, что узкие койки, которых сюда чудом втиснули две вместо одной, в ширину были менее трех футов, а в длину едва превышали шесть; знал, что в Библии на навесном деревянном столике не хватает трети страниц, а умывальную раковину и ватерклозет не мыли еще с принятия Уложения о мертвецах в тридцать пятом году. Таковы, верно думать, были все камеры в этом крыле тюрьмы — но ни одну, кроме этой, не окружал по периметру толстый, непроницаемый и непрошибаемый слой чар. Доктор Уильямс, лишенный магии, вряд ли его ощущал, но у Чарли при каждом нечаянном прикосновении к стенам по всему телу бежали ледяные мурашки, а место касания на мгновение немело. Соседство с чарами высасывало из него магию, медленно, но неуклонно; сама камера, тесная, узкая и полутемная, вытягивала самые крохотные остатки положительного настроения, какие только могли сохраниться в душе накануне суда. Время тянулось невыносимо медленно. Часы у него отобрали, отговорившись тем, что Чарли мог навредить себе цепочкой или пронести в тюрьму колдовской артефакт; он промолчал и не стал говорить, что единственным настоящим артефактом в кармане жилетки была заговоренная пуговица для сокрытия ауры. Звона часов Биг-Брама сюда также не доносилось — толстые стены и кокон чар поглощали любые звуки. Судить о времени можно было лишь по охраннику, усталому и настороженному детине шести с лишним футов роста, который в семь утра приносил жестяные миски с разваренной овсянкой, в полдень — жидкий суп, а в шесть — еще овсянку и к ней кусок хлеба вдобавок. Охранник не заговаривал с ними, будто боясь, что его заколдуют — а может, здесь по сей день исполняли правило о всеобщем молчании. Бессилие — вот что испытывал Чарли на протяжении многих часов. Поначалу, в первый день заключения, он еще пытался бодриться, да и доктор Уильямс в его компании несколько оживился, даже несмотря на неприятную причину для встречи; но стоило только стемнеть, как из Чарли испарились и силы, и желание вести беседы. Кое о чем, впрочем, он Уильямсу рассказал сразу. — Коронер Сэмюэлс? — пораженно переспросил тот. — Боже… Если бы я услышал это имя не от вас и не здесь, я бы не поверил. Я… я и сейчас верю с трудом. Такой приятный молодой человек, такой обходительный. Кажется, он единственный из всех коронеров общался со мной дружески. Звал выпить вместе, пересказывал новости, беседовал со мной… — Вы, верно, говорили с ним о своей прошлой работе? — вырвалось тогда у Чарли, и в ответ на недоуменный, немного возмущенный взгляд он объяснился: — Я прошу простить меня. Ваша дочь рассказала мне о своей природе и о ваших опытах. Так вы рассказывали о них Сэмюэлсу? — Возможно… — растерянно отозвался Уильямс. — Я не припомню в подробностях всех наших бесед. — Дело в том, сэр, что я застал Сэмюэлса, когда он в мортуарии снимал фрагмент кожи с трупа молодой женщины, — объяснил Чарли. — Если принять во внимание, что труп мисс Готфилд под его опекой продолжал разлагаться, он мог сделать попытку подлатать его по вашей методике. Или… — От неожиданной догадки он подскочил на месте. — Или он намеренно вызнал, что делали вы, чтобы затем солгать, что я обучился у вас! — Или он преследовал обе эти цели, — пожал плечами Уильямс. — В любом случае он… недалек, так скажем. Ни в коем разе я не советовал бы снимать только кожу, ее нужно отбирать вместе с мышечным слоем. Даже самый искусный чародей не сумеет соединить нервные волокна и сосуды столь тонкие, как в коже, а без этого тело попросту отторгнет новый фрагмент. — Я не думаю, что он заботился о тонких материях, — невесело улыбнулся Чарли самыми уголками рта. — Он все-таки не врач и хуже разбирается в анатомии. — Помолчав, он с горечью добавил: — Как, впрочем, и члены магистрата. Я готов спорить на свои часы… на свои гипотетические часы, что им будет достаточно освежеванного тела, чтобы вынести приговор. Первую ночь в камере Чарли почти не спал. Мысли, тяжелые и неповоротливые, ворочались в его голове и с каждым циклом становились еще мрачнее. Он думал о том, сколько улик, вещей с его следами можно было бы перенести из зала мортуария в потайную каморку; о том, как глупо и безответственно он поступил, когда разбил шар. Да, несчастная мисс Готфилд провела в нем пять лет, но в сравнении с этим сроком три дня были мигом, и до суда она могла бы продержаться. Мысль эту, однако, в тот же миг он счел крайне кощунственной: даже три дня заточения в шаре казались ему пыткой, и обречь девушку, пусть и давно умершую, на эту пытку он никак не мог. Он поступил так, как подсказало сердце — и тем самым обрек себя на виселицу. Сомневаться в исходе не приходилось. Доктор Уильямс пытался уверить, что суд мог смягчить наказание, заменить казнь лишением магии и ссылкой в Австралию, но быстро сдался. Он понимал, наверное, как и Чарли, что никакой суд не мог оставить в живых некроманта, который оживил столько трупов и вдобавок вел беззаконные опыты над несчастной покойной буквально под носом у властей. Только виселица могла быть такому злодею расплатой. И теперь она маячила перед внутренним взором Чарли, стоило ему только закрыть глаза. Столько лет проработав среди покойников, он так и не развил в себе осознание, что когда-то сам окажется среди них — и уж тем более не ожидал, что это случится так скоро. Понимание появилось ночью, нахлынуло оглушительной волной и прижало к койке едва переносимой тяжестью. Это была не паника, не страх, не выжимающая слезы душевная боль, но горькое, безысходное смирение. Он был безвинен, да — единственным своим грехом он мог счесть сумасшедшую неосторожность, которая привела его в ловушку, — но и жизнь никогда не отличалась справедливостью. Чтобы отвлечься, он занимал себя другими мыслями. Что-то хорошее он все же успел сделать: Равид и Эяль воссоединились, и не в последнюю очередь благодаря ему. Мысль о том, что они оставались вместе, неделимые и неразлучные, утешала. А следом за ней приходило понимание, что последние дни своей свободной жизни Чарли провел с ними, разделил с ними такое странное, но такое неописуемо прекрасное чувство; он любил, и его любили ответно. Эти мысли согревали сердце. Чарли думал даже, что, став жнецом, он мог бы иногда возвращаться к ним и тайно наблюдать. Второй день в тюрьме принес еще больше неловкости, когда доктора Уильямса навестила Жаклин. Она появилась у входа в камеру, бесшумно, без предупреждения — показалось даже, что она прошла сквозь двери подобно призраку. Мгновением позже она совершенно по-человечески отшатнулась в угол, когда Чарли вскочил со своего места, как подобало джентльмену, — но быстро взяла себя в руки и шагнула ближе к отцу. От Чарли не укрылось, как она бросила в его сторону быстрый взгляд и тут же отвела глаза. — Я рада вас видеть, — тихим голосом произнесла она, присев на край койки доктора Уильямса. — Я виновата перед вами, Чарли. — В том, что я оказался здесь, повинны только коронер Сэмюэлс, офицер-коронер Мортон и моя собственная глупость, — решительно ответил Чарли. Настроение его и без того было угнетенным донельзя, и утешать еще одну горюющую девицу он не горел желанием, но и отвечать с холодностью не посмел. — Это я должен принести извинения. Вы, верно, хотели пообщаться наедине? — Все хорошо, Чарльз, — устало, но без капли недовольства голосом ответил доктор Уильямс. — Мы с Жаклин достаточно часто видимся, к счастью. Если бы не она, вы нашли бы меня здесь уже умалишенным. Чарли понимающе кивнул. Он отодвинулся к противоположному краю койки, пытаясь дать им хоть какое-то подобие семейного уединения, и выглянул в окно, вид из которого целиком занимала тускло-красная кирпичная стена еще одного здания тюрьмы. Обзор, однако, его не волновал, а мысли витали далеко отсюда. Он думал о том, что у Жаклин, как у жницы, было свое неоспоримое преимущество: лишенная оков земного бытия, она беспрепятственно проходила сквозь любые ограничительные и запирающие чары. Оттого у доктора Уильямса не было недостатка в свиданиях с нею; Эяль, вздумай он повторить этот трюк, вряд ли обошел мощные чары, что были наложены на камеру, не говоря о Равиде, вновь заключенном в сосуд. Это значило, что возлюбленных своих близнецов он мог увидеть теперь лишь на суде — и не на слушании магистрата, которое наверняка будет камерным и закрытым, а лишь на королевском, перед оглашением окончательного приговора. И если одни сутки разлуки показались ему мучительно долгими, то неопределенный срок до новой встречи — бесконечным. — Мисс Уильямс, — позвал он, повернувшись, когда та уже собралась уходить. — Я прошу извинить меня за бестактность, но… могу ли я поинтересоваться, способны ли вы передавать во внешний мир какие-то записки или послания? — Боюсь, что это мне не под силу, — покачала головой она. — Я не могу взять земной предмет в тень и вместе с ним выйти, он просто рассыплется прахом. Мое время на земле не безгранично, а я и без того слишком много бываю в этих пределах. — Она виновато улыбнулась: — Простите меня, пожалуйста. — Я понимаю вас, — Чарли склонил голову, давя вздох. — Извините. Да мне и нечего передавать, если подумать. Жаклин исчезла в темноте, и на много долгих минут в камере повисла тишина. — Чарльз, — проговорил вдруг доктор Уильямс со странным напряжением в голосе. — Я не знаю, куда моя душа отправится после виселицы, я ведь уже давно не некромант. Но вы, я уверен, станете жнецом, как и моя дочь. И если так случится, что ваши пути пересекутся… Я даю вам свое благословение. Вы достойный юноша. Чарли не удержался от короткого горького смешка: — Это… Очень лестно с вашей стороны, сэр. Но, увы, мое сердце уже занято. Я обручился незадолго до ареста и вряд ли смогу увлечься кем-то другим, даже таким достойным, как ваша дочь. По лицу Уильямса промелькнула тень, и он отвернулся к окну. — Что же, в таком случае, если вы не станете возражать, я буду молиться за вас. Возможно, суд будет к вам милосерден и в самом деле всего лишь сошлет вас в Австралию. И если ваша невеста в самом деле любит вас, она последует за вами или же дождется. Вечером после этого разговора Чарли вновь долго не мог уснуть. Мысли его метались, тревожно и беспокойно; большей частью он думал о близнецах, о том, где они были теперь, чем заняты их мысли. Искали ли они встречи с Чарли? Собирались ли прийти на суд?.. Странное дело: он был безмерно благодарен Эялю за то, что тот не стал вызволять его прямо из полицейского экипажа по дороге в Уинсон-Грин, хотя сил ему наверняка хватило бы. Побег, каким бы заманчивым он ни казался, мог бы испортить жизнь слишком многим людям, которых Чарли любил и ценил. Он мог представить себе, как полиция с обысками перерывает дом госпожи Либби и особняк Йена, врачебный кабинет Генри и дом дедушки Родерика — а может, даже едет с обыском в Шотландию, в клан. С этой мыслью в голове Чарли невесело усмехнулся: верно, Галламоры в особняке на Лох-Ал-а-Халла восприняли бы такое лишь как еще один повод ругаться на него. Вот только Олли расстроился бы… и матушка, если верить, тоже. Стыдясь самого себя, Чарли думал и о возможности побега. Обвинительный приговор навсегда заклеймил бы его преступником — а значит, терять ему было нечего. Он мог бы попробовать тогда вырваться по дороге из зала суда в тюрьму: обезвредить караул, выбраться из экипажа, пересидеть в темных переулках и найти способ связаться с близнецами. Он мог бы даже, чем черт не шутит, вновь, как много лет назад, поднять полчище крыс, чтобы они задержали охрану; но на вопрос, хватило бы у него на то моральных сил или нет, Чарли не мог ответить даже себе. Как было бы проще, если бы он успел научиться астральной проекции, думал он после. Он мог бы выйти из собственного тела и дождаться, пока его признают мертвым — а уже затем, дождавшись, пока оно останется без охраны, вернуться и сбежать. Но чары такого уровня требовали немыслимого сосредоточения духа, на которое Чарли не был способен. Он не заметил, как мысли его перетекли от прожектов побега к астральным проекциям целиком и полностью. Так странно было осознавать, что он уже не один раз выходил из собственного тела, но не имел ни малейшего представления о том, отчего это было возможно. Чем была по сути проекция — личным слепком ауры, подкрепленным магией? Отпечатком души, созданным по принципу самоподобия? И не так ли Эяль создавал когда-то сразу два своих телесных воплощения?.. Ответов Чарли не знал. Быть может, какие-то ученые уже решили эту задачу задолго до него, а он искал ответы вслепую, на ощупь, как дитя заново ищет, почему солнце не светит ночью, а времена года сменяют друг друга. Быть может, и господин Траоре, и доктор Деллинджер уже давным-давно знали о самоподобии ауры, которое Чарли открывал заново, запертый в тройном поисковом круге. Или — в душе Чарли забрезжила тонкая надежда — и здесь было еще что изучать. На следующее же утро, когда он расспросил об астральной проекции доктора Уильямса, тот лишь отмахнулся: — Сильные маги умеют ее практиковать. Обычным людям… вроде меня… Людям такое неподвластно, нужен сильный источник магии, чтобы поддерживать связь души с телом. Чарли лишь крепче задумался после этого ответа. Он помнил доподлинно, что крохотные частицы мертвой плоти с топора хранили в себе пусть и слабые, неуловимые, но воспоминания человека — точно так же, как фантом или призрак. Это и было самоподобие — но роднило ли оно отпечатки ауры с астральными проекциями? Вот что нужно было передать близнецам, хотя бы на словах, с досадой подумал он. Они могли бы сообщить о его измышлениях какому-нибудь достойному некроманту, тому же господину Траоре; если Чарли заново открыл уже давно известную истину, тот не стал бы смеяться, как иные, а если предположил нечто новое — эти сведения попали бы в добрые руки. За размышлениями, какими бы пустопорожними они ни были, время потекло много быстрее, и предвечерняя серость вползла в узкое окно незаметно для Чарли. Он сидел, стараясь не касаться стен, и пребывал в странной прострации наедине с собой — и лишь неожиданный скрежет замка на двери камеры вырвал его обратно в реальность. — Галламор! — донеслось снаружи. — В камеру для свиданий. — Кажется, к вам тоже заглянул адвокат, — слабо улыбнулся Уильямс. — А я совсем забыл спросить, как поживает господин Мур, которого вы наняли для меня. Раньше он бывал здесь очень часто, а теперь перестал приходить вовсе. — Господина Мура отравили, — коротко ответил Чарли. — Он восстанавливается. Вместо него вас будет, я надеюсь, защищать его помощник. Что до меня… — Галламор! На выход! — В голосе охранника прорезалось нетерпение, и Чарли показалось, что он услышал свист рассекающей воздух дубинки. На секунду позволив себе помечтать, что это близнецы пришли навестить его, он вышел из камеры. Его бесцеремонно скрутили, сцепив руки за спиной, согнули едва ли не вдвое и повели куда-то по длинному извилистому коридору. Чарли не мог разглядеть дороги: перед его глазами был лишь каменный пол да крепкие башмаки двух охранников, идущих впереди. Поднять голову и осмотреться он не решался: пусть до суда он все еще считался невиновным юридически, предсказать реакцию охранников было непросто — а лишних затрещин и заломанных еще сильнее рук не хотелось. Спустя несколько сотен шагов его втолкнули в клетушку, узкую, с низким потолком, площадью в половину камеры или даже треть. Здесь, однако, напротив дверей располагалось широкое окно, забранное толстыми железными прутьями. Чарли подлетел к нему тотчас же и выглянул наружу, насколько позволяли просветы. Окно вело в другой коридор, широкий и полутемный. С одной стороны его перегораживали двое охранников, возможно, тех самых, что вели Чарли сюда; на их лицах царило