1648 грамм неба

      Тэхён шёл, не разбирая дороги перед собой, громко шмыгал носом и утирал горячие слёзы с раскрасневшихся щёк рукавом свитера, в раздражении поднимая руками зелёные ветки деревьев и кустарников, что мешали на пути. Каждый шаг ему давался с трудом, отчего хотелось психануть на весь белый свет, что вдруг обернулся против него, упасть под какую-нибудь пихту, зарывшись, как ежику, в опавшие листья и иголки, коими было застлано всё пространство под деревом, свернуться клубочком и проваляться там весь остаток дня в полном одиночестве, нарушаемому лишь шуршанием крон деревьев, насекомыми и птицами, которые улюлюкали, кажется, у самого уха, что только больше действовало на нервы.       На сердце была звенящая пустота, что аж в ушах звенело от сего противного чувства, но, яростно сопротивляясь ему, Тэхён продолжал шагать вперёд, надеясь, что этот благоухающий запахом цветущих кустарников, обсыпанных причудливой формы ягодами и трав лес разгонит бурю внутри омеги, что, кажется, скоро затопит не только Тэхёна в своих тёмных бездушных водах, но и всю местность вокруг.       Тэхён был расстроен: подавлен морально и физически. Возможно, он и перебарщивает иногда, донимая Сокджина своими речами о Чонгуке, но только это ему и остаётся: предаваться мечтам и придумыванию истории о той, другой жизни — жизни рядом со своим истинным. Омега не отрицает, что мог обидеть Сокджина, постоянно талдыча ему о Чоне вместо того, чтобы поговорить о чём-то другом или же хотя бы о самом Джине; он любит, когда возле него много людей, и просто обожает, если те целиком и полностью отдают своё внимание ему-единственному. Но разве стоило так срываться и отыгрываться на друге? Да, Тэхён увлекся, размышлял только о том, как поближе подобраться к сонсэнниму, да, игнорировал Джина, когда тому хотелось общества друга, но всё равно это не сглаживает его вины перед Тэхёном и не позволяет обесценивать его чувства и грёзы.       Это было слишком. От слова «совсем». Во-первых, Тэхён ещё никогда не видел такого злого Сокджина, что, кажется, был готов в любую минуту накинуться на Кима и разукрасить лицо парочкой синяков. Во-вторых, Тэхёну стало плохо. Очень плохо, словно его поставили на край света, заставляя решать: или прыгать в бездну или же сделать шаг назад, но только в том случае, если он раз и навсегда откажется от Чонгука. Второго он, конечно, выбрать не мог, потому что это всё равно что выбросить рыбку на сушу и заставить жить её под палящим солнцем, что очевидно. Тогда почему же Сокджин не понимает эту «очевидность»? Зачем разбрасывается такими гадкими словами? Особенно, если он знает прекрасно, что Тэхён — натура чувствительная и принимающая всё близко к сердцу.       Тогда казалось, что ещё немного, если он сейчас же не сбежит оттуда, закрыв уши руками и сердце, что уже больно билось о грудную клетку, даже солнце почернеет и перестанет радовать своими тёплыми лучами. Интересно, а как это — чёрное солнце? Это когда земля под ногами разверзнется, а оттуда кошмары самые страшные выберутся, разгоняя всё доброе своими руками гнилыми, нагло скалясь; это когда все цветы и деревья на планете зачахнут, превратившись в пепел; это когда воздух будет пропитан серостью и туманом, что будет окутывать тебя, душа в своих тисках безжалостно?.. Список можно продолжать бесконечно, и, если честно, Тэхён не хотел дальше думать, что же всё-таки случится, если солнце для него вдруг станет чёрным.       