Ультрамарин

баджи от чифую, если честно, без ума. ему хочется носить ее на руках, легкую и нежную, словно сахарное облако, целовать красные, горящие смущением щеки, ласково трепать по светлым короткостриженным волосам, хочется бросить весь мир к ее миниатюрным ногам в аккуратных бледно-розовых балетках, но у мацуно, кажется, на баджи другие планы. она стоит у него на пороге встрепанная, словно воробей, с грязно-красными, ободранными коленками и обломанными на тонких пальчиках ноготками. баджи теряет дар речи — замирает в дверях, чувствуя, как гуляет в ногах холодный подъездный воздух, и невольно пятится вглубь квартиры, когда видит хмурый взгляд чифую. — сучки, — плюется она вместо приветствия, обвивает украшенными ссадинами руками шею кейске и быстро клюет его в жесткую скулу, — хотели меня за волосы оттаскать. баджи только хмыкает скептически — школьные девчонки-задиры выбрали жертвой травли явно не ту. чифую утирает с лопнувшей у уголка губы темную, запекшуюся корку, отрывает ее, колючую и плотно сидящую на коже, и кейске видит, как из-под нее лениво сочится свежая кровь. он облизывается. и облизывает чужие пухлые губы. в глазах чифую — крайняя степень охуения и вопрос «ты че творишь?», но баджи не замечает ничего, кроме обманчиво хрупких, нежных ладошек на собственном лице, пуговиц школьной рубашки, ощущающихся сквозь домашнюю футболку, едва уловимого сладкого запаха геля для душа и классической жвачки. мацуно отстраняется первой, трется маленьким носиком о его, баджи, шею и мурлычет в изгиб плеча: — можно я воспользуюсь твоей ванной? воспользуйся всем, чем хочешь, почти вырывается у кейске, но он ухмыляется только криво и кивает. он хочет бросить весь мир к ногам чифую, но, похоже, она в состоянии завоевать его сама.