странное выражение, словно пьяное или одурманенное, а помутневшие взгляды были устремлены куда-то вдоль коридора. С той стороны, разглядел Чарли, приближались еще трое — охранник, кастелян и… Стылый влажный воздух наполнился вдруг запахом медвяного клевера, и Чарли не сумел удержаться от широкой дурацкой улыбки. Эяль не шел — плыл по коридору, будто ожившее воплощение ее величества. Темные юбки покачивались в такт шагам, и охранники, казалось, выдыхали также в такт, следя за каждым его движением. Лицо Эяля наполовину пряталось под кружевной вуалью, которая совершенно не сочеталась с тюрбаном, завязанным, как всегда, чуть набок, но прекраснее этого зрелища никогда не существовало. Чарли замер у решетки, ловя завороженно каждый незаметный поворот его головы, каждый взмах руки, каждый шаг — и не сразу осознал, что было не так. Эяль снял амулет и властвовал теперь над умами всех, кто видел его. С гордым и даже чуть надменным видом он приблизился к окну камеры и резко взмахнул кистью руки. Как по волшебству, охранники и кастелян отвернулись, будто не желая мешать уединению, и Чарли тотчас же прильнул к прутьям, пытаясь поймать руку Эяля и поднести к губам. — Мой дорогой господин Галламор! — неестественно высоким голосом воскликнул Эяль и, вырвав руку, открыл невесть откуда взявшийся ридикюль. — Мой любезный жених! Как вы могли бросить меня, негодник! Я извелась и выплакала все слезы! От горя я даже не могла есть! Опешив, Чарли распахнул глаза, но понял тут же: возлюбленный его марид безупречно копировал манеры мадам Беатриче. — Счастье мое, вы… — едва успел начать он, как Эяль ловко выудил из ридикюля кусок пахлавы и протолкнул ему в рот. — Мне пришлось перебиваться объедками! Мой несчастный брат весь извелся от волнения! Бесчестный хулиган, как вы посмели угодить в тюрьму, мы ведь едва обручились! Не переставая причитать, он доставал все новые куски пахлавы, и Чарли едва успевал жевать и проглатывать. Во рту и глотке поселилась приторная сладость, смыть которую не смогли бы и две пинты воды залпом, но из рук Эяля сейчас он проглотил бы без раздумий и капсулу с ядом. — Мисс Саари, — выдавил он, часто моргая, чтоб успокоить защипавшие вдруг глаза. — Прошу, скажите, вы в порядке? И ваш брат? Я беспокоюсь о вас. — Конечно же, мы не в порядке! Мне пришлось расстаться с кольцом, которое вы мне подарили! — продолжил восклицать Эяль. — Мой дорогой брат не находит себе места, все ваши друзья встревожены! А вы смеете прохлаждаться здесь, гадкий, гадкий господин Галламор! — Прошу, не печальтесь, — Чарли исхитрился схватить Эяля за запястье и поднес руку к губам, чтобы поцеловать. — Я смирился со своей судьбой, и вам стоит сделать то же самое. Мой приговор напечатают в утренних газетах, и оттуда вы узнаете о моей судьбе. Я лишь прошу вас, чтобы вы сберегли после меня некоторые знания… — Вы бредите, дорогой мой жених! Эта тюрьма забрала у вас здоровье, и вас лихорадит! — еще громче воскликнул тот, и в следующее мгновение в ушах Чарли раздался шепот: — Ты, несчастный некромант, даже не думай, что я отпущу тебя на виселицу. Ты задолжал мне двести лет службы и так просто не избавишься от долга! Я вытащу тебя, на суде или после него, так и знай, и сломаю об твою спину столько розог, сколько звезд на ясном небе. А затем, когда ты исцелишься, сможешь сам передавать кому угодно свои треклятые знания! Чарли смотрел в его горящие золотые глаза, любовался приоткрытыми покрасневшими губами, впитывал и сохранял в памяти каждую черточку на лице, а потому не сразу осознал смысл всех сказанных слов. — Да, но нельзя, чтобы эти знания погибли вместе со мной, — пробормотал он. — Прошу, поговорите с господином Траоре о самоподобии ауры… Эяль, не дав договорить, сунул ему в рот еще один кусок пахлавы. — Даже не смейте портить нашу встречу своими научными придумками! Зачем вам наука, когда здесь есть я? — Он схватил Чарли за запястье и сжал: — Безмозглый чернокнижник, и зачем я связался с тобой… Упрям, как осел, и понимает не больше слов, чем баран в стаде. Жаль, у меня нет при себе рыбины, я бы бил тебя ею, пока ты не очнешься. Ты не слышишь меня? Я вытащу тебя из темницы, с твоими друзьями или без них, потому что я твой господин и повелитель, лишь я решаю, когда тебя наказывать или миловать! Только я твой закон, и моя власть над тобой! — Прекрасный мой… — Чарли сглотнул с трудом и ощутил, как теплая волна мурашек прокатилась по коже от этих слов, а за нею еще и еще. — Прошу, не нужно больше. Я знаю, что вы угрожаете мне, но ваши угрозы имеют надо мной несколько… иной эффект. — Я знаю, о недогадливейший из узников, — вскинулся Эяль. — Ты оставил меня голодным, так что отдашь все, что у тебя есть для меня. А я взамен отдам тебе кое-что, — и тут же под манжету Чарли скользнул маленький, плотный бумажный конвертик, а Эяль вновь перешел на слезливые восклицания: — Мой несчастный жених! Я буду плакать по вам всю ночь! Я буду молиться о вас! Прошу вас, будьте благоразумны! Пусть ваш разум будет ясен, а сердце внемлет правильным словам! — Я понял вас, — одними губами шепнул Чарли и, выудив конвертик из-под рукава, торопливо сунул в башмак, опасаясь обыска. — Я прочту все крайне внимательно. — Я верю, что ваши руки будут чисты! — продолжил Эяль, выразительно нахмурившись, и Чарли добавил: — И избавлюсь от письма. В считанные несколько минут свидания настроение Чарли из угасшего сделалось эйфорическим. Он едва отдавал себе отчет в том, что даже не моргал, когда провожал взглядом удаляющегося по коридору Эяля; он послушно дал вновь скрутить себя и отвести обратно в камеру. Сердце его пело. Он знал доподлинно, что Равид ждал возвращения брата с новостями, что друзья — Йен, должно быть, и Генри, и Дэнни — тоже переживали, а может, даже искали способы защитить Чарли, оправдать в суде. Еще совсем недавно одинокий, Чарли ощущал теперь, что рядом с ним незримо выросли фигуры тех, кому он был небезразличен, и от этого даже сумрачная камера казалась светлее обычного. Сразу доставать письмо Чарли не стал, опасаясь дать ложную надежду доктору Уильямсу. Вместо этого он дождался, пока тот вновь задремлет — и лишь потом полез в ботинок. Маленький бумажный конверт легко развернулся в его руках в небольшой исписанный листок. «Чарли! — гласила первая же строка летящим почерком Равида. — Прошу, даже не вздумай на слушании взять на себя вину. Отрицай все обвинения. Говори только о своей службе в мортуарии. Не произноси ни слова о своем расследовании и о ночлежке. Доверься нам». А ниже еще одним почерком, похожим более всего на арабскую вязь, были подписаны еще две строки: «А лучше всего молчи, словно тебе отрезали язык, и изображай благочестивого идиота. Впрочем, тебе не придется даже изображать».

***

Клетка из чар, возведенная вокруг скамьи для подсудимых, казалась совершенно незнакомой. Она не переливалась многоцветным сиянием, какой вышла бы из-под рук господина Траоре, и не тускнела под тонким слоем скрывающих чар, как если бы ее возводил Сэмюэлс, но казалась сизой со стальным отблеском. Чарли задумался мельком, какой бы клетка вышла у него — мертвенно-белой или бледно-голубой, как многие другие контуры, быть может. Долго размышлять ему не позволили, тычком уже знакомого полицейского жезла втолкнув внутрь сквозь крупную, в человеческий рост прореху. Мгновением позже к нему присоединился доктор Уильямс, стены клетки вновь сомкнулись, и перед нею неслышно вырос сержант Нив. Чарли понял вдруг, что бывал здесь, в обшитых деревом и серо-зеленой тканью стенах зала для слушаний, десятки раз, но впервые смотрел на него с нового, не самого выгодного угла. Отсюда, сбоку, стол, за котором восседал магистрат, казался массивнее, а выходы из зала — особенно далекими. Скамьи для свидетелей и посетителей, из которых редко заполнялась хотя бы одна, широкими полосами перечеркивали зал по правую руку от клетки, и Чарли в который раз удивился их количеству — в этом помещении обычно проходили «мелкие сессии», закрытые слушания, куда иногда не призывали даже обвинителя и защитника. Свет тоже казался иным, более тусклым и выцветшим, хотя, возможно, так накладывались синеватые стены клетки на желтый газовый свет потолочных ламп. — Мне кажется, долго нас здесь не продержат, — пробормотал доктор Уильямс, проследив за взглядом Чарли по всему залу. — Выслушают обвинения, может, вызовут пару свидетелей и тотчас же объявят приговор. Не пройдет даже часа… А жаль, я еще не успел соскучиться по камере. — Они должны пригласить хотя бы господина Траоре, который засвидетельствует вашу невиновность, — возразил Чарли. — Джордж… господин Мур обмолвился, что вел переписку с Парижем, и я полагаю, он искал доказательства, что ваши прошлые деяния не имеют ничего общего с нынешним делом и вы непричастны к незаконной некромантии. Мое положение, — он вздохнул, — более шатко, мягко говоря. Но хотя бы у обвинения будет достаточно свидетелей и улик, чтобы мы просидели здесь подольше и вы отдохнули от тюрьмы. — Я не знаю, пытаетесь вы пошутить или успокоить, — покачал головой Уильямс, — но скажу вам честно: у вас не вышло ни того, ни другого. Чарли улыбнулся, немного пристыженный, и кивнул. Отчего-то именно теперь, в клетке, он с особенной ясностью осознал, что в его душе царил абсолютный штиль, не нарушенный ни тревогами, ни страхами. Он знал, что исход слушания предрешен, и почти смирился с ним; мысль же о том, что за них еще могли побороться, согревала изнутри и не давала погрузиться в мрачные мысли и ожидания. Еще более он воодушевился, когда через боковую дверь в зал вошел бледный и похудевший, но все же живой и почти бодрый Мур. Тонкие ноги его все еще заплетались от слабости, копытца скользили по полу, и то и дело он опирался о локоть мисс Ландер, после чего бросал на нее полные обожания взгляды. Она отвечала видом деланой прохладной благосклонности, как подобает приличным девицам, но глаза ее сверкали самодовольством и гордостью. Чарли с недоумением распахнул глаза, когда мисс Ландер самолично отодвинула для Мура стул и усадила, а сама устроилась на зрительской скамье чуть поодаль; разглядывать сцену дальше помешал шумный шорох крыльев, с которым в зал буквально влетел Дэнни. — Нив, мое почтение, — коротко бросил он, и сержант, кивнув, сдвинулся на полшага влево и улегся ровно так, как подобало всем сфинксам, если верить историческим памятникам. — Док, мое почтение. Галламор… Выглядишь отвратно. Пахнешь еще хуже. Не сравнить со стаей сиринов по соседству, конечно. Ладно, сойдет. Этот зал видал и не такое. — Я так рад вас видеть, — ответил ему Чарли и едва удержался, чтоб не шагнуть вперед, к стене из чар. — И Джорджа, и мисс Ландер… Что она здесь делает? Разве ей дозволено быть здесь? — Ты еще спрашиваешь, — фыркнул Дэнни и распушил еще мгновение назад аккуратно приглаженные перья. — Она не сдвинется с места, даже если ее попытаются вывести силой. Чарли понимающе кивнул. Очевидно, суд этот был делом решенным на таком уровне, что магистрат закрывал глаза на некоторые нарушения протоколов. Обвинителя, однако, об этом явно забыли предупредить: едва заняв свое место, он с плохо скрытым недовольством воззрился сперва на мисс Ландер, а затем на Дэнни. Верно думать, если бы суд не был подстроен, если бы не отравили Мура и не подкупили магистрат, было бы весьма интересно последить за поединком сторон. Обвинитель также оказался фавном, таким же тонконогим и изящным. Лет им с Муром на вид было примерно одинаково; возможно, учились они также вместе. Однако аккуратностью облика обвинитель, причесанный, отглаженный и напомаженный, Мура даже превосходил, а Дэнни, пусть и причесанный, в ладно сидящей жилетке из тартана, и вовсе казался взъерошенным работягой с верфи, который в любой миг мог вспрыгнуть на стол, чтобы прицельно плевать в сторону обвинения ореховой скорлупой. Чарли так увлекся, что не сразу заметил, как отворилась еще одна дверь — и впустила она, к его огромному удивлению, не магистрат с председателем во главе, а леди Ллойд в компании бледноликой компаньонки и четверых незнакомых мужчин сурового вида. Стоило им занять места, как в двери нестройно потянулись и другие зрители, знакомые и не очень. — Дэнни? Я могу поинтересоваться? — запинаясь, спросил Чарли и кивнул подбородком на зал. — Я полагал, что заседание будет закрытым… — Чем больше в зале людей, тем меньше шансов, что вас двоих приговорят без суда, — самодовольно усмехнулся тот. — Две дюжины раз я подавал прошение о том, чтобы дело слушали открыто, и все их отклоняли. Но моя жена не зря общается с важными людьми на вечерах и шлет им свои картины, уж она-то передала прошение кому следует. А твой дружок-граф успел еще и дать объявление, чтоб все было серьезно. Правда, в разделе некрологов, но да черт с ним. Самое главное, будут все, кто нужен нам. Чарли слушал вполуха. Сердце его замерло и забилось чаще, когда в зал вошли встревоженный побледневший Равид и исполненный гнева и ярости, но холодный и чопорный внешне Эяль; они заняли места ближе к клетке, и Чарли стоило большого труда не смотреть на них безотрывно. Он вновь поднял глаза и нашел взглядом Йена, который с самым напыщенным и пафосным видом вел под руку леди Рихтер, увидел Генри, взволнованного, с прижатым к груди саквояжем, сияющего дедушку Родерика с притихшей Лесли под боком. Под конец в зал вошел даже Шахри, такой же нарядный, как и всегда, с золотыми цепочками на волосах и шелковой перевязью через грудь; одно крыло он держал чуть на отлете, словно прикрывал им что-то небольшое и ценное. Один за другим в зале появлялись все, с кем Чарли хоть сколько-нибудь общался — даже подозрительно улыбчивый Гэри и надменный доктор Деллинджер оказались среди зрителей и заняли места поближе. Их присутствие с очевидным желанием поглумиться в другой день могло бы ввергнуть в тоску — но не сегодня, когда рядом с Чарли было столько близких. — Сейчас явится магистрат, — оглянувшись, коротко сообщил Дэнни. — Скажу вам сразу: будет очень сложно. От вас нужно очень и очень важное дело: вы должны прикинуться ветошью. У вас, доктор, это хорошо получается, молчите ровно так, как молчали раньше. Ты, Галламор, прикуси себе язык и не вздумай сболтнуть чего. — Я знаю, — кивнул Чарли и замолчал, в действительности прикусив язык, чтобы не проговориться о письме. — Тебе не знать надо, а уметь, — огрызнулся Дэнни, и сержант Нив недовольно приподнялся на передних лапах, махнув хвостом. — Я в твоем деле сейчас разбираюсь получше твоего, так что даже не смей меня перебивать и поправлять. Тебе сейчас лучше быть дураком, но невинным, чем умным, но злодеем. Уяснил? — Да, — послушно кивнул Чарли. — Невинный дурак. Думаю, я смогу. Он вновь развернулся к близнецам, думая о том, что меж ними и Дэнни явно случился разговор, а может, и не один, результатом чего послужило и это напутствие, и вчерашнее письмо. Они что-то затевали; под ложечкой засосало от всплеска любопытства. Но ни Равид, ни Эяль своим видом не выдавали этого: первый с заметным волнением оглядывался по сторонам, второй же безотрывно смотрел на Чарли — и его взгляд, полный неугасаемого гнева, пылающий яростью в противовес бесстрастному лицу, не сулил ничего хорошего. Именно теперь Чарли понял, что, каким бы ни был приговор, сулил ли он ссылку или казнь, Эяль собирался вытащить его во что бы то ни стало — хотя бы для того, чтобы исполнить все те угрозы, которыми так щедро осыпал его и вчера, и три дня назад. Угроз этих Чарли не боялся — и приговора тоже; но в том, что он будет обвинительный, не осталось сомнений, когда центральное место за столом для магистрата занял лорд Гриффитс, граф Мальмсбери, до неприличия