Прослонявшись ещё несколько часов, Тэхён остыл, простил несколько раз своего «языкастого» друга и пообещал себе, что по приходу обратно обязательно поговорит с ним о случившемся. Поругались и поругались, хватит. Проехали и забыли. Тэхён понял свою ошибку и впредь будет вести себя спокойнее, если вдруг Чонгук снова «перебежит» ему дорогу. Омега был уверен, что Джин и сам чувствует себя виноватым, скорее всего сейчас коря себя за сказанное и ревя крокодильими слезами, что он такой-сякой-эдакий. Что ж, у всех бывают плохие дни, и Тэхёну просто не повезло оказаться не в том месте и не в нужный час.       Насмотревшись вдоволь красот местного леса и нафотографировав всего на свете, пока память не закончилась, на свой телефон, Тэхён, поплутав ещё немного, решил, наконец, вернуться обратно в лагерь. Однако стоило только повернуть назад и взять курс «домой», случилось ещё одно неприятное событие для омеги.       Он понял, что потерялся.       Заблудился. Заблудился в этом нескончаемом лесу и теперь ума не приложит, как вернуться к остальным в целости и сохранности, потому что солнце скоро сядет, наступит ночь, а процентов в телефоне всего тридцать один, и на весь путь с фонариком точно не хватит, а прошёл Тэхён немало. Очень немало.       — Зашибись! — тяжело воскликнул Тэхён, мысленно тысяча раз ударяя себя по лбу. И как теперь быть? Кругом одна зелень, сто и одна тропинка, и чёрт его знает по какой именно Тэхён забрёл сюда. Идиот!       Собирая лицом паутину, визжа при этом, как резанный, если на этом узорчатом полотне сидел его хозяин — паук, чуть ли душу всевышнему не отдавая, Тэхён снимал с себя эту страшную маленькую (огромную просто!) животинку, отплёвываясь постоянно от мошки, что так и кружилась перед глазами, мешая идти дальше. Солнце постепенно садилось за горизонт, прячась за золотой полосой, а вокруг темнело, погружая лесной мир в ночные краски. Отовсюду были слышны начинающиеся ночные песни цикад, сверчков и кузнечиков. Заметно холодало, заставляя омегу получше кутаться в тонкую курточку, что не грела совершенно.       Сколько Тэхён ещё здесь намотал кругов — неизвестно: омега перестал считать уже на девятнадцатом. Хотелось сильно кушать, спать и отдохнуть, ибо ноги гудели хуже паровоза, а голова раскалывалась, отказываясь соображать. Не хватало ещё упасть где-нибудь тут под кустом, замёрзнув насмерть, или же промокнуть под дождём, поскольку тёмно-фиолетовые тучки, закрывающие серп луны на бархатно-чёрном небе, совсем не выглядели дружелюбными и щадить потерявшегося, кажется, не собирались.       Если в начале своих «скитаний» Тэхён ещё как-то держался, приказывая себе не распускать нюни и стойко шагать вперёд, настроенный оптимистически вернуться в лагерь и, наконец, согреть воющий желудок вкусным рамёном и чашкой горячего чая, то сейчас паника охватывала его стремительно, колючей проволокой расползаясь по всему телу, убивая все его надежды на возвращение к Джину, отцу, бабуле, Чонгуку и даже, проклятье, Чимину.       Его мелко трясло, нижняя губа была вся искусана от обилия эмоций, а ноги заплетались от многочасовой ходьбы. Уже ничего не хотелось: ни этих красочных видов ночного леса, что только ещё больше преобразился, чем днём, собирая в себе невероятное количество звуков, от которых омега уже шарахаться начинал, если вдруг наступал на сухую ветку на земле. А вдруг здесь есть хищники? Ну, волки или медведи? А? Что тогда прикажете Тэхёну делать? Бежать сломя голову, когда ноги уже не слушаются, или же отдаться на растерзание животному, тем самым закончив свои мучения? Об этом Тэхён вообще предпочитал не думать, ибо ком в горле становился всё больше и больше, мешая дышать и говорить. Лёгкие драло от того, как же сильно хотелось пить, а желудок болезненно сжимался. Самоутешение не помогало, а телефон противно запиликал, оповещая Тэхёна о проценте оставшейся зарядки.       — Четырнадцать процентов? Четырнадцать процентов?! — взвыл Тэхён, оседая на сырую траву, обнимая себя руками, покачиваясь из стороны в сторону, сдерживаясь, чтобы не выбросить предавший его гаджет к чертям собачьим.       Не попадёт он сегодня домой. Он вообще тут походу навсегда, а никто и не торопится его искать. Да и как они его найдут в этом поганом лесу?! И зачем он только бросился наутёк от Сокджина, распсиховавшись, как младенец, которому не дали соску? Неужели нельзя было спокойно всё это снести и не сидеть сейчас тут, в окружении жуков, пауков и прочей животины?! Какой же всё-таки Тэхён идиот. Причём уже дважды, совершенно заслуженно. Теперь он останется здесь умирать. Не видать ему больше свою семью и друзей. Не так, конечно, Тэхён планировал завершение этой поездки, которая у него похоже отменяется. Можно уже сейчас ломать ветки и делать себе шалаш на долгие недели здесь.       Истерика не заставляет себя долго ждать, накрывая омегу с головой, путая мысли и чувства, погружая Тэхёна в пучину отчаяния и пульсирующей боли в груди. Не увидит. Не увидит никого: ни семью, ни друзей, ни… Чонгука. От этой мысли у омеги внутри будто вулканы взрываются, а сердце на миг останавливается. Тэхён замирает на месте, всматриваясь в размытую картинку перед собой, подмечая для себя, что не всё так уж и плохо, как он себе нафантазировал. Чонгук ведь знает его природный аромат — знает. Он его истинный, да. А это значит, что где бы не была омега, то её альфа непременно найдёт её. Да! Всё именно так и будет. Чонгук найдёт его, приведёт домой и всё будет хорошо. Всё будет…       Додумать Тэхён не успевает, поскольку до его ушей доносится жалобный скулёж, режа по ушам и пугая не на шутку Кима. Вслушиваясь в темноту, затаив дыхание, Тэхён вертит головой в разные стороны, пытаясь снова услышать этот звук. Но даже по истечении пяти минут он не повторяется; значит, можно выдохнуть.       — Замечательно, у меня уже галлюцинации появились, — пропыхтел недовольно омега, поднимаясь на ноги, отряхивая пятую точку от сухих иголочек, на которых он так уютно разместился. Стоит только сделать шаг вперёд, как скулёж откуда-то сбоку опять повторяется, останавливая перепуганного омегу на месте статуей. На сей раз скулёж отчётливее и пронзительнее первого, отчего Тэхён ещё больше сжимается в комочек.       По-хорошему, в целях своей же безопасности, стоило развернуться и бежать прочь отсюда, однако Тэхён будет не Тэхён, если не полезет в самое пекло и не сыщет себе приключений на голову. Схватив какую-то корягу и покрепче сжав её руками, Тэхён решительно отправился на звук, что доносился из-за раскидистого куста дикого жёлтого рододендрона. Вязко сглотнув, Тэхён, медленно придвинувшись к кусту, тихо опустился на землю, отодвигая так же максимально медленно ветви, готовый в любую секунду вскочить и бежать со скоростью ветра отсюда. Но ничего не происходит: огромный лев не кидается на него, которого он себе уже вообразил, однако глазам предстает нечто другое, интересное и загадочное своей красотой.       