благодушный и довольный. — Господин Лоу, вы ли это, — слащаво улыбнулся он прокурору, едва секретарь заседания только открыл рот, чтобы объявить о начале. — Вы чем-то взволнованы? — Господин Лоу думал, что будет бороться на поле правосудия против другого фавна, — нарочито громким шепотом подсказал судья, что сидел по правую руку от Гриффитса. — Но никак не ожидал, что против него выставят алкиона. Признаться, и я не думал, что таковые у нас обитают. — Этот? — Гриффитс, сощурившись, взглянул на Дэнни. — Я видел его. Забавная… пташка. — Он окинул быстрым взглядом толпу, будто кого-то искал, улыбнулся еще приторнее и противнее и наконец кивнул секретарю: — Начинайте, любезнейший. Чарли понимал умом, что должен вслушиваться со всем тщанием в каждое произнесенное слово; голос секретаря, однако же, был столь бесцветен и скучен, что всякие попытки прилежно слушать его проигрывали беспощадной сонливости. Да и потом, не было никакого интереса в том, что за люди собрались судить их с доктором Уильямсом. Всех, кто был важен по-настоящему, Чарли знал, остальные волновали его не более, чем случайные прохожие на улице. Будь он моложе и несдержаннее, уже порывался бы встать и уйти отсюда; теперь же он просто погрузился в себя, размышляя и краем глаза наблюдая за близнецами. Он надеялся показать своим видом, будто внимательно слушает и секретаря, и прокурора — в конце концов, они выполняли работу, за которую им платили жалованье, а чужую работу Чарли чтил. Он вынырнул из полудремы, когда Дэнни, серьезный и распушивший перья для солидности, окончил свою речь, а доктор Уильямс встал со скамьи — его, верно, решили допросить первым как менее повинного. Нив тоже поднялся, и в его глазах Чарли увидел глухую тоску, будто он тоже желал задавать вопросы, но ему полагалось лишь охранять и без того укрепленную колдовскую клетку. Чарли подумал, что, если сфинксы и правда столь мудры, как описывают легенды, на должности сержанта Нив прозябал: ему бы более пристало место коронера или хотя бы констебля. А возможно — Чарли усмехнулся своим мыслям — тот на равных бы вышел на битву умов против Дэнни. И уже на это представление было бы любопытно взглянуть. За раздумьями Чарли прослушал и допрос Уильямса, а очнулся вновь, лишь когда к трибуне вышел незнакомый мужчина, высокий, худощавый и удивительно бесстрастный. По лицу его невозможно было определить ни возраста, ни происхождения из какой-то отдельной национальности; его простой серый сюртук не выдавал материального состояния своего владельца и класса, к которому тот принадлежал. Чарли вспомнил о Джонсе, что, по рассказу Равида, служил помощником у лорда Гриффитса, и решил, что Джонс, как и всякий другой бирмингемский соглядатай и шпион, на фоне этого неприметного незнакомца показался бы горлопаном в цветастом наряде. Даже аура у него — Чарли прищурился, рассматривая, и тут же распахнул от удивления глаза — была полностью серой. — Это господин Шарль Бланшар, — негромко сказал доктор Уильямс, и в его голосе промелькнуло нечто ностальгическое. — Я не думал, что он оставит службу и приедет… Ему и так приходилось из-за меня бывать в Британии больше, чем нужно. — Я наслышан о нем, — неожиданно даже для самого себя ответил Чарли. — Это ведь он помог вам создать вашу дочь, вдохнуть в нее жизнь? — Верно, — немного натянутым голосом пробормотал Уильямс. — Из ныне живущих лишь Шарль хранит в своей памяти рецепт оживления бездушной материи. Он любезно поделился им со мной… А потом свидетельствовал в суде, что я не желал совершить зла. И… — Он дернул плечом. — Именно Шарль приводил в исполнение приговор, когда повелели лишить меня магии. Жестоко для него и меня, но… Никому другому я не доверился бы. Чарли склонил голову, с любопытством разглядывая господина Бланшара и думая, что какие-то аспекты морали других людей ему не понять никогда. Едва тот сел на место, как лорд Гриффитс поднял руку, желая взять слово. Вид у него теперь был скучающий и несколько недовольный. — Итак, если я верно уяснил смысл всего сказанного, — протянул он, — вы, господин Лоу, вместе с господами из коронерского бюро пытаетесь убедить магистрат в том, что этот человек, Уильямс, должен быть осужден за черномагические преступные деяния? Как же, по-вашему, он совершал это, если был лишен магии? Этак вы можете, не приведи господь, сказать, что любой человек, даже, к примеру, я, может творить колдовство? — Ваше сиятельство, позвольте возразить, — поджал губы Лоу. — Обвинение располагает неоспоримыми доказательствами его причастности. У доктора Уильямса была изъята черномагическая книга, которую использовали в преступных целях. А второй обвиняемый был застигнут на месте преступления над телом покойной, с которой был снят фрагмент кожи. А как признался сам доктор, он создавал предыдущую химеру именно из фрагментов тел покойных. — Не пытайтесь запутать меня, Лоу, вы еще очень юны для такого, — желчно фыркнул Гриффитс. — Из фрагмента, который вы упомянули в речи, можно создать разве что дамский кошелек. Вы располагаете другими фрагментами химеры? Если нет, то он не имеет силы против Уильямса. Лоу вновь открыл рот для возражения, но Гриффитс оборвал его резким взмахом руки. Он склонился вправо к одному из судей, затем влево, слушая тихие шепотки и кивая. — Магистрат принял решение касательно вины доктора Джона Уилфорда Уильямса, — провозгласил он долгую минуту спустя. — Ввиду недостаточности улик, предоставленных обвинением, и того факта, что доктор Уильямс не в состоянии совершить преступление, в котором его обвиняют, магистрат постановил оправдать его и перевести в разряд свидетелей по делу. — Что?.. — Уильямс приподнялся со скамьи и побледнел. — Как это… Он ведь нарушает судебную процедуру! Все должно быть не так… — Он освободил вас, сэр, — возразил Чарли и придержал его за локоть. — Это главное. А на процедуру всем плевать, вы ведь лучше меня знаете, что это слушание сфабриковано от начала и до конца. — Сержант, — позвал меж тем лорд Гриффитс, и в его голосе прорезалась легкая брезгливость, стоило ему только повернуться к Ниву. — Выведите Уильямса из клетки и проводите в комнату свидетелей. Пока он нам не нужен. Доктор Уильямс против всякой логики побледнел еще сильнее, когда в стене из чар напротив него вновь появилась прореха. На дрожащих ногах он выбрался наружу — и уже там, на свободе, пошатнулся вбок, словно лишился чувств. Нив метнулся к нему, чтобы удержать, и тотчас к нему присоединился Дэнни; в боковую дверь, что вела в каморку для свидетелей, Уильямса они буквально внесли. — Секретарь, так и запишите: лишился чувств от радости, — сардонически пробормотал Гриффитс. — Что же, теперь приступим к делу… — И с этими словами он посмотрел на Чарли столь пронзительно и многообещающе, что другой человек, более впечатлительный, от страха свалился бы со скамьи. Чарли же, к собственному удивлению, ощущал не страх, а огромное, неописуемое облегчение. Доктор Уильямс был вне опасности — и унес с собой все возможные угрызения совести, которые Чарли наверняка испытывал бы после побега. Ему удалось исполнить обещание, данное Жаклин; все-таки он был не совсем пропащим.

***

Обвинитель говорил размеренным и бесстрастным голосом, и история, что сходила с его уст, получалась удивительно складной; Чарли и сам мог бы поверить в такую. По всему выходило, что он, завоевав сперва безупречную репутацию как анатом и некромант, начал проводить черномагические опыты на покойниках прямо в мортуарии, благо для того имелись и инструменты, и бесперебойные поставки материала. Одну из покойниц он, как утверждалось, держал в каморке, где производил над трупом бесчеловечные опыты, а остальные были лишь расходниками. Когда покойники начали оживать от его колдовства, Чарли избавлялся от них путем усекновения головы и успел уничтожить два трупа; вероятно, преступления его так и остались бы тайной, если бы третий мертвец не ожил в его отсутствие. После этого вопиющего случая уважаемый офицер-коронер Мортон начал расследование — и, благодаря облаве, которую устроил не менее уважаемый коронер Сэмюэлс, Чарли был пойман на месте преступления, в каморке, куда абсолютно точно пришел, чтобы избавиться от улик. Что он частично и сделал, когда разбил колдовской хрустальный шар. Чарли постарался не смотреть в сторону публики. Он помнил, что должен изо всех сил сохранять спокойствие, чтобы изображать честного дурака; среди зрителей же он мог найти гневные лица тех, кто уже поверил в сказку, рассказанную господином Лоу, и это расстроило бы его чрезвычайно. — Господин Галламор, суд просит вас ответить, признаете ли вы за собой вину в содеянном, — донесся до его ушей требовательный протяжный голос лорда Гриффитса. Чарли помедлил. — Нет, ваше сиятельство, — ответил он, поднявшись и нацепив на лицо невинную улыбку. — В этом обвинении нет никакого смысла. Господин обвинитель указал, что я якобы избавлялся от трупов, которые сам и оживил. Но некромант, который может оживить труп, может также и отозвать свои же чары! Ему не пришлось бы прибегать к топору. Кроме того, преступник не стал бы указывать в своих отчетах, что в его мортуарии ожили трупы! А я делал это всякий раз, когда такое случалось. — В таком случае господин офицер-коронер сможет предоставить ваши отчеты, не так ли? — Улыбка лорда Гриффитса стала еще более ядовитой, чем раньше. — Ваше сиятельство, я готов свидетельствовать, что никаких отчетов об оживших покойниках в архивах коронерского бюро нет, — практически с готовностью ответствовал тот. — Более того, в архивах мортуария, которые обыскали под моим руководством инспектор Снайдер и сержант Нив, никаких похожих отчетов также не обнаружилось. Иными словами, господин Галламор лжет вам в лицо. Чарли открыл было рот, чтобы возразить, но Дэнни успел первым. Он демонстративно склонился к Муру, бледному и неподвижному, и закрыл его крылом, а затем поднялся и повернулся к магистрату. — Уважаемый суд, мы просим дозволения задать вопрос господину Галламору, — громко, с неуловимо усилившимся акцентом сообщил он и, дождавшись милостивого кивка, продолжил: — Скажите, Галламор, какое количество копий каждого отчета вы оформляете? — Я не вижу причины, по которой подсудимый должен отвечать на этот вопрос, — перебил, поморщив нос, Лоу. — Это не относится к делу. Из показаний господина Мортона ясно следует, что никаких отчетов не было вовсе. — И все же я прошу ответа, — чуть напряженнее повторил Дэнни и бросил на Лоу презрительный взгляд. — Галламор, сколько копий? Отвечайте честно! — Три, — бесхитростно пожал плечами Чарли. — Одну отправляю в коронерское бюро, вторую оставляю в мортуарии, третью забирает приходской совет. Сквозь синеватые стены клетки он не видел, изменилось ли что-нибудь в лицах Сэмюэлса и Мортона, что сидели практически напротив него — но заметил, как на шее последнего судорожно вздрогнул кадык. — В таком случае, ваше сиятельство, многоуважаемый лорд Гриффитс, мы просим заслушать свидетельство господина Льюиса, секретаря приходского совета Сити-центр, — продолжил тотчас же Дэнни, явно скрывая в голосе победный подтон. Секретаря Льюиса Чарли знал хорошо — настолько, насколько можно знать человека, с которым встречаешься два раза в неделю для передачи отчетов. Это был человек пожилой, абсолютно лысый, обилием морщин на лице похожий на английского мастифа. Чарли не помнил, чтобы он когда-либо повышал голос или выходил из себя; даже кляксы и помарки в отчетах вызывали у него лишь огорченный вздох. Вот и теперь Льюис шел к трибуне степенно, с полусонным безмятежным лицом; под мышкой он держал толстую картонную папку. — Господин Льюис, — обратился к нему Дэнни, едва дав секретарю возможность по всей форме огласить вызов свидетеля. — Ответьте, пожалуйста, знаете ли вы этого человека? — Он махнул крылом в сторону клетки с Чарли. — Знаю, — кивнул тот и медленно моргнул. — Он служит в мортуарии. Пишет в совет списки неопознанных мертвецов. Мы ведем учет, сколько денег нужно расходовать на их похороны. — И в прошлом месяце он также отправлял вам отчеты? — продолжил Дэнни. — Покажите суду, как вы их оформляете. Льюис неторопливо раскрыл папку. В ней в самом деле обнаружились отчеты, сложенные аккуратной стопкой и прошитые тонкой бечевкой. — Здесь отчеты за январь и февраль, — пояснил он. — Как месяц проходит, я подшиваю их и убираю в архив. — И после этого в подшитые бумаги нельзя вложить ничего нового? — Никак нет, — Льюис поднял стопку и потряс в воздухе, но стежки на корешке даже не шевельнулись. — Я шью на совесть. — Вы читаете отчеты, которые присылают из мортуария? — Дэнни чуть приблизился к нему и привстал на цыпочки, чтоб казаться выше и внушительнее. — Разумеется, — вновь кивнул тот. — В таком случае ответьте, есть ли среди этих бумаг отчеты об оживших мертвецах? На мгновение в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом бумаг — Льюис перелистывал страницы. — Вот здесь об этом написано и здесь, — наконец ответил он, пальцами зажав несколько отдельных листов. — Мне показать суду? После еще одного кивка он вышел из-за трибуны и уложил книгу на столешницу перед Гриффитсом. Тот, а за ним и остальные члены магистрата, склонились над нею, вчитываясь. — Действительно, пишут об оживших мертвецах, — в тоне Гриффитса появилась задумчивость, а в глазах, когда он поднял голову, зажегся слабый интерес. — Чернила одинаковые, ничего не вписано… И вас это не испугало, любезнейший? Восставшие мертвецы? — Чему пугаться, — флегматично ответил Льюис и вернулся с книгой за трибуну. — Тут же написано, что они упокоены обратно, все как говорит закон. А совету все равно, как покойника положат в гроб, вместе с головой или по отдельности. — Я прошу заметить, что господин Льюис ссылается на Уложение о покойных от тысяча восемьсот тридцать пятого года, — вклинился Дэнни. — Которое гласит, что всякий оживший мертвец должен быть упокоен вновь тотчас же, как был обнаружен. Ибо оживление мертвецов есть чернейшее колдовство и несет великую угрозу живым. То есть мой… наш подзащитный Галламор в точности следовал Уложению. — Я могу идти? — переспросил у него Льюис, но Дэнни покачал головой: — У меня еще один вопрос. Кто-либо из здесь присутствующих пытался затребовать из ваших папок сведения о мертвецах, особенно об оживших? Тот медленно обвел взглядом зал: — Ни из этих, ни из других — никто не запрашивал, — ответил он, вновь зажав папку под мышкой. — У меня больше нет вопросов к этому свидетелю, — сообщил Дэнни. — Но есть вопрос к офицер-коронеру Мортону, если позволите. — Позволяю, — кивнул Гриффитс, и Дэнни развернулся на месте: — Господин Мортон. Вот вы сказали, что не видели в глаза никаких отчетов. И в приходской совет никто не обращался. Тогда откуда же вы знаете, что оживших покойников было именно три? На пару долгих секунд зал вновь погрузился в тишину, и все взгляды обратились к Мортону. Чарли тоже взглянул на него и на сей раз даже через стену клетки увидел, как тот побледнел. — Это вопрос некорректный, — опомнился Лоу, скривив губы. — Эти сведения мог сообщить доктор Уильямс, которого так милосердно помиловал многоуважаемый магистрат. — Мог сообщить или сообщил? — прищурился Дэнни. — Я прошу уважаемый магистрат спросить об этом самого Уильямса. — Пока он не в себе, его словам верить нельзя, — недрогнувшим голосом возразил Мортон. — Я прошу уважаемый магистрат перейти к рассмотрению улик, они прольют свет на содеянное. — А я прошу уважаемый магистрат отметить себе, что отчеты об оживших мертвецах все же существовали, — перебил его Дэнни. — А стало быть, вовсе не Галламор здесь врет. И да, Галламор, ответьте еще на такой вопрос: кому именно