Обогнув куст, Тэхён, всё ещё держа корягу в руках, выходит, наконец, на свет, что проливала сюда луна, ступая на длинную лоснящуюся траву, что скрывает его ноги до самых лодыжек; вокруг него ни души, не считая стрекотания ночных насекомых. Перед его взором открылась небольшая поляна, на которой уныло расположились одинокие ели и кетелеерии, скрашивая одинокую атмосферу. Трава была покрыта лютиками, бледно-жёлтыми одуванчиками и ромашками, заставляя Тэхёна шагать осторожно, дабы не затоптать ни один цветок. Картина казалась такой красивой и сказочной, будто из сна, и даже гуляющие по небу тучи не могли омрачить это место. Тэхён забывается, не сразу опять улавливая скулёж позади себя, но когда он оборачивается резво, то застывает в движении, не смея пошевелиться.       В нескольких метрах от него, в траве, не сразу, но омега всё равно замечает, отчего охает громко, округляя глаза от увиденного, лежит маленький детёныш лисицы, совсем крохотный, словно щеночек, с прижатыми ушками, с густой апельсиновой пушистой шёрсткой, жалобно поскуливая. Омега недоумевает: почему он так лежит, будто что-то ему мешает встать на лапки? Ответ приходит сразу же, стоит немного приблизиться: передняя левая лапка крохи была полностью в крови, так как малыш каким-то образом угодил в капкан.       «Вот сволочи!» — негодует омега, хмуря брови, желая тому человеку, что поставил сюда капкан, самому угодить в него и выть от боли, пока нога не отвалится. От одного только вида лисёнка Тэхёну хочется расплакаться: детеныш оказывается небольшим, пухленьким, с длинным пушистым рыжим хвостом, которым он недовольно хлопал по траве. Зализывая периодически рану и пытаясь выбраться из захвата, малыш только ещё больше поскуливал, делая себе больно, а в чёрных глазках-бусинках светилась безнадёжность. Прям как у омеги несколько минут назад.       Не смея стоять столбом на месте, Тэхён, вдохнув побольше воздуха в лёгкие и гоня от себя страх подальше, храбро зашагал в сторону лисёнка, намереваясь выпустить это маленькое чудо на волю, не заботясь совершенно о себе и о том, что перед ним не домашняя собачка, а хищник, с острыми зубами и когтями.       «Но ведь он же совсем кроха. Как я могу бросить его тут умирать и шагать дальше, если у меня есть возможность помочь бедолаге?» — рассуждал мысленно Тэхён, обходя аккуратно животное мелкими шажочками, сбоку от капкана приближаясь, ловя на себе сразу зашуганный взгляд и слабый рык в свою сторону. — «Это же всего лишь детёныш. Он не так опасен, как, например, его мама, а значит, возможно, отделаюсь парочкой укусов. Ну или ударю его этой палкой и побегу в противоположную сторону». Хотя, Тэхён скорей себя палкой ударит, нежели невинное существо, сделавшее ему больно.       Почувствовав человека, лис мгновенно ожил, вскакивая с нагретого и примятого телом места, бешено пытаясь выбраться из тисков, смотря на Тэхёна уже не грозно, а умоляюще.       Господи! Держись Тэхён, не смей реветь. Ты спасаешь его, а не убиваешь.       — Тихо-тихо, лисёнок. Сейчас я тебя отпущу, и ты побежишь домой, к маме, а тебя я не трону, обещаю, — разговаривал с животным, не отрывая от него немигающего взгляда, Тэхён, садясь на колени перед капканом и подсвечивая себе фонариком телефона. — Не бойся, всё будет хорошо, малыш. Пусть хоть кто-то сегодня попадёт домой.       Лис замирает, затихая и совершенно меняясь в поведении, когда руки Тэхёна касаются железного капкана. Он прищуривается, смотрит на омегу неотрывно, понимая, кажется, что опасности ждать неоткуда и ему всего лишь навсего пытаются помочь.       Не с первой попытки, стараясь игнорировать скулёж лиса, которому из них двоих было тяжелее всего, но Тэхёну всё же удаётся разжать стальные дуги капкана, выдыхая сразу облегчённо, улыбаясь и вытирая выступившую из-за усердия на лбу испарину тыльной стороной ладони. Есть! У него получилось! Он смог справиться с этой напастью и освободить малыша. Лисёнок же, почувствовав свободу, вскакивает с места и быстро, на трёх лапах, шмыгает в кусты, скрываясь из виду молниеносно, махнув рыжим хвостиком напоследок.       — Ну «пожалуйста», что ли, — вставая на ноги, говорит Тэхён и цокает от невоспитанности лиса, что даже «спасибо» не сказал. — И кто только додумался сюда это поставить? — бухтит Ким, вертя в руках железяку, думая, куда же его выбросить, чтобы ещё кто-нибудь не напоролся. Ничего не придумав больше, как положить его под дерево, что было всего в нескольких шагах от него, Тэхён широкими шагами направляется к нему. Однако, когда земля начинает уходить и Тэхён больше не чувствует твердость под ногами, миссия «положить под дерево» отменятся.       Тэхён кричит громко и, кажется, срывает голосовые связки, когда падает куда-то в яму, что была скрыта ветками и листьями, болезненно приземляясь на сырую землю, ударяясь головой и, кажется, выворачивая ногу в другую сторону. Перед глазами плывёт, в голове что-то стучит, словно молоточком, а ушибленные места так больно ноют, электрическим разрядом отдавая в позвоночник. Тэхён не сразу приходит в себя, пребывая в каком-то небытие от страха и шока от случившегося, лежа на боку, не смея пошевелиться, ибо тело ломает так сильно, что каждое малейшее шевеление отдаётся мощным разрядом тока.       Омега лежит неподвижно несколько долгих минут, ловя звёздочки перед глазами и, наконец, фокусируя взгляд на месте, в которое угодил. Это яма. Глубокая и широкая, из которой выбраться самостоятельно нереально — слишком высоко. Ветки никак не смягчили падение, и Тэхён, кряхтя от боли, кое-как подползает к стене, привалившись к ней спиной и жмурясь от мимолётной боли в ноге, что резко прострелила её; кажется, у него вывих.       Вот дерьмо!       Лисичку он-то спас, а вот кто спасёт его самого?..       Несколько минут в лесу стоит полная тишина, а после по всей поляне разносится хриплое и звонкое:       — Помогите!..

⚜️

      — Так, а теперь ещё раз, разборчиво и по порядку, пожалуйста, — жмурясь и потирая устало переносицу, просит сдержанно Чонгук, уже не просто хотя, а мечтая не наорать на хнычущего громко Сокджина, сидящего на крылечке в окружении преподавателей и других ребят, что галдели в голос, как сороки, мешая нормально слушать и соображать.       Сразу после того, как Мингю объявил имя потерявшегося, было решено собрать всех присутствующих в лагере и опросить их: вдруг кто-нибудь из них видел, в какую сторону ушёл Тэхён. Ничего путного это не дало, заставляя ужаснуться ещё больше от сложившейся ситуации, однако после, когда, казалось бы, надежды уже нет, учительница природоведения Сора привела поникшего и плачущего навзрыд Сокджина к ним, все карты прояснились. Из рассказа Чонгук смог только понять, что они из-за чего-то там с Тэхёном важного и личного поссорились, отчего омега и сбежал, обидевшись на друга, что корил себя во всём на свете, рыдая без умолку.       — Сначала мы пошли прогуляться, — повторяет вновь Сокджин, утирая бесконечно идущие солёные капли по опухшим красным щекам ладошками. — Остановились, разговорились. Потом я накричал на него, он толкнул меня и убежал вперёд. Я не видел дальше, куда побежа-а-ал… это… всё из-за меня-я-я… — взвыл омега, закрывая руками лицо, ненавидя себя за случившееся. Это он виноват, что Тэхён убежал. Он виноват в том, что Тэхён сейчас там один, в лесу. Это он виноват будет, если омега простынет и сляжет. Он виноват, если из-за своего языка потеряет друга навсегда. А уж если Тэхён вообще пострадает как-то, Джин точно себе этого не простит.       — Мы больше не можем ждать или что-то выяснять, — проговаривала Сохи, учитель естествознания в старших классах, своим коллегам, когда они собрались все вместе в одной из комнат домика, оставляя обеспокоенных учеников на улице, ходя взад-вперёд по комнате. — Скоро стемнеет, станет холодно, возможно, пойдёт дождь. Нам нужно выдвигаться на поиски Тэхёна. И как можно быстрее. На кону жизнь ученика, и, если мы не пошевелимся, клянусь, нас по приезде домой убьют не только родители мальчика, но и директор Чо головы открутит.       — Но как мы будем его искать, если никто не видел, в какую сторону именно он ушёл? — задавал, пожалуй, самый главный волнующий всех преподавателей вопрос, Мингю. — Да и к тому же, никто из нас леса не знает, нужно подключать местных. Им проще будет сориентироваться.       — Пока мы будем бегать «просить» с мальчиком может уже что-то случиться! — стукнул его не больно в плечо Сонджон, учитель физической культуры в средней школе и по совместительству его омега, хмурясь. — Я согласен. Нужно выдвигаться. Будем просто помечать наш маршрут, по которому и вернёмся обратно, если найдём Тэхёна.       — Но это всё равно будет сложно, — подаёт голос Чимин, стоящий позади всех и держащий Чонгука за руку.       — У нас нет другого выхода, Чимин-ши. Возьмём с собой палатку, если вдруг дождь реально пойдёт, чтобы не простудиться, еды, фонарь и что-нибудь такое, чем можно помечать свой путь.       — Постойте! — восклицает Сора, обращая тем самым внимание всех к себе. — Он ведь омега, и он в первом классе старшей школы. А это значит, что его природный аромат уже почти сформирован, что может нам помочь в поисках. Это, конечно, так себе помощь, но всё же, думаю, учителя-альфы могут этим воспользоваться в поисках, — смутилась на последнем предложении девушка.       — А ведь и правда, это может помочь, — похвалила её Сохи, кладя руку на плечо.       — Вот только, какой у него природный аромат, мы не знаем, — хмыкнул Мингю.       — Клубника. Его природный аромат — это клубника, — отвечает следом на его вопрос Чонгук, ловя сразу же на себе возмущённый взгляд Чимина исподлобья. И когда только успел разузнать? Вчера пока разговоры вёл?..       Примерно полчаса ушло на общие сборы. Чимин позаботился о рюкзаке своего альфы, тщательно туда всё утрамбовав, чтобы ни в чём не было нужды по дороге. Даже альпинистскую веревку сунул в боковой карман — вдруг сгодится. На улице холодало, а небо заполоняли тучи, закрывая собой звёзды и растущую луну. Ветер во всю уже гулял меж деревьев, заставляя те пробудиться от спокойного сна, шурша своими тёмно-зелеными кронами.       — Будь осторожен, — шепчет альфе на ухо Чимин, обнимая его крепко, целуя напоследок в висок и вдыхая в себя сладкий аромат шоколада.       — Как всегда, — улыбается ему Чонгук, потрепав по волосам, подмигивая и направляясь вглубь леса, вслед за другими учителями, оставляя омегу одного возле домика.       Решено было разделиться, дабы увеличить зону поиска и проверить все возможные маршруты. Ориентироваться было велено на природный аромат омеги и ни в коем случае не забывать помечать за собой путь, чтобы вернуться назад. Разошлись кто куда. Чонгуку же досталась левая сторона, с высокой, по пояс ему просто, травой, которая ужасно мешала идти вперёд.       