в коронерском бюро вы передаете отчеты? — Передавал, — поправил Чарли. — Коронеру Гилберту Сэмюэлсу. Именно он посещал мортуарий в мои смены, и с ним мы общались более всего. — Я прошу уважаемый магистрат отметить и этот факт, — сказал Дэнни. На лице Сэмюэлса не дрогнул ни мускул, когда десятки пар глаз обратились уже к нему. Чарли заметил, как повернула голову леди Ллойд; как шевельнулись позади нее четверо мужчин, которые даже в зале не сняли головных уборов. Шелби, вспомнил он фамилию молчаливой компаньонки леди. Стало быть, именно они посетили сегодняшнее слушание; а возможно, и Сэмюэлс был дальним родичем именно этой семьи — и именно о них говорил призрак баронета Уимборна когда-то в подвале ночлежки. Вежливо выждав минуту, Лоу вновь поднялся со своего места и начал оглашать список улик. С его словами на стол перед магистратом легли кожаный фартук из мортуария, книга в знакомом кожаном переплете, аккуратно сложенная холщовая простыня и льяной мешочек. — Я прошу господина Галламора ответить, знакомы ли ему эти предметы, — теперь самодовольство прорезалось уже в тоне Лоу. Чарли покосился в сторону Дэнни; тот, секунду подумав, кивнул. — Это фартук из мортуария, — сказал он тогда. — Я проводил в нем аутопсии покойных, все анатомы мортуария носили его. Эта книга… — Он замялся, но Дэнни кивнул еще раз. — Книга из библиотеки моего двоюродного дедушки, сэра Родерика Галламора. — Уважаемый суд, я полагаю, это можно приравнять к признанию вины, — вставил Мортон. — Только одним способом эта книга могла оказаться на месте преступления — ее поместил туда преступник! А поскольку она происходит из коллекции близкого родственника подсудимого… — Довольно, вы не обвинитель и не член магистрата, — оборвал его Гриффитс, а сам кончиком стального пера, не запачканным пока в чернилах, приподнял обложку книги и пролистал пару страниц. — Что это за язык? — Это арамейский, ваша светлость, — ответил тотчас же Лоу. — И смею отметить, что невеста Галламора и ее брат происходят с Ближнего востока, так что трудностей с переводом у него не возникло бы. — А это уже ваши домыслы, уважаемый обвинитель, — распушился Дэнни. — Господин Галламор, вы признаете, что принесли книгу в мортуарий и использовали в черном колдовстве? — повернулся к нему Гриффитс. — Нет, ваша светлость, — покачал головой Чарли. — Я выносил ее из библиотеки дедушки, чтобы попытаться прочесть, но у меня ее забрали. — Надо же, как удобно, — сощурился Гриффитс. — И кто же? — Господин Гэри Стаут, который в тот момент состоял секретарем при дедушке, — просто ответил Чарли и с удивлением отметил, как Гриффитс округлил глаза. — Это случилось уже после того, как ожил первый покойник. — Я прошу уважаемый суд прервать рассмотрение улик и допросить господина Стаута, — торопливо добавил Дэнни, едва Лоу открыл рот, чтоб возразить. — На наше счастье, он также сегодня на слушании. — Да, — неуловимо изменившимся, более глухим голосом ответил Гриффитс, но тут же натянул на лицо прежнее выражение ленивого интереса. — Допрашивайте. «Нет!» — едва не вскричал Чарли, с огромным трудом удержавшись на месте. Он верил Дэнни, верил, что тот делает все возможное, чтобы оправдать его, найти бреши в идеально подготовленном обвинении, но… допрашивать Гэри? После того, как Чарли смертельно обидел его каких-то несколько дней назад? Как бы мало они ни общались, Чарли представлял доподлинно, что гордый Гэри не скажет ни слова в его защиту. — Ваше сиятельство, прежде допроса я прошу, чтобы вы дали мне представить доказательства до конца, — сказал Лоу. — Я готов вас уверить, что после них не останется сомнений в виновности господина Галламора. Гриффитс вновь взглянул в зал, затем на Чарли; теперь по его взгляду невозможно было прочесть каких-то эмоций. — Пусть обвинитель окончит, — шепнул кто-то с левого края судейского стола. — Он же изнывает. — Это не аргумент, но завершайте, любезный, — кивнул наконец Гриффитс. — После заслушаем… свидетеля. Лоу вежливо склонился, и самая тень победной улыбки мелькнула на его губах. — Я прошу уважаемый магистрат взглянуть на эту материю, — сказал он. — Работники мортуария опознали в ней простыню, такую, какой накрывают покойных. Но… — Стремительным движением он развернул полотнище, и Чарли ощутил, как похолодело в груди — он уже знал, что именно увидит. — Магический круг, уважаемый магистрат! Начерченный, не побоюсь этого слова, кровью. И эта кровь принадлежит именно Галламору! По притихшему залу пробежал шепоток. Взгляд сощуренных глаз Эяля полыхнул таким гневом, что, казалось, даже непроницаемую магическую клетку мог бы прожечь насквозь. — Вы признаете, что чертили этот… рисунок? — Когда Гриффитс вместе с остальными судьями повернулся к Чарли, в его взгляде вновь мешались брезгливость и любопытство. — Нам нет нужды спрашивать самого Галламора, когда есть возможность обратиться к науке! — ответил в ту же секунду Лоу. — Я прошу господина офицер-коронера подойти ко мне вместе с линзой Доллонда. Этот предмет доподлинно проявляет ауру любого живого существа и ее следы на предметах. На ваших глазах и на глазах уважаемой публики господин Мортон сравнит след ауры на простыне с аурой самого Галламора, и поверьте, они идентичны. Чарли ссутулился подавил желание опустить голову к коленям. Не было нужды оправдываться — именно он, будучи в здравом уме и трезвой памяти, начертил этот треклятый Соломонов ключ, а затем, в великой мудрости своей, забыл забрать запятнанную кровью простыню и сжечь. Вот какой козырь был в рукаве у Мортона и Сэмюэлса — и этим козырем можно было побить все карты, которые припас Дэнни. — И наконец, — донесся до него голос Лоу, — перед вами осколки магического шара, который помещался прежде в тайнике в мортуарии. На глазах нескольких свидетелей подсудимый разбил этот шар, и цель сего деяния очевидна: он желал избавиться от улик. — Быть может, вы объясните, для чего предназначены этот шар и этот черномагический рисунок кровью? — спросил еще один член магистрата, что сидел справа от Гриффитса. — К сожалению, черная магия не входит в сферу моих знаний, — покачал головой Лоу. — После того, как… как сторона защиты допросит своего свидетеля, я прошу вызвать господина Ива Траоре, верховного некроманта Англии и Уэльса, и вы, уважаемый магистрат, зададите эти вопросы ему. — Пусть будет так, — махнул рукой Гриффитс. — Вызовите, пожалуйста, господина Стаута. Гэри был подтянут, напомажен, свеж и практически не опирался на трость; он даже не обратил внимания ни на Лоу, ни на Дэнни — взгляд его тотчас же прикипел к Гриффитсу. — Господин Стаут, — позвал его Дэнни, но и это не заставило его повернуться. — Поведайте, что вам известно о книге, которую вы наблюдаете на столе перед уважаемым магистратом. Гэри сощурился, поправил и без того идеально сидящие на носу очки. — Этот фолиант принадлежит коллекции древних книг сэра Родерика Галламора, — начал он. — Как секретарь и личный помощник сэра Галламора я следил за сохранностью коллекции, вел учет и каталоги. За то время, пока я служил в его доме, ни одного экземпляра из библиотеки или коллекции артефактов не пропало. Но… — Но? — повторил Гриффитс и чуть подался вперед. — Однажды в салоне сэра Эшли Уимборна после партии в бридж я перебрал алкоголя и сболтнул, что храню коллекцию редких книг, в том числе магических, — продолжил Гэри недрогнувшим голосом. — Закон не запрещает держать в домах таковые, потому я был спокоен. Но мои речи дошли до ушей одного из моих собеседников, и он начал расспрашивать меня, какие именно колдовские книги есть в коллекции сэра Галламора. Я был пьян и искал дружбы с этим человеком, потому изложил все, что знаю. И тогда мой визави уговорил меня одолжить эту книгу, которая лежит на столе перед его сиятельством. — Вы не будете так любезны назвать имя человека, которому вы отдали книгу? — спросил его Дэнни, и тот с готовностью развернулся: — Это был сэр Эшли Уимборн, жених моей покойной кузины и хозяин того салона. Вновь по залу прокатился шепоток. Слишком свежей в памяти людей была кончина баронета, чья репутация была даже слишком идеальной. — И кто же может подтвердить ваши слова? — с легким недовольством спросил Лоу. — Мы все знаем, что баронет покинул наш бренный мир и уже не сможет подтвердить и опровергнуть ваши слова. Уважаемый магистрат, я прошу окончить допрос господина Стаута и вернуться к рассмотрению улик. Чарли покачал головой, не в силах собраться с мыслями. Честное признание Гэри поразило его — но даже от него пользы оказалось нисколько. Господин Траоре бесшумно вырос за трибуной мощной темной тенью. Сперва Чарли опасался взглянуть ему в лицо и увидеть там гнев или, хуже того, разочарование; однако, едва подняв глаза, разглядел уже знакомую бесстрастную маску. — С позволения уважаемого магистрата я хочу заметить, что я некромант, который постоянно проживает в Бирмингеме, — сказал он, едва Лоу лишь открыл рот для вопроса. — Поскольку в городе свершилось темномагическое преступление, каждый некромант попадает под подозрение, в том числе я. Уважаемый обвинитель лучше меня знает о презумпции невиновности, верно? Потому я отстранил самого себя от расследования и призвал мадам Зоуи Беннет, штатного некроманта коронерского бюро в Саттон-Колдфилде. При ней есть все бумаги о том, что она, как лицензированный коронер и зарегистрированный некромант, обладает всеми умениями, чтобы оценить улики, которые предоставило обвинение. — Вы не уведомили об этом бирмингемское бюро! — приподнялся со своего места офицер-коронер Мортон, и по лицу его пробежала тень. — Это расследование было возложено на нас! — Я смею напомнить вам, господин Мортон, что все коронерские бюро в Уэст-Мидлендс находятся в моем ведении, — бесконечно мирным и даже дружелюбным тоном ответил Траоре. — Равно как и темномагические преступления. Я имею право проводить свое расследование, равно как и приглашать специалистов. Уважаемый магистрат, я прошу отвода от свидетельских показаний. По моей просьбе исследованием улик занимались мадам Беннет и коронер Рой Берроуз, и оба они готовы дать свои показания. — Я так надеялся, что мы окончим слушание до ланча… — неожиданно громко вздохнул пожилой судья рядом с Гриффитсом. — Ну что вы, господин Мэрриот, это дело принимает интересные обороты, — ядовито улыбнулся тот. — Я, признаться, даже рад, что сэр Оуэнс так скоропостижно слег и не смог присутствовать. Господин Траоре! Магистрат удовлетворяет ваше прошение. Пригласите… ваших людей. Не прошло и двух секунд, как Траоре отступил к скамьям, а его место заняла незнакомая женщина, невысокая, круглолицая, в подозрительно нарядном для слушания синем платье с кружевами и буфами. Чарли всмотрелся в ее лицо, пытаясь определить возраст, но вскоре смущенно потупился: это было невежливо, да и дать ей на вид можно было как сорок лет, так и сто сорок. Лица членов магистрата вытянулись и поскучнели: похоже, мадам Беннет они не восприняли всерьез. — Мадам, вам знакомы вещественные доказательства, которые обвинение так любезно предоставило суду? — спросил у нее Гриффитс. — Да, ваше сиятельство, господин Траоре предоставил мне доступ ко всем предметам на месте преступления, — каким-то удивительно жизнерадостным голосом ответила она. — Если вы позволите, я не стану пока говорить о фартуке, поскольку он никак не связан с черной магией и некромантией. — Извольте, — поджал губы Гриффитс. — Что вы скажете о книге? — С вашего позволения я воспользуюсь линзой Доллонда, которую так любезно предоставил господин Мортон, — продолжила мадам. — Любопытно, отчего он и господин Лоу не сделали этого до меня. Я намереваюсь выяснить, есть ли на книге — и, что важнее, внутри нее — следы ауры господина Галламора. Ведь это очевидно, что преступник, который проводил ритуалы над трупами, должен активно пользоваться этой книгой, верно? — Исполняйте, — махнул рукой Гриффитс. Лоу со всей вежливостью кивнул; на лицах Мортона и Сэмюэлса не мелькнуло ни тени. — Как видите, уважаемый магистрат, сквозь линзу можно заметить массу следов, — Мадам Беннет отошла в сторону, держа линзу на вытянутых руках, чтобы показать и залу, как над обложкой и страницами возникает многоцветное свечение, оставленных чужими руками. — Для фолианта, который хранили в частной библиотеке, его касалось слишком много рук. Здесь есть даже следы господина Лоу, видите? Но заметьте, — она повела линзой в сторону Чарли, — видимых следов господина Галламора среди них нет. У Чарли зашумело в ушах. Это не могло быть правдой: он самолично брал книгу из библиотеки дедушки и через весь город нес к себе. Если бы мадам Беннет просто сказала бы о следах, он первым обвинил бы ее во лжи, но линза, бездушный кусок исландского шпата, соврать не могла. Долгую минуту Чарли пытался понять, как это возможно; наконец память услужливо подкинула картину, как он сам аккуратно заворачивал книгу в плотную ткань, чтобы не повредить ненароком и не подставить под снег и дождь. На ткани, очевидно, и остались следы его ауры; на обложке же их оказалось слишком мало, чтобы линза могла их выделить. — Это не аргумент, — возразил Мортон, все еще сохраняя самообладание. — Ауру можно скрыть. Тогда ее следов на книге не останется. Галламор — маг, ему это под силу. Расскажите лучше о простыне. — Господин офицер-коронер, не берите на себя заботы суда, — процедил Гриффитс. — Мадам, продолжайте. — Я исследовала простыню, — сказала та. — Действительно, нет сомнений, что на ней кровь господина Галламора, как нам показал господин Мортон. — Однако как некромант я должна отметить, что данный восьмиугольный Соломонов ключ — а это именно он — начерчен с грубейшими ошибками. Ни один уважающий себя колдун не будет чертить на ткани, дабы кровь не расплылась и не исказила рисунок. Это раз. Кроме того, вы все прекрасно знаете из Священного писания, что царь Соломон был иудеем, значит, он использовал иудейскую письменность. Этот круг не стал бы работать ни при каких обстоятельствах. — Возможно ли, что Галламор намеренно исказил его с какой-то целью? — спросил Лоу. — Ни в коем случае, — солнечно улыбнулась мадам Беннет. — Вы запамятовали указать, господин обвинитель, что при обыске мортуария была найдена еще одна книга, которая принадлежала доктору Уильямсу. Она также помещалась среди улик, и коронер Берроуз готов предоставить ее, раз вы не донесли ее до зала суда. Лоу недовольно поморщил нос; Берроуз же с решительным видом уложил на стол знакомую потрепанную книгу, в которой Чарли когда-то черпал знания. — Этой книге не менее пятидесяти лет, — продолжила мадам. — И никаких изменений в страницу с Соломоновым ключом не вносили. Я полагаю, автор сделал копию рисунка из более старого источника, откуда и проникла ошибка. Краем глаза Чарли заметил шевеление на самом краю зала, где сидели под боком у Шахри близнецы, и увидел, как Равид сел неестественно прямо, но отвел глаза с пристыженным видом. Не думал же он, что это из-за его исправлений в хозяйских свитках ошибочное начертание ключа пережило столько столетий? Впрочем, вероятно, так и случилось. — Быть может, вы ответите и на вопрос, зачем Галламору понадобилось чертить этот ключ? — заинтересованно склонил голову вбок Гриффитс. — Лучше меня вам ответит книга, — кивнула мадам Беннет. — Господин Берроуз откроет нужную страницу. Там указано, что ключ используют, чтоб удержать внутри зловредные сущности и порождения черномагического колдовства. Думаю, вы не станете возражать, что оживший мертвец как раз и является таким порождением? — Действительно… — Гриффитс передвинул книгу поближе к другим судьям, и те, почитав немного, с явным сомнением закивали. — Галламор, вы признаете, что именно за этим начертали рисунок? Чарли с волнением оглянулся на Дэнни, но тот кивнул. — Признаю, — сказал он тогда и сам удивился, как осип голос. — Уложение от тридцать пятого года велит избавляться от беспокойников. Когда ожил первый мертвец в мортуарии, я пытался замкнуть его внутри. Там на ткани должен еще остаться след от его башмака. Долгую минуту коронер Берроуз заново разворачивал ткань и показывал ее сперва судьям, затем залу. Отпечаток, грязный, с приставшими к нему мелкими опилками, в самом деле нашелся. — И что же вы сделали с простыней дальше? — поинтересовался судья Мэрриот. — От следов колдовства нужно избавляться! — Я положил простыню в стопку, которую готовили для прачечной, — пожал плечами Чарли. — Там лучше умеют отстирывать кровь. — Что ж, Галламор, если вы и правда, как утверждают, повинны в незаконном колдовстве, — приторно улыбнулся Гриффитс, — то вы недальновидный дурак, раз так поступили. Ответом ему послужил неприлично громкий смешок из зала — и шел он явно оттуда, где сидел доктор Деллинджер. — Довольно, — Гриффитс поднял ладонь в воздух. — Мадам… Бейнс? Поведайте нам что-нибудь о шаре, который так неудачно разбил подсудимый. — Беннет, ваше сиятельство, — не изменившись в лице, ответила та. Повинуясь ее жесту, осколки по одному выпорхнули из мешка и легли поверх. — Это осколки хрустального шара, который мужчины-некроманты используют, если требуется удержать на земле отлетающую душу. По моей просьбе господин Траоре предоставил свой шар, чтобы вы могли взглянуть. — Мужчины? Это что же выходит, вашему племени такие шары не нужны? — снисходительно поинтересовался судья, что сидел за столом левее всех. — Да будет вам известно, любезнейший сэр Гринуэй, что женщины-некроманты естественным образом способны приманивать и удерживать чужую душу без всяких приспособлений, — исключительно вежливым тоном ответила мадам Беннет. — Оттого подобные шары нужны именно мужчинам. — То есть подсудимый мог использовать этот шар, чтобы удерживать души трупов, над которыми творил черное колдовство? — спросил, приподняв брови, Гриффитс. — Боюсь, здесь вы не совсем правы, — покачала головой она. — Для того, чтобы удержать душу таким шаром, необходимо, чтобы он находился рядом с человеком в самый миг смерти. А в мортуарий привозят покойников, чьи души уже успели покинуть тела. Однако, как сказал господин обвинитель, в тайнике находилось еще одно тело, и шар нашли именно рядом с ним. Если вы спросите моего мнения, я отвечу, что шар мог удерживать душу именно этой юной леди, которая испарилась, как только шар был разбит. — Я протестую, ваше сиятельство, — вскинулся Лоу. — Эти слова бездоказательны и не могут быть проверены. — Как скажете, господин Лоу, — миловидно улыбнулась мадам Беннет. — Однако мы можем проверить, брал ли этот шар в руки подсудимый. — Если вы опять собираетесь применить линзу, я снова повторю, что подсудимый мог скрывать свою ауру, когда совершал колдовство, — настойчиво произнес Лоу. — В таком случае я прошу заслушать уважаемого коронера Берроуза, который был так любезен, что всеми силами содействовал мне, — тон мадам был все так же безукоризненно любезен, но от нее повеяло таким холодом, что поежился даже Чарли в своей клетке. Берроуз, как увидел Чарли, от нетерпения уже едва не подскакивал. Пальцы, которыми он сжимал внушительных размеров картонную папку, подрагивали, а глаза поблескивали волнением и азартом. — Уважаемый магистрат, я не обладаю магией и не могу ни подтвердить, ни опровергнуть то, что сказала мадам Беннет, — начал он, выступив вперед. — Я доверяю более приземленным доказательствам и прибег к методу дактилоскопирования по Гальтону-Генри. В личном деле каждого сотрудника коронерского бюро хранятся отпечатки его пальцев рук. Я изъял отпечатки господина Галламора и тщательно исследовал тайник в мортуарии, чтобы найти аналогичные следы. — Этот метод не утвержден законом! — возмутился Мортон. — Этот метод, уважаемый офицер-коронер, широко применяют в Бенгалии уже пять лет, — тотчас же ответил Дэнни. — Бенгалия — это наша колония, а мы работаем под прецедентным правом. Скажите мне теперь, почему в одной части Британии нельзя воспользоваться методом, который зарекомендовал себя в другой! Мортон дернул желваками, и с губ его слетело что-то неразборчивое, но явно оскорбительное. Он, однако, сел на свое место; Сэмюэлс же, что сидел рядом с ним, чуть сдвинулся в сторону прохода, ведущего к двери. Он хотел тихо уйти, понял Чарли. Отпечатки его пальцев также хранились в коронерском бюро — если, конечно, не пропали туда же, куда и отчеты о беспокойниках, — и Берроуз мог с той же легкостью использовать и их. Конечно, Чарли на его месте избавился бы от всех отпечатков, но никто не гарантировал, что он что-то упустил. Беспокойство Чарли было преждевременным; мадам Беннет тоже заметила движение и шевельнула пальцами; замки на всех дверях, кроме той, через которую выходили свидетели, чуть слышно щелкнули. — Я хочу сообщить уважаемому магистрату, что исследовал все поверхности, на которых могли остаться отпечатки пальцев рук, — громко и с явным предвкушением продолжил Берроуз. — На стеклянном ящике, в котором хранился труп, на столе и полках не обнаружено никаких следов. Однако… — Он аккуратно раскрыл арамейскую книгу, — на внутренней стороне металлических уголков есть отпечатки, которые может оставить только человек, который держал книгу при чтении. Я проявил их при помощи угольной пыли и тщательно проследил, чтобы никто не коснулся их до суда. Сравните с отпечатками Галламора, и вы увидите, что эти следы Галламору не принадлежат. А если вы не верите, — поспешно добавил он, — то я могу при вас дактилоскопировать самого Галламора и сравнить их еще раз. — Ваше сиятельство, вам не кажется, что это... доказательство слишком ничтожное? — поморщился Мэрриот. — Оно ничего, по сути, не доказывает. — Вы позволите мне закончить? — перебил его Берроуз. — Я исследовал не только книгу, но и все, что нашли в тайнике. И осколки шара в том числе. И на них также есть пальцевые следы, неудивительно, ведь тайник нашли открытым, а значит, преступник пришел туда колдовать над телом. И эти отпечатки также не принадлежат Галламору! — Галламор мог стереть отпечатки! — возразил Лоу, приблизившись. — Обвинение полагает, что он именно затем явился в мортуарий, чтобы избавиться от улик. — Господин Лоу, позвольте уточнить, — Берроуз резко развернулся к нему, — вы считаете, что Галламор стер свои, но чужие оставил нетронутыми? Взгляните сами, вот перед вами все осколки, на них все еще есть все следы. А здесь, в папке, фотографические карточки отпечатков, которые сделал для меня фотограф коронерского бюро. Я прошу, чтобы уважаемый магистрат рассмотрел их внимательно. — И все же… — начал Лоу. — И все же не существует физического способа устранить отпечатки пальцев одного человека, не повредив отпечатки второго, — перебил его Берроуз. — А если вы скажете, что это было сделано магически, то мадам Беннет проверит это с помощью линзы Доллонда. — И все же, — более напряженно повторил Лоу, и Чарли на мгновение показалось, что они с Берроузом были готовы столкнуться рогами. — Чужие отпечатки могли попасть на шар после того, как Галламор стер свои! — И как же вы это представляете? — процедил Берроуз. — Я напомню, что тайник был скрыт магически, и отворить его мог только тот, кто запер. По просьбе коронера Сэмюэлса инспектор Снайдер, сержант Нив и я прибыли в мортуарий, где обнаружили Галламора в тайнике, а шар на столе рядом с ним. С этого момента до ареста никто не касался шара, а после… а после шар был разбит! У вас есть объяснение, как появились эти отпечатки? — Довольно! Я прошу вас разойтись по своим местам, — повысил голос Гриффитс. — Я прошу стороны разойтись и ответить мне, есть ли у вас не заявленные ранее свидетели и доказательства или мы можем уже удаляться на совещание? — Да, ваше сиятельство, — с готовностью кивнул Лоу. — Вы не выслушали свидетельства инспектора Снайдера, сержанта Нива и коронера Сэмюэлса о задержании Галламора. — Они скажут нам что-то новое, чего не сказали вы и… ваш собрат? — уточнил судья Мэрриот. — Не думаю, что в них есть нужда. Они смогут высказаться на следующем слушании в королевском суде. Тем более, как я погляжу, Сэмюэлс уже заторопился… — У стороны защиты также есть свидетели, — подал голос Дэнни. — Мы располагаем сведениями, как именно искомая арамейская книга попала на место преступления и чьи именно пальцы оставили следы на шаре. — Мы собрались здесь не за этим, ваше сиятельство, а за выяснением вины Галламора, — громко прошипел судья Гринуэй. — Все эти новые сведения также могут подождать до королевского суда! Будь на вашем месте сэр Оуэнс… — Сэр Оуэнс — совершеннейший слюнтяй, которому важнее побыстрее окончить слушание, а не узнать правду, — прошипел в ответ Гриффитс. — Именно благодаря ему и ему подобным в городе переполнены тюрьмы, а преступлений все не делается меньше. И знаете, кто этому потворствует? — Он покосился в зал. — Ваше сиятельство, здесь не место для такого разговора, — шепнул лорд Мэрриот. — Верно, — медленно кивнул тот и поднялся. — Магистрат удаляется на перерыв, после чего будет объявлено, есть ли необходимость заслушивать следующих свидетелей. Замки на дверях снова щелкнули, и все пятеро судей один за одним скрылись в задней комнате. В зале на несколько секунд воцарилась тишина, которую разбавил сперва легкий шепоток, затем более громкий. Еще мгновение — и он перерос в тихий гул. Коронер Сэмюэлс придвинулся еще ближе к проходу и пригнулся, будто желал исчезнуть незамеченным; рядом с ним, однако, промелькнула тень, и в ту же секунду с самого края скамьи уселся Йен. Лицо его было самым невинным, на какое он только был способен, и самым пугающим в то же время. Сэмюэлс неловко поерзал, повел плечами, но остался на месте: обойти упыря он не смог бы. Он бросил быстрый взгляд в сторону группки Шелби, но те даже не шевельнулись в его сторону; леди Ллойд же, увлеченная беседой с леди Рихтер, и вовсе его не заметила. Лишь теперь Чарли осознал, что едва дышал все то время, пока свидетельствовали мадам Беннет и Берроуз, и что сердце его колотилось теперь как бешеное, а во рту пересохло и язык будто онемел. Он пришел в этот зал и сел на скамью с гораздо меньшим волнением, чем теперь, ибо судьба его уже была предопределена. Теперь же он словно смотрел на слушание со стороны, не как подсудимый, не как свидетель даже — как случайный зритель, зевака, которому чудом досталось место в первом ряду на диковинном представлении. Это и было представление, подумалось ему. Пусть его опыт в судебных делах был не столь велик, даже он мог сказать, что все слушание напоминало более водевиль, чем суд; даже в слушаниях столетней давности, когда любой человек мог осудить своего неприятеля и получить за это вознаграждение, было больше смысла. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и взглянул на близнецов. Они так и не покинули своего места, и, более того, теперь их обоих аккуратно, бережно обнимал крылом Шахри, с чьего лица не сходила мягкая и ласковая улыбка. Что он держал под вторым крылом, Чарли разглядеть не смог, как бы ни всматривался. При виде этой картины, такой непривычно мирной для зала суда, у Чарли приязненно потянуло под диафрагмой. Эяль уже не глядел так гневно и яростно и не обещал всем своим видом немедленные кары; Равид смотрел теперь не в сторону, размышляя о своем, а прямо на Чарли, серьезно, но спокойно. Они были далеко — и в то же время с ним, за него. И дедушка, невозмутимый, с хитрым блеском в глазах, и Генри, полный такой мрачной решимости, словно судьба слушания зависела не от настроения магистрата, а от саквояжа, который он так крепко прижимал к груди. Все они, такие печальные прежде, теперь незаметно оживились, словно в них укрепилась вера в хороший исход. И при виде этого приободрился и Чарли. Возможно, еще не все было потеряно; возможно, они могли переубедить даже пристрастный магистрат. Пересуды в зале слились в нестройный гул и не утихли даже после того, как победно улыбающийся лорд Гриффитс и остальные судьи, раскрасневшиеся и недовольные, вернулись на свои места за стол. Молотка, чтобы стуком призвать к порядку, им не полагалось, и на мгновение они натуральным образом замешкались; леди Ллойд, заметив это, поднялась со своего места и обвела зал долгим взглядом. Пусть она и была мифической горгоной, но глаза ее не несли опасности; впрочем, люди под ее взглядом почтительно замолкли один за другим. Лорд Гриффитс, побледнев, с несколько неприязненным выражением кивнул, и она вновь села на скамью, убирая обратно под тюрбан одну из выбравшихся любопытных змеек. — Итак, изначально со стороны защиты не предполагались свидетели, — сказал Гриффитс. — Однако заседание поставило магистрат в затруднительное положение, и мы приняли решение продолжить заслушивать свидетельства тех, кто не был приглашен изначально. — Ваше сиятельство, я все же настаиваю… — начал Лоу, но тот оборвал его: — Если ваши свидетели имеют сообщить что-то новое и важное, мы непременно заслушаем их, всех до единого, по очереди, — и милостиво кивнул рукой: — Вызывайте, кого вы желали послушать. Инспектор Снайдер в своей речи был краток и скучен, а рассказ о том, как задержали Чарли повторил едва ли не слово в слово с речью обвинителя; сержант Нив и вовсе отказался покидать свое место, заявив, что не видит в этом смысла. Гриффитс, ко всеобщему удивлению, не стал возражать: очевидно, нелюбовь его к нелюдям распространялась не только на кентавров, но и на сфинксов. Под конец Лоу обратил взгляд к коронеру Сэмюэлсу — но тот лишь поджал губы и не ответил. — Уважаемый магистрат, — выступил вперед Дэнни, — я хочу напомнить, что господин Стаут сообщил, как передал книгу арамейской магии сэру Эшли Уимборну. Вы сказали, что Уимборн мертв и не может дать показания… Чарли обмер. С Дэнни и остальных могло статься притащить на слушание дух самого покойного баронета — и тогда ему добавили бы в обвинения соучастие в убийстве и поджог. — …и это чистая правда, — закончил меж тем Дэнни. — Однако мы сумели разыскать бывших работников сэра Уимборна, которые могут рассказать нам нечто дельное. Посему я прошу заслушать свидетельство господина Дауда ибн-Мусы, который в течение последнего года служил кастеляном в доме призрения, принадлежавшем сэру Уимборну. Чарли замер, во все глаза уставившись на узкую невысокую дверь, ведущую в зал из комнатки для свидетелей. Дауд буквально протискивался через нее, согнувшись пополам и отирая круп о косяки; верно думать, это был единственный случай, когда ему пошла на пользу худоба. К трибуне он также проходил медленно и осторожно, стараясь никого не задеть — и весь зал успел рассмотреть чуть измятую льняную рубашку, прикрывающую торс, и серое шерстяное одеяло, перекинутое через круп на манер попоны. Чарли бросил взгляд на Гриффитса и с удивлением увидел на его лице одобрение. — Смотрите, сэр Мэрриот, даже среди этих безбожных существ встречаются достойные джентльмены, — шепнул он и искривил губы в улыбке. — Он первый на моей памяти, кто явился в присутственное место одетым. А значит, мы можем переучить и остальных. — Пожалуйста, назовите свое имя, — начал меж тем секретарь. — Мое имя Дауд ибн-Муса, — ответил тот. — Господин Дауд, расскажите в подробностях, как вы оказались на службе у сэра Эшли Уимборна, баронета, — попросил Дэнни. — Два года назад я и мой сын прибыли в Англию из земли Карт-Хадашт, что на севере Африки, — Дауд в волнении взмахнул хвостом и переступил всеми копытами, но голос его остался ровным. — Мы желали найти здесь работу, ведь везде нужна сила, везде есть труд, с которым мы справимся лучше других. В Ливерпуле нам не нашлось места, мы отправились дальше и оказались в Бирмингеме. Здесь нашли работу на стройке. Платили нам мало, хватало только на еду. Мы решили бы вернуться, но билет на корабль стоил огромных денег. Мой сын начал болеть и слабеть, я не мог купить ему лекарств, а в госпиталях говорили, что не лечат кентавров. И в этот момент я столкнулся с Уимборном. — Столкнулись? — переспросил со скепсисом Лоу. — Мы мостили дорожки у его особняка, — объяснил Дауд. — Он дал нам денег в обход Бартоломью, который ищет кентаврам службу. Сказал, чтобы я кормил сына лучше, чтобы он рос здоровым и мог трудиться. А затем мы говорили, и он предложил уговор: он купит моему сыну место на корабле до Карт-Хадашт, а я отработаю долг не у Бартоломью, а у Уимборна. Я думал, что буду чинить его дом, но он сперва взял с меня клятву верности, а затем поведал, что я буду служить в ночлежке. — И вам это показалось худшей участью? — Лоу недоверчиво сложил руки на груди. На его лице все ярче читалось недовольство — и верно, история Дауда лишь отнимала у всех время и не имела отношения к расследованию. Однако и магистрат, и публика в зале, завороженные низким, раскатистым голосом, слушали, затаив дыхание. — Поначалу я служил там с радостью, помогал другим бедным так, как когда-то помогли мне, — ответил тот. — Но вскоре узнал, что мне нужно следить не только за жилыми этажами, но и за подвалом. В этом подвале я увидел камеры, в которых запирали самых больных и слабых жильцов ночлежки, и лабораторию, в которой творили черную магию над их телами. Мне надлежало убирать грязь и выносить на улицы города тех мертвых, в которых больше не было нужды. Чтобы городским властям приходилось хоронить их, а не Уимборну. Я хотел сбежать, но клятва не дала мне. — Это какой-то вздор! — скривился Мэрриот. — Какие-то сказки… Что за таинственные подвалы, лаборатории? Этот уродец оговаривает уважаемого человека, трагически погибшего и всеми любимого! В зале зашумели. — Я прошу тишины! — прикрикнул Гриффитс. — А вы, любезный, извольте доказать, что ваши слова правдивы. — Когда был пожар, он уничтожил лабораторию, — сокрушенно склонился Дауд. — Но следы черной магии огню не подвластны. Пустите туда колдунов, и они расскажут вам, что за заклятия там творились и сколько человек уморили в камерах. — Я прошу секунду вашего внимания, — перебил его Дэнни. — Пусть мадам Беннет просветит его ауру линзой. Клятва верности — это магическое вмешательство, и след от него остается, даже если взявший клятву мертв. Мадам Беннет выступила вперед прежде, чем Гриффитс кивнул ей. Поднять линзу так высоко ей не удалось, и Дауд сам взялся за оправу и пронес ее кругом себя. С любопытством и удивлением Чарли увидел туманный сгусток напротив его сердца, от которого расходились в сторону паутинные отростки. Должно быть, его собственная клятва выглядела так же. — Если уважаемый магистрат даст свое дозволение, — добавила мадам, — я обязуюсь к слушанию в королевском суде исследовать и подвал, на который укажет господин Дауд. — Посмотрим, будет ли в том нужда, — кивнул Гриффитс. — Продолжайте ближе к сути. Что вы знаете об этой книге? — Около месяца назад Уимборн принес мне похожую, — ответил Дауд. — Может, и эту. Он спросил меня, знаю ли я языки и наречия. Я знаю латынь, арамейский, арабский и несколько берберских наречий. Книга оказалась на арамейском, и Уимборн велел переводить ее. — Он сам колдовал при помощи этой книги? — спросил Дэнни напряженным тоном, хотя — Чарли был в этом уверен — уже знал ответ. — Нет, — покачал головой тот. — Он не владел магией. При нем служил колдун, который и творил магию над мертвыми. — И вы можете описать этого колдуна? Или, может, указать на него? — Гриффитс медленно взглянул на Чарли. — Клятва до сих пор замыкает мои уста, но не глаза, — уклончиво ответил Дауд. — Я знаю его лицо. — Так укажите же, — вставил Лоу. Дауд развернулся влево, медленно окинул взглядом ползала, на мгновенье задержавшись на Чарли, затем перешел к правой части. По его лицу пробежала тень, и он, протянув руку, указал на Сэмюэлса. — Этот человек, — твердо сказал он. — Уимборн называл его Гилбертом. — Прошу уважаемый магистрат отметить, что коронер Сэмюэлс действительно носит имя Гилберт, — добавил Дэнни. — Все это крайне занимательно, но никто не докажет, что это не вымысел, — фыркнул Мортон и его голос дрогнул. — Вы достали этого свидетеля из ниоткуда. Мы даже не знаем, служил ли он у баронета. — Этот свидетель самолично помогал выводить людей из горящей ночлежки, и это видело полгорода, ваш покорный слуга в том числе, — ядовито ответил Дэнни. — Если бы мы привели всех свидетелей, им бы не хватило места в зале. — Довольно, — вновь провозгласил Гриффитс. — Я полагаю, мы узнали достаточно у этого свидетеля. Есть ли иные свидетельства или доказательства сказанному? Мы все-таки не можем голословно обвинять кого-либо в столь тяжком деянии, как незаконная некромантия. — У защиты есть еще один свидетель, который служил в ночлежке Уимборна и работал также в городском похоронном бюро при приходском совете. Я прошу заслушать господина… господина Майкла Саймона, который также был столь любезен, что пришел сегодня на слушание. С неожиданной радостью Чарли взглянул на Сая, весь вид которого говорил о постепенном выздоровлении: худое лицо чуть сгладилось, к бледной коже вернулся пока еще слабый румянец, а тени под глазами, наоборот, посветлели. Глаза его, однако, блестели все так же затравленно и настороженно, а плечи не расслаблялись ни на миг. Большое скопление людей настораживало его; и если учесть присутствие среди прочих и Сэмюэлса, несложно было вообразить, с какими чувствами Сай заходил в зал. Он прошел к трибуне и заговорил далеко не сразу — метнул сперва быстрый взгляд вокруг, словно кого-то искал. Генри приподнялся немного со своего места и уверенно кивнул; только увидев его, Сай повернулся к магистрату. От Чарли не укрылось, как он встал за трибуной — полубоком, не поворачиваясь спиной к той части зала, где сидел Сэмюэлс. Он говорил все так же медленно, глухо и отрывисто, и на фоне его угрюмого тона голос Дэнни внезапно показался мягким — а может, тот намеренно смягчил его, чтобы не испугать ценного свидетеля. Чарли вслушивался в слова оборотня, навострив уши, хотя и знал уже историю; в какой-то момент ему стало ясно, что над ее новой версией кто-то аккуратно и тщательно поработал. О Сае, похоже, не осталось никаких сведений в Херефордшире, где он жил и где его нашел Уимборн — и оттого ни слова он не проронил о безымянной женщине и ее загрызенном муже. Чарли засомневался, что Сай решился бы на это сам — верно, здесь ему помог или Дэнни, или Генри. С еще большим вниманием и волнением он вслушался в следующую часть рассказа — о ночлежке. — Что случилось после того, как вас заперли в камере? — задал очередной вопрос Дэнни. Говорил с Саем сейчас только он — и Лоу, и весь магистрат отстранились и слушали молча. Верно думать, боялись, что одно лишнее слово — и Сай, перекинувшись, бросится на них. — Я долго был без чувств, — глухо бросил в ответ тот. — Очнулся, когда потянуло свежим воздухом. Дверь была открыта. Я не мог идти ногами. Перекинулся. Выбежал. Там был Дауд, еще хозяин… Я сшиб его с ног и побежал. А потом был пожар. Я успел скрыться, пока не сбежались люди. Отсиделся в подворотне. — Можете ли вы назвать возможные причины, по которым был пожар? — ожил вдруг лорд Гриффитс. — Быть может, вы уронили свечу, пока… убегали? Или совершили что-то еще? — Там не было свеч, — покачал головой Сай. — Магии много. Газовые фонари. — Я полагаю, причины пожара коронерское бюро еще установит, — продолжил Дэнни. — Расскажите, куда вы пошли дальше? — Я бродил среди городских, — ответил тот. — Видел, как один доктор лечил кентавра. Слышал, что он лечит нелюдей. Гарпий, домовых. Пошел к нему. Попросил лечения в обмен на службу. С тех пор жил у него. — Уважаемый магистрат, я прошу прервать ненадолго допрос господина Саймона и заслушать доктора Мольденгауэра, — вставил Дэнни, и не успел Гриффитс кивнуть или покачать головой, как Генри уже устремился к трибуне. — Как тесен мир, — шепнул судья рядом с сэром Мэрриотом. — Этот доктор прошлой зимой спас моего младшего сына от лихорадки. Не знал, что он лечит еще и бедноту. — Благотворительность есть христианская благодетель, — ответил Гриффитс и обратился уже к Генри: — Любезный доктор, вы так спешите, неужто у вас есть такие важные сведения? — Я хочу, чтобы уважаемый магистрат как можно скорее узнал, — Генри устроил саквояж на трибуне и раскрыл его, — что из моего пациента Саймона бесчестным чернокнижным колдовством извлекали кровь! Зал нестройно ахнул и умолк. В полнейшем смятении Чарли переводил взгляд с предплечий Сая, скрытых рукавами рубашки и пиджака, на банку, извлеченную из саквояжа. Он не мог разглядеть содержимого, но в этом и не было нужды — Генри в волнении становился чересчур многословен и описывал «пиявок», как он назвал их, даже чрезмерно подробно. Какой-то частью себя Чарли испытывал вину. Это он, чернокнижник, способный видеть чужие чары, должен был отыскать «пиявок» как можно скорее. С другой стороны, успокаивал он сам себя, эти вещицы могли работать так же, как ожерелье-поглотитель — и оттого не источали магического следа. Но затем он отбросил все эти волнения как ненужные — обдумать их он мог и позже, а самое интересное разворачивалось перед трибуной. Туда смотрели, не отрываясь, все, заметил он, когда окинул взглядом зал; разве что Гэри сидел зажмурившись — верно, так встреча с оборотнем была ему не страшна. Чарли осознал, что никогда не видел Мортона таким бледным, Генри — боевитым, а на лице Сэмюэлса прежде не сидела столь непроницаемая каменная маска. Банка с «пиявками» переместилась на стол к судьям и обратно к Генри; Лоу подошел на несколько шагов и вгляделся с брезгливостью и опаской. — Я прошу уважаемый магистрат отдать эти артефакты тому магу, который расследует дело, — сказал Генри. — Мои познания в магии скудны, зато я сведущ в естественных науках и знаком с универсальным законом сохранения материи. Если из моего пациента пропадала кровь, она должна куда-то деваться, а кому она может понадобиться, кроме тех же злодеев, что поместили его в плен! — Я попрошу вас воздержаться от восклицаний и гипотез, — остановил его Гриффитс. — Мадам Бернард, будьте любезны, примите у доктора его находку. От вашего исследования зависит, можно ли приобщить ее к делу как улику. — Ваше сиятельство, я прошу дозволения задать вопросы доктору Мольденгауэру и господину Саймону, — без тени недовольства уточнила мадам Беннет. — Без их свидетельства я не смогу выполнить ваше поручение. — Дождавшись кивка, она продолжила: — Господин Саймон… Я надеюсь, вы сможете держать себя в руках еще немного. Скажите, когда у вас появились шрамы? — Не помню, — коротко ответил тот. — Год назад, может, чуть меньше. В ночлежке. Я прятал их, думал, заживут. Не заживали. Колдун брал мою кровь для опытов, я думал, шрамы оттуда. — Прошу отметить, — прервал его Генри, — что для кровопускания достаточно небольшого ранения в области крупного сосуда, а такие шрамы излишни. — Мне это известно, — кивнула мадам. — Как давно доктор Мольденгауэр избавил вас от этих… инородных тел? — Пять дней, — буркнул Сай. — Прекрасно. Теперь я исследую вашу ауру линзой Доллонда, чтобы уважаемый магистрат удостоверился, что вы говорите правду и на вас накладывали заклятье подчинения. Заклятье в самом деле было и в самом деле напоминало удавку, сомкнувшуюся вокруг шеи Сая, с негодованием и сожалением заметил Чарли. Оно немного истончилось со времени смерти Уимборна, но след его был глубок и сквозь линзу виден еще яснее, чем сам Чарли мог узреть магическим зрением. «Пиявки» же сквозь линзу светились совершенно невыносимо — и светились тем же голубовато-серым тоном, который окружал Сая. — Представить себе не могу, сколько жизненной силы эти вещицы передали в недобрые руки… — По лицу Генри пробежала тень. — Мадам, вы подскажете мне, когда я смогу забрать своего пациента? Ему некомфортно среди толпы. — Как только обвинение и защита зададут вопросы, если таковые имеются, — улыбнулась она и отступила вместе с банкой. — У меня остался всего один вопрос, — шагнул вперед Дэнни. — Господин Саймон, вы так и не назвали имя злодея, который запер вас и выкачивал кровь. — Я не знаю его имени, — покачал головой тот. — Но я знаю, что он здесь. Он прятал свой запах, обманывал меня. Но он здесь. С этими словами Сай медленно развернулся вправо. Плечи его напряглись, и Чарли как наяву вообразил, как он гневно щерит клыки и едва сдерживается, чтобы не перекинуться. — Он, — прорычал Сай, и его палец с удлинившимся, окостеневшим когтем указал на Сэмюэлса. — Держите его. Это он! — Держать нужно вас! — тоньше обычного вскрикнул Мортон. — Как защита посмела привести в присутственное место оборотня! Это опасно! — Это не противоречит закону, — громко ответил ему Дэнни. — Любое существо, которое обладает разумом и речью, имеет право свидетельствовать в суде, и вы не хуже меня знаете это! Меж тем Генри шагнул ближе к Саю и медленно, сперва самыми кончиками пальцев, затем всей ладонью, коснулся его плеча. Чарли не услышал его голоса, но и без того представлял: Генри говорил что-то успокаивающее. Вдвоем они вышли обратно в каморку свидетелей — и только тогда зал будто отмер. — Прежде чем сторона обвинения начнет исторгать, что логично, обвинения, я хочу попросить уважаемый магистрат отметить, что здесь были представлены не все улики, найденные в каморке, — быстро, не давая никому себя перебить, сообщила мадам Беннет. — Тело несчастной девушки, которое обнаружили при аресте Галламора, также было с ног до головы покрыто многочисленными чарами, и среди них — скрывающие чужую магию и чары отвода глаз. Они были крайне сильны, и я посмела предположить, что их подпитывает нечто извне. — Вы хотите сказать, что именно туда шла кровь оборотня? — Голос Лоу был полон скепсиса, но лицо все еще хранило следы недавнего испуга от едва не перекинувшегося Сая. — Еще одна бездоказательная гипотеза? А ведь в этой гипотезе было рациональное зерно, подумал Чарли, поерзав на месте. Мисс Рози Готфилд, укушенная оборотнем, умерла не сразу; значит, ее душа покидала тело не человека уже, а нового оборотня. Оттого заклинания на крови любых других существ были менее действенны. — Сторона защиты, уважаемый господин Лоу, была готова к тому, что некромантам и женщинам не верят на слово, — широко улыбнулся Дэнни. — Поэтому мы ходатайствуем, чтобы мадам Беннет провела исследование прямо на глазах у уважаемого магистрата. Лоу побледнел еще сильнее, а на лбу его выступила испарина. — Вы не посмеете, — прошипел он, отступая на шаг. — Это нарушение всех мыслимых и немыслимых приличий и порядков ведения суда! — Я полагаю, решать не вам и не мне, — улыбка Дэнни стала неуловимо похожей на оскал. — Уважаемый магистрат, в этом зале находятся два зарегистрированных некроманта, и я уверен, что они смогут защитить от возможных опасностей, которые исходят от трупа. Поэтому я прошу дозволения внести его и на ваших глазах проверить, кто же все-таки творил над ним колдовство. — Это… возмутительно! — задохнулся Лоу. — Мы не в анатомическом театре! — Уважаемый магистрат, — повторил Дэнни, явно намеренно отвернувшись от оппонента, — заметьте вот что. Слова свидетелей господин обвинитель ставит под сомнение, а когда мы предлагаем провести опыт, противодействует. Сторона обвинения препятствует расследованию! — Довольно балагана, — непререкаемым тоном остановил их лорд Гриффитс. — Любезный господин Нейман, если вы желаете внести сюда мертвое тело, вам потребуется присутствие священника в чине не ниже диакона, дабы он убедился, что с телом не совершат ничего противоправного и богохульного. — Не тревожьтесь, сторона защиты знает законы, — процедил Дэнни. — К счастью, церковь Святого Филиппа, что на Колмор-Роу, была крайне обеспокоена, что в их приходе творятся злокозненные деяния, и настоятель прислал преподобного Марша, викария. Он сейчас находится вместе с телом жертвы, молится за нее и ожидает вызова. — Что же… Не вижу причин отказывать вам. — Гриффитс в некоторой растерянности взглянул на остальных членов магистрата, на пышущего гневом Лоу, затем окинул взглядом зал, будто высматривая кого-то. Чарли повернул голову, но не сумел понять, кого именно. Викарий, возмутительно молодой и до крайности мрачный, вошел в зал первым; он так сильно сжимал в пальцах молитвенник, что по обложке уже протянулись заломы. Медленно кивнув магистрату, он устроился возле трибуны и кивнул; в следующий миг уже знакомые Чарли молодые люди — они служили помощниками у господина Траоре — на матерчатых носилках внесли в зал тот самый стеклянный ящик, что хранился столько времени в тайном углу мортуария. Ящик был почти полностью укрыт небеленым полотнищем, и из-под него виднелся лишь самый край — и тронутая тлением голова мисс Готфилд. Чарли с внутренним трепетом бросил взгляд на зал, ища Гэри. Тот был человеком умным, как ни посмотри, и мог догадаться, что преступления Сэмюэлса и баронета Уимборна были связаны напрямую с его несчастной покойной кузиной. Гэри в самом деле был бледнее прежнего, и на лице его проявилось небывалое волнение; впрочем, прочесть по нему, что именно тот уже понял, было невозможно. — С вашего позволения, уважаемый магистрат, преподобный, мадам Беннет исследует магические следы на теле покойной и ее вместилище, — сказал Дэнни. Не теряя ни мгновения, та подступила к ящику и медленно, аккуратно сняла полотнище — и Чарли невольно сощурился от того, как ярко вспыхнули перед его магическим взором изжелта-зеленые плетения чар. На поднятую линзу Доллонда он не стал даже смотреть, чтобы не повредить ненароком глаза. Удивительно; прежде, в мортуарии, он видел гораздо более тусклые и слабые чары. Догадка появилась в его голове неожиданно. Вот уже пять дней артефакты-кровопийцы обитали вне тела Сая; если магические плетения вокруг мисс Готфилд держались на его крови, то, оставшись без подпитки, они стали развеиваться — одно за другим, слой за слоем. И если самый внешний слой прятал гроб от чужих взглядов... Очевидно, мадам Беннет мыслила точно так же. — Как видите, ни чар отвода глаз, ни иных скрывающих здесь более нет, — сказала она, опустив линзу. — И если вы взглянете ближе… Преподобный, я возьму ее за руку, это не запрещено Церковью? Взгляните. На запястье покойной теперь мы видим браслет. Вы узнаете эту цепочку и этот гематит? Это брат-близнец тех артефактов, которые представил нам доктор Мольденгауэр. Чарли приподнялся на месте и сощурился, но сквозь цветную стену разглядеть ничего не мог. Он точно помнил, что не видел браслетов прежде — верно, чары отвода глаз были слишком сильны. — Уважаемого обвинителя я прошу подойти и взглянуть, прежде чем он начнет возражать, — продолжила мадам Беннет. — Не тревожьтесь, покойная целомудренно укрыта, и вы не нарушите приличий. Я прошу вас своими глазами взглянуть на запястье. Тело продолжало истлевать уже после того, как браслет надели на руку, видите эти следы на металле? Им не меньше года. Я говорю это затем, чтобы вы не принялись возражать, что браслеты кто-то подкинул со злым умыслом. Лоу промолчал и отступил; смотреть на труп ему явно не нравилось. — Чары значительно замедлили разложение, и точно сказать, сколько лет назад несчастная мисс покинула этот мир, нельзя, — продолжила мадам. — Однако теперь мы видим рисунки чар в их полном великолепии, а значит, сможем установить, чьей руке они принадлежат. С вашего дозволения я использую поисковый ритуал Джона Дастина, такой же, какой был использован в тысяча восемьсот семьдесят первом году во время слушания дела доктора Джона Уильямса. — Этот метод был одобрен Лондонским королевским судом, — добавил Дэнни. — У меня на руках факсимильная копия заключения. Это значит, метод может использовать и мадам Беннет. — Благодарю, господин Нейман, — улыбнулась она. — Господин коронер Берроуз собрал по одной зачарованной личной вещи у каждого владеющего магией работника коронерского бюро и у каждого зарегистрированного некроманта в Бирмингеме. И сейчас каждую из них мы проверим поисковым ритуалом. Я прошу дозволения начать с рубашки господина Галламора, которую любезно предоставил его двоюродный дедушка, сэр Родерик Галламор. Чарли заметил краем глаза, как гневно вскинулся и тут же опустился на место Эяль. Разумеется; наверняка именно он забрал эту рубашку и отдал Берроузу, но формально мужчине и кровному родственнику веры было больше. — Как вы докажете, что это вещь Галламора, а не фальшивка? — усмехнулся недобро Лоу. — Если бы Галламор мог отдать что-то личное прямо сейчас, это было бы более убедительно. Но жаль, что он не может колдовать в зале суда… Чарли растерянно хлопнул себя по карманам. Он в самом деле мог бы дать какую-нибудь зачарованную вещь, хотя бы безделушку, но у него не было с собой ничего. Ничего, кроме… Он сунул руку в карман жилетки. Пуговица, которую он убрал туда, надеясь когда-нибудь вернуть на рубашку, никуда не делась — наоборот, будто сама прыгнула под пальцы. — Уважаемый магистрат, — проскрипел он и кашлянул. — Уважаемый магистрат, если вы позволите, я предоставлю мадам свою пуговицу. Я практиковал на ней чары еще до ареста. — Начальнику Уинсон-Грин нужно тщательнее обыскивать заключенных, — недовольно поморщился сэр Мэрриот. — Это всего лишь пуговица, — отмахнулся лорд Гриффитс. — Я даю дозволение, раз уж на этом настаивает господин обвинитель. В передней стене клетки появилось небольшое отверстие, и Чарли, высунув туда руку, протянул пуговицу мадам Беннет. Он буквально физически ощутил, как напряглась публика в зале — будто он мог бы передать ей яд, оружие или проклятие. — Я благодарю вас за содействие, — дружелюбно улыбнулась ему мадам Беннет. — И прошу дозволения начать ритуал. Мне уже не понадобится никаких линз, и весь зал сможет увидеть, совпадет ли рисунок чар на предметах, которые предоставили нам, и чары на несчастной покойной. Чарли мог лишь восхититься поразительной, несгибаемой уверенностью, почти наглостью мадам: она, решительно сдвинув в сторону улики, изобразила поисковый контур прямо на столе перед судьями, вынув буквально из воздуха кусок мела. Пуговица отправилась в круг первой, и над нею вспыхнуло мертвенно-белое кружево чар, еще не успевшее выветриться. На плетения, окружающие труп мисс Готфилд, оно не было похоже даже отдаленно. Чарли вцепился повлажневшими ладонями в колени: против такого аргумента у обвинителя вряд ли нашлось бы возражение. Один за другим в контур попадали новые предметы — шляпы, пишущие перья, четки, перчатки, — но ни один из них не нес на себе нужных чар. Лицо лорда Гриффитса вытягивалось все сильнее; казалось, он уже готовился узнать, чья же вещь выдаст в своем хозяине злодея. — К сожалению, — сказал Берроуз, когда последняя вещь, шейный платок господина Траоре, покинула круг, — один из работников бюро так и не дал нам ни одной своей вещи. Он просто исчез со службы и из дома, когда я явился туда. Но, к счастью, он в этом зале, и вашим дозволением, уважаемый магистрат, мы одолжим у него что-нибудь и проверим прямо сейчас. Господин Сэмюэлс, вы ведь не станете противиться? — Вы не имеете никакого права отнимать мои вещи, — неестественно спокойным и ровным тоном ответил тот. — Магистрат — это не королевский суд, а свидетельству женщины доверия вдвое меньше, чем свидетельству мужчины. Я ни в чем не повинен, а все слова, что были здесь сказаны — ложь и наговоры. Я не стану давать вам своих вещей. — Заметьте, уважаемый магистрат, все ни в чем не повинные работники бюро и некроманты с готовностью отдали свои вещи для проверки, — вышел вперед Дэнни. — Но если господин Сэмюэлс не желает содействовать и упирает на закон, нам ничего не остается, как вызвать еще одного свидетеля-женщину. Для ровного счета. Нам известно, что в зале сидит ее кровный родственник, который сможет поручиться за нее. — Верно говорят, что иные птицы способны выйти сухими из воды, — усмехнулся с каким-то тщательно скрытым азартом лорд Гриффитс. — И что же это за женщина? Чем она поможет суду? — Прежде я должен напомнить о нескольких прецедентах, с которыми английский суд столкнулся за прошедшие два века, — сказал Дэнни, коварно блеснув глазами. — В Норфолке в тысяча семьсот пятидесятом году обвинителем по делу об убийстве некоего купца Пауэлла выступил призрак самого Пауэлла, который явился домой к судье, указал на место, где осталось его тело, и на убийцу, своего соседа. Убийцу осудили, а свидетельство призрака приняли и записали в архивах. Полвека спустя призрак жертвы свидетельствовал против поджигателя дома в Лидсе, а уже в тысяча восемьсот сорок втором свидетельство призраков двоих жертв было принято в суде против миссис Клири, держательницы «семейного дома», которая уморила дюжину детей в Лондоне. Королевский суд выпустил к последнему делу примечание, что жертвы, если они обладают разумом и способностью изъясняться, обладают правом защитить себя в суде даже после смерти. Так что я прошу уважаемый суд заслушать свидетельство призрака девушки, чье тело лежит сейчас в этом зале, в присутствии служителя церкви и верховного некроманта Англии. Он замолк и шумно выдохнул — вместе с ним, как показалось Чарли, выдохнула половина зала. Наверное, такие долгие речи на одном дыхании могли выдавать лишь алкионы и прочие пернатые с их мощными и развитыми птичьими легкими, прячущимися внутри некрупных тел. — Вы действительно подготовились ко всему… — протянул лорд Гриффитс. — Полагаю, благоговейное молчание остальных членов заседания я восприму как согласное. Господин Траоре, я прошу вас выйти сюда и следить за каждым действием мадам Беркли и призрака. Если будет хоть малейшая опасность для нас, вы немедленно изгоните призрака. Мадам, приступайте. Медленно, торжественно — или торжествующе — мадам Беннет прошествовала к изголовью стеклянного ящика и простерла руки над головой мисс Готфилд, совсем так же, как когда-то господин Траоре начинал вытаскивать из небытия отравленного Мура. Впрочем, она не стала ни читать заклинаний, ни даже делать пассов, лишь закрыла глаза и нахмурилась. В зале вдруг стало тихо, пускай никто и не требовал тишины. Секунда, другая, третья — и над телом появилось легкое, полупрозрачное дымное облачко. Оно стремительно уплотнялось и обретало форму и черты; не прошло и полминуты, как оно обрело облик юной девицы, круглолицей и светловолосой, наряженной в ночное платье и длинный домашний халат, отделанный бесчисленными кружевными оборками. Из-под горловины рубашки выглядывали широкие бинты, обхватившие шею. Чарли встретил очередного призрака со спокойствием, как явление привычное и даже родное. По залу, напротив, прокатился нестройный вздох; Гэри и вовсе коротко, оборванно вскрикнул, а после неуклюже повалился набок. — Вызовите доктора, немедленно, он должен быть в комнате для свидетелей! — Враз растеряв всю степенность и важность, лорд Гриффитс подскочил со своего места с невообразимым волнением на лице. — Мы не начнем допрос, пока этому юноше не окажут помощь. — Я… все хорошо, ваше сиятельство, — просипел Гэри и поднялся, шатаясь. — Я… хочу свидетельствовать о личности этой жертвы. Ее… ее имя мисс Розлин Готфилд. Я прихожусь ей двоюродным братом, и она… ее не стало пять лет назад. Сэр Эшли Уимборн был ее женихом и был при ней в последние минуты ее жизни. Краем глаза Чарли заметил движение; повернувшись, он увидел, как Шахри, выпустив Равида и Эяля из-под крыла, развернул его шире и коснулся плеча Гэри самыми кончиками перьев, осторожно и незаметно. Но магия, похоже, работала: пусть Гэри и был бледен мертвецки, но держался и явно не собирался лишаться чувств. — Я прошу вас сесть, — неожиданно мягко ответил лорд Гриффитс. — Магистрат принимает ваше свидетельство, господин Стаут. Вы выступите попечителем этой несчастной души пред нами всеми. Я все же требую, чтобы рядом с вами находился доктор и следил за вашим самочувствием. А мы в это время заслушаем свидетельство вашей кузины. Чарли опешил. Он даже не думал, что с лица лорда Гриффитса могла сойти извечная спесь и брезгливость; что его взгляд мог исполниться тревоги. Такое сложно было объяснить простым беспокойством за незнакомца. — Назовите, пожалуйста, свое полное имя, — попросил меж тем секретарь ощутимо дрожащим голосом. Перо в его руках также тряслось. — Я Розлин Энн Готфилд, дочь барона Эдмунда Готфилда из Тенфорда, Уэльс! — знакомым громким голосом ответила она. — Я пришла сюда, чтобы требовать справедливости, без которой я не могу упокоиться! — Вы непременно добьетесь ее, — попытался успокоить ее Дэнни. — Мисс Готфилд, вы знаете человека, который сидит на скамье подсудимых? — Да, — уверенно ответила мисс Готфилд, повернувшись к Чарли, и ее бесцветные глаза засияли благодарностью. — Он спас меня. Освободил из плена. Пять лет мой жених и его помощник держали меня запертой, чтобы вернуть мою душу в тело! Пять лет я страдала каждый день и каждую минуту своего посмертия! Я требую справедливости! — Я прошу вас, юная леди, ответьте сперва на мои вопросы, — почти просяще продолжил Дэнни. — Как часто вы видели человека, который вас спас? — Я видела его один раз! — бросила в ответ она, оглядывая зал. — Он услышал мои мольбы, пришел ко мне и освободил! Вы должны возносить ему хвалу, а не запирать в клетку! Это он должен сидеть среди людей, а не злодей, который прячется здесь! — Какой злодей, мисс Готфилд? Вы знаете его имя? — настойчиво спросил Дэнни. — Мой жених называл его Гилбертом и Гилли, — ответила она. — Если бы мои руки могли касаться материальных предметов, я вытащила бы его сюда сама! Схватите его и бросьте в темницу, заприте так, как он запер меня! — У этого Гилли есть фамилия? — поинтересовался лорд Гриффитс, хотя взгляд его уже устремился к Сэмюэлсу. — Ваше сиятельство, позвольте мне ответить на этот вопрос, — вскочил со своего места изнывающий от нетерпения коронер Берроуз. — Вы ведь не забыли, что на осколках шара остались отпечатки пальцев, которые не успел стереть злодей? Я сравнил их с отпечатками коронеров из личных дел. При мне есть все бумаги и фотографические карточки, и я готов сообщить вам, что шара касался не кто иной, как Гилберт Сэмюэлс! В зале раздался короткий возглас, и офицер-коронер Мортон повалился со своего места, снесенный неожиданно мощным ударом. Сэмюэлс стремительно протиснулся меж скамьями, выбрался в проход и развернулся к ближайшему выходу. Обомлел и не успел отреагировать Йен; замерли и отшатнулись сидящие рядом зрители. — Держите его! — крикнул кто-то из зала, но в просьбе не было нужды: навстречу Сэмюэлсу выступили двое рослых молодых мужчин в кепках, что сидели прежде позади леди Ллойд. Один, не говоря ни слова, схватил его за руки и развернул лицом к магистрату; другой невозмутимо развязал ему шейный платок и на вытянутой руке пронес к мадам Беннет. — А вы говорили, сэр Мэрриот, что слушание нужно поскорее заканчивать, — с новой ядовитой улыбкой отметил в наступившей тишине лорд Гриффитс. — Вы пропустили бы самое интересное… Мадам Беннет, завершайте свой ритуал. Сделаем все по правилам.

***

На протяжении всего слушания Чарли казалось, что он спокоен, словно море в штиль, но, едва он ступил за пределы зала для слушаний, в просторный полутемный коридор, как ощутил, что дрожит всем телом, а на лбу и шее выступила испарина. Он был потерян и ошеломлен; разум отказывался верить, что все это — оправдательный приговор, и шум зрителей, и торопливый почти что побег из зала — было реально. Его бросало в жар и в холод поочередно, и хотелось то смеяться в голос, то спрятаться ото всех и заплакать от облегчения. От свежего холодного воздуха голова закружилась, а колени ослабли, и он пошатнулся. Равид тотчас же шагнул к нему, чтоб удержать; Эяль, напротив, отступил на шаг и, как только Чарли пришел в себя, размахнулся и шлепнул его ладонью по щеке, не больно, но весьма ощутимо. В груди поднялась такая неукротимая, мощная волна запоздалой радости от воссоединения с близнецами, что даже от пощечины сердце забилось быстрее, а руки сами потянулись обнять Эяля. — Вы! Вы, злосчастный юноша, вы так жестоко со мной поступили! — запричитал тот, с громкими, театральными рыданиями бросившись на грудь Чарли на радость случайных зрителей. — Вы бросили меня в неведении, угодили в тюрьму, я не спала три дня, я почти не ела, выплакала все глаза! А вы, вы… Вы смотрели на эту призрачную девицу и не отрывались! Вы жестокосердный изменщик! Вы разбили мне сердце! — Мисс… мисс Саари, — просипел Чарли, чувствуя, как сдавило горло. — Вы чудо... Я так… Так рад. Я здесь, здесь, не нужно… На нас смотрят… Хотите мою руку? Он хотел выразить, как волновался, как смирился уже с обвинением и как скучал по Эялю и Равиду; на душе его скопилось бесчисленное множество слов и признаний, но от волнения, выплеснувшегося наконец, он не мог связать и пары слов, словно пьяный. — Грубиян, — обиженно протянул Эяль, но отстранился и принял предложенный локоть. Равид, не говоря ни слова, вернулся на прежнее место с другого бока от Чарли, и чувствовалось ясно, что он готов был подставить плечо еще раз. Они втроем пошли прочь, подальше от самой гущи толпы; едва она осталась позади, как Равид порывисто прижался к Чарли теснее и неловко, совсем как в первые дни знакомства, обнял. Эяль, еле слышно ругаясь и грозя всеми немыслимыми карами, прильнул с другого бока, и руки его деловито прошлись по груди Чарли и по спине до талии. — Спасибо вам, — выдохнул Чарли. Он попытался обнять их в ответ, как мог, не вполне слушающимися руками. — Вы… За три дня сделали невозможное… — Невозможное — это слетать в Лондон за архивными документами, по которым призрак может стать свидетелем? — прошелестел Эяль. — Или устроить в ночлежке еще один маленький незаметный пожар в газовых трубах, чтобы никто не догадался, откуда пришел огонь? Для могучих джиннов нет ничего невозможного. Даже вытащить своего глупого чернокнижника из тюрьмы нам под силу. — Мы были не одни. — Равид взмахнул рукой вслед спешащему Генри и развернулся, ища кого-то еще. — У вас больше друзей, чем вы можете себе представить. — И я перед всеми в неоплатном долгу, — Чарли почувствовал, что краснеет, и бросил быстрый взгляд в толпу. Он заметил доктора Уильямса, которого поддерживали под руки господин Бланшар и незнакомая девица, столь серокожая, что Йен по сравнению с ней цвел здоровьем; она также приехала из Франции, судя по негромкому оживленному стрекоту, донесшемуся с ее стороны. Там же, рядом с Уильямсом, виднелась и полупрозрачная, едва заметная фигура Жаклин. Чарли не мог подойти к ней сейчас, у всех на виду, и надеялся лишь, что она более не мучается виной. Заметил он и Мура, который стоял, прислонившись к стене и закрыв глаза от усталости; мисс Дита обмахивала его кружевным платком — или, возможно, хлестала по щекам, что в ее исполнении выглядело так же. Немного поодаль возвышался незнакомый широкоплечий мужчина, лицом очень похожий на мисс Диту и такой же светловолосый, но значительно старше и суровее — при одном взгляде на него по спине бежали мурашки и хотелось отступить на пару шагов и побежать прочь. Только такой отец и мог воспитать дочь себе под стать, подумал с усмешкой Чарли; он заранее посочувствовал Муру, который вот-вот собирался породниться с этим семейством. — Вот ты где, мой дорогой несостоявшийся висельник, — раздался за его спиной голос дедушки. — Наслаждаешься духом свободы в райском цветнике, как я погляжу! Ну, племянничек, ты и заставил нас всех попереживать… Чарли развернулся. На лице дедушки цвела обычная, знакомая улыбка, но глаз она не касалась впервые за долгое время; более яркого признака крайнего волнения Чарли на его лице не видел. — Дедушка! — выдохнул Чарли. — Как я рад тебя видеть. Где ты оставил Лесли? — Она здесь, в боковом коридоре, шпионит за потенциальными женихами, — ответил тот. — Про то, что они женихи, она еще не знает, но дебют в свете близится, пусть собирает сведения. — Сэр Галламор, вы испугали нас до крайности, — пробормотал Равид. — Я и подумать не мог, что из всех членов городского совета вы сумеете вызвать именно лорда Гриффитса… — У нас с ним было в недавнем прошлом одно разногласие, — объяснил Чарли, не желая вдаваться в подробности. — Недоразумение, — отмахнулся дедушка, и на лицо его начала возвращаться прежняя живость. — Я знаком с Маркусом… лордом Гриффитсом дольше, чем ты живешь на свете, и я знаю его как облупленного. Как только мои прекрасные будущие родственники сообщили о твоей беде, я сразу решил, кого и как призову на помощь. Я немного побеседовал с ним, познакомил его кое с кем, шепнул на ухо пару ценных слухов — и вот он уже сам загорелся желанием возглавлять магистрат. — Не представляю, чем ты его купил, — покачал головой Чарли. — Чем рассказывать, я лучше покажу, — предложил дедушка и поманил его за собой в более темную часть холла. Там было малолюдно; Чарли сразу разглядел изящный тюрбан леди Ллойд с выбивающимися из-под него змейками, высокую строгую фигуру Йена за ее спиной и грузного Гриффитса, чьи клочковатые волосы надо лбом в свете новеньких электрических фонарей горели рыжиной. — …и вы, дорогая мадам, думали, что ваша дружба с семейством этих негодяев дает вам право приходить на слушания и влиять на приговоры, — негромко, но очень самодовольно вещал он. — Но, как видите, сегодня я сумел вас обойти, и ваше заступничество не спасло этого недоделанного Шелби от виселицы. И я лично прослежу, чтобы так было и на слушании в королевском суде. — Как вам будет угодно, ваше сиятельство, — каким-то чересчур драматичным тоном ответила она и отвернулась туда, где, как увидел Чарли, стояла леди Рихтер. Дамы переглянулись с хитрыми улыбками и удалились рука об руку; Йен поспешил за ними. Уже без удивления, но с пониманием Чарли взглянул, как лорд Гриффитс, торопливо оглянувшись, отступил в тень и как навстречу ему шагнул, опираясь на трость, Гэри. — Вы чувствуете себя лучше, дорогой мой? — обеспокоенным полушепотом спросил Гриффитс. — Я велю снарядить экипаж и отвести вас в апартаменты. Мой доктор прибудет туда же и вас осмотрит. Право, я и не думал, что слушание станет таким волнительным. — Благодарю, ваше сиятельство, я так признателен вам за заботу, — ответил тот, и даже в полумраке его глаза блеснули. — Я не желал предстать перед вами трепетной барышней и лишиться чувств, но то, что я увидел, было выше моих сил. — Вы вели себя замечательно и достойно, — в голосе лорда Гриффитса послышалась улыбка; он поднял руку и почти отечески коснулся щеки Гэри. — Теперь вам нужно отдыхать. Чарли смотрел на них, распахнув глаза, и не сразу понял, что его тянут за воротник прочь — то ли дедушка не желал, чтобы их поймали, то ли оставлял Гэри и лорду Гриффитсу право на уединение. — Дедушка, я прошу пояснений, что это было, — шепнул он, когда они оказались на безопасном отдалении. — Это, мой дорогой племянник, называется дипломатией, — довольно усмехнулся тот. — Как только я узнал, что Гэри — один из важнейших свидетелей, я примирился с ним и пообещал познакомить с Маркусом… с лордом Гриффитсом. Я попросил лишь, чтобы Гэри завоевал его доверие. Маркусу я пообещал знакомство со своим бывшим секретарем, юношей миловидным и умным — уж мне ли не знать вкусы старого друга. А мимоходом проронил, что на слушании по твоему делу будут леди мэр и свора Шелби, а один из их родственников по уши замешан в деле. Одним камнем я убил нескольких птиц: у Маркуса появился личный интерес, чтобы прийти на слушание и помешать им вытащить своего родича, а Гэри получил кредит доверия, и к его свидетельствам прислушивались особо тщательно. — Я понял, почему лорд Гриффитс вспомнил меня, — шепнул чуть слышно Равид. — Гэри наверняка поведал ему о вас, Чарли, и по ассоциации с вами он восстановил и мой облик… — Уже неважно, — прошептал в ответ Чарли. — Он для вас безопасен. Все получилось. — Ничего у вас не вышло бы, если бы не я, — проворчал Эяль, теснее прижавшись к Чарли. — Этот рыжий сластолюбец помешан на внешних приличиях. Если бы мы притащили на его глаза кентавра без одежды, он бы взъярился и приказал повесить Чарли, как бы вы ни уговаривали его. Ваше счастье, что я успел перед самым судом достать для него рубашку и одеяло. — Вы, мисс Саари, оказались проницательнее нас всех, — согласно кивнул дедушка. — Чарли очень повезло с вами. Редко встретишь теперь такую девицу, чтобы при ней было все: и красота, и ум, и миловидный брат… — Дедушка! — от возмущения Чарли даже встрепенулся немного. — Молчу и исчезаю, — усмехнулся тот. — Не теряйся, пожалуйста, я буду в ближайшее воскресенье ждать всех вас на обед. Он ушел, пританцовывая и выписывая плавником на конце хвоста замысловатые узоры в воздухе; Чарли смотрел ему вслед, словно зачарованный, и очнулся, лишь когда Эяль с силой ущипнул его за бок. — Надо вернуть тебя домой и уложить в постель, — проворчал он. — А наутро я принесу тебе озерную воду, чтобы ты сунул в нее свою глупую голову и набирался сил, как ты это любишь. — А… наказания? — Чарли вдруг осознал, что волна эмоций и переживаний, схлынув, унесла с собой и все его силы, и теперь он даже языком ворочал с трудом. — У тебя впереди две сотни лет службы, — напомнил Эяль и за локоть потащил Чарли ближе к выходу. — Я успею наказать и покарать тебя столько раз, сколько на небе взойдет полная луна, а пока наслаждайся моей милостью. Они вновь вышли в главный холл, где толпа поредела совсем незначительно. Это, впрочем, была лишь иллюзия — в центре возвышался Шахри, и из-за его монументальной фигуры казалось, что холл мал и тесен. — Дэнни тоже там, — старательно выговорил Чарли и побрел к нему. — Надо сказать спасибо. В самом деле, Дэнни был рядом; он стоял спиной ко всем и неотрывно смотрел в сверток, который Шахри держал под крылом. — Ты уверен, что так будет лучше? — обеспокоенно ворчал он. — Может, я сделаю вам гнездо, там будет теплее… — Счастье мое, нет лучше места, чем у меня под сердцем, — ласково ворковал в ответ Шахри, склонив голову так, что длинные серьги почти касались груди. — Здесь тепло и влажно, как и нужно. Ковер слишком жаркий и сухой, каминный огонь тоже. А здесь дитя будет в безопасности и тепле и покинет скорлупу ровно в срок. Чарли замер ошеломленно, сощурился и с большим трудом разглядел меж складок тряпичного свертка гладкую бежевую поверхность в темную крапинку. В самом деле, это была скорлупа; значит, в свертке пряталось остальное яйцо. Он хотел было спросить, как Дэнни и Шахри, двум самцам, удалось обзавестись им, но в последний миг вспомнил о приличиях и отступил, промолчав; Дэнни, однако, заметил движение и развернулся прежде, чем Чарли с близнецами успели уйти. — Что, поблагодарить пришел? — буркнул он ворчливым и в то же время чрезвычайно довольным голосом. — Учти, ничего еще не закончилось. На королевский суд ты тоже пойдешь. Уже свидетелем, конечно, но говорить все равно будешь только то, что я тебе велю. А то вздумаешь еще своими выходками испортить мне карьеру… А мне нужно продвигаться, зарабатывать, у меня вон, — он кивнул на сияющего Шахри со свертком. — Семья. Чарли замер в благоговении — и замер, похоже, слишком надолго, потому что его вновь потянули за локоть прочь. — Может, хоть на воздухе ты придешь в себя, — недовольно шепнул Эяль, когда они вышли через парадные двери. — Глупый чернокнижник. Я чувствую, как ты весь размяк. Даже не думай о продолжении рода в ближайшие лет сто, понял? — Понял, — согласно кивнул Чарли, послушно шагая следом за близнецами. — Пока что… будет много дел. Найти работу. Окончить суд. Свадьба… — Он вяло помахал в воздухе рукой, пытаясь изобразить неохватный объем других забот, которые ждали их впереди. — Справимся, — уверенно ответил Эяль, и в воздухе разлился густой аромат медового клевера, который секунду спустя перемешался с нотками восточных пряностей. — Справимся, — повторил за ним Равид и крепче прижался к Чарли, делясь теплом. Чарли закрыл глаза, смакуя ощущение чистой, неразбавленной радости, которая пробивалась даже сквозь усталость, волнение и заботы. Они были правы, как и всегда; не было на свете такого дела, с которым не справились бы два могучих джинна и их сосед-некромант.