Что такого могло случиться, чтобы Тэхён так обиделся на друга, что сбежал от него в лес заглушать обиды? Иногда Чонгук искренне не понимал этих подростков. Они слишком сентиментальные и, если вспомнить себя, то Чон таким не был… вроде. Хотя, возможно, всё дело в воспитании, в семье, в которой рос и растёт ребёнок, однако как раз здесь Чонгук похвастаться не может, и было бы лучше просто промолчать. Каждый человек сам решает, какой ему дорогой идти дальше, что выбирать и от чего отказываться. Чонгук по жизни всегда был «сам», ибо так учил его дед, что практически до шестнадцати лет растил его и воспитывал.       Мало кто знает, но родители Чонгука — госпожа Чон Инчже и господин Чон Енджун, известные на всю Корею историки и археологи, знатно помогающие музеям мира своими находками в разных странах. С самого раннего детства Гука таскали за собой по разным уголкам Азии, а после, когда это стало «обременительным» и «мешало раскопкам», трехлетнего Чонгука отдали на воспитание деду, Чон Чанхёку, что жил в Пусане и работал учителем истории в школе. Дедуля у Гука был что надо: настоящий альфа, коим он и сделал Чонгука, дав тому ясно понять: если ты чистокровный альфа — это ещё не значит, что можешь задирать нос перед другими и пользоваться омегами как вздумается.       Да, Чон Чонгук — чистокровный, породистый альфа, являющийся сыном альфы-мужчины и альфы-женщины, которых, к слову, осталось совсем мало, и они считались чем-то вроде ценных реликвий, что в музеях надо ставить за тонированные стёкла. Чонгук в некоторых моментах будет сильнее обычного альфы, его влияние на омегу будет интенсивнее, запах одурманивающее, а внешность привлекательнее. Но не всё так замечательно, как кажется: во время гона Чонгук чуть ли на стенку в первый раз не полез и после тоже, пока не встретил Чимина. Именно в эти дни, когда до помутнения рассудка и скрежета зубов хочется кому-нибудь присунуть, Чонгук желает стать бетой. Нет, серьёзно. Быть чистокровным альфой скорее сложно, чем круто, особенно в период гона: всё тело изнывает от жажды, хочется накинуться на любого омегу, вдоволь наиграться с ним, а низ живота готов взорваться от тягучей боли. К сожалению, пока медицина не придумала никаких блокаторов для альф, за что их и материт на чём свет стоит Чонгук, когда голод накатывает слишком внезапно и неожиданно. В такие дни Чонгук предпочитает сидеть дома, стараясь не выходить на улицу вообще, чтобы ненароком не натворить дел, за которые потом, на ясную голову, будет очень стыдно.       Дед всегда воспитывал его в строгости, в сдержанности, мало уделяя парню время, так как сам был занят работой, да и здоровье пошаливало. Инчже и Енджун практически поселились на своих «раскопках», которым, как всегда, «подвернулась фортуна», приезжая только по праздникам навестить отца и сына-альфу: на Новый год, заваливая мальчишку подарками, на день рождения Чонгука и на Фестиваль фонарей в ноябре. Иногда даже на Рождество выбирались. Чонгук на них не обижался, хоть родительской заботы и было мало, но зато у него было всё, что только можно пожелать; любая его прихоть тут же исполнялась в детстве. Но позже, став старше, он стал абсолютно равнодушен ко всему материальному, что давали ему отец с матерью. Хотелось уже самих их видеть под боком, разговаривать о всякой бредятине по вечерам, доверять отцу самые важные секреты и получать поцелуй в лоб перед сном от матери. Чоны же не могли себе этого позволить, ибо работа у них уже давно стояла на первом месте.       После, бросив тхэквондо и недоучившись в музыкальной школе, Чонгук выбирает себе будущую профессию — учитель химии, которую он любил до чёртиков в глазах, получая на разных олимпиадах первые места. Потом он встречает Чимина, лучик солнца в его жизни, что обогрел его и показал, что такое забота, искренность и любовь. Нехватка родителей уже не так замечалась, да и когда они узнали, что их сын нашёл себе омегу, никак не отреагировали, что очевидно. Деда же Чонгук не забывал, часто приезжая к нему в Пусан из Сеула — проведать. Он благодарен ему за то, что заменил ему отца, терпел все его подростковые заскоки и учил жизни, показывая, что хорошо, а что плохо.       С матерью и отцом Гук видеться стал ещё реже, когда те, наконец, успокоились со своими раскопками и, купив небольшой домик в Эдинбурге, обосновались там, играя в гольф и отплясывая под шотландскую волынку; в общем, зажили в своё удовольствие. Чонгук не против, пусть живут, хоть и в другой части мира, но если они счастливы, то и их сын тоже счастлив. Если бы не они, Чонгук не стал бы тем, кем является сейчас, не встретил бы Чимина на своём пути и не обрёл своё счастье.       — Тэхён! — кричит Чонгук, в надежде, наконец, услышать голос омеги и надрать ему задницу, чтобы свои психи демонстрировал только дома, а не чёрт знает где. — Тэхён-а! — в ответ — лишь свистящий ветер, эхо его шагов и «уху» филина, что, кажется, летел всю дорогу за ним, не спуская жёлтых глаз с человека. — Тэхён, чёрт подери! Отзовись!       Чонгук понятия не имеет сколько уже прошёл, но в одном он уверен точно — зашёл он далеко и глубоко. В самую непроглядную чащу. Хорошо, хоть фонарь не подводил и горел ярко, освещая путь, а то этак можно и о камни, которыми тут всё усыпано, напороться.       Переступая через очередное поваленное дерево, всё сплошь поросшее мхом, Чонгук понятия не имел, куда ему идти дальше и где искать этого непутёвого Тэхёна; аромат клубники, хоть и слабый, ничего всё равно не давал, будто омега здесь кругов сто навернул и куда-то скрылся, заметая следы. Хотя, может, это просто Чонгук тупит из-за своего внезапно начавшегося насморка. Стало ещё холодней, чем было, словно ранняя осень наступила, а хлесткий пронизывающий ветер только усугублял ситуацию. Учитывая, что Тэхён пропал утром, а тогда было солнечно, одет он точно не по погоде, дрожа, как осиновый лист, сейчас где-нибудь под деревом.       Чонгук отчаялся ещё больше, когда спустя два часа опять никого не нашёл, пытаясь сохранять спокойствие. Его раздражали эти обстоятельства, его раздражал этот лес, тёмный и холодный, раздражал Тэхён, которому он точно всыпет по первое число при встрече. И как только можно было додуматься сигануть в неизвестный лес, совершенно не заботясь о том, что может там с лёгкостью потеряться? Балда!       Вернуться в лагерь альфа не мог с пустыми руками, поэтому, взвалив рюкзак на плечо и снова мысленно пожелав себе удачи, направился дальше. Спустившись с пригорка, Чон, наконец, уловил куда более отчётливый природный аромат омеги, счастливо улыбаясь и двигаясь именно по этой тропинке, откуда шёл пропадающий постепенно шлейф ягод его детства. Когда на пути стали всё чаще встречаться притоптанная трава и поломанные веточки кустарников, Чонгук вмиг оживился, прибавив скорости, желая поскорее найти Тэхёна и вернуться обратно домой до дождя, что уже начал моросить мелко.       Выйдя на поляну, где его встретили всего несколько деревьев, Чонгук резко остановился. Тэхён где-то здесь, неподалёку. Об этом говорит и притоптанная трава, и сухая коряга, лежащая в нескольких метрах от него, и телефон… Телефон!       — Есть, — скидывая со своего плеча рюкзак, альфа подлетает к белому айфону, беря его в руки и осматривая. Целый, просто разрядился. Вот только, где хозяин его?       Подняв голову, Чонгук сразу пожалел, что сделал это, ибо открывшаяся его взору картина привела его в ледяной ужас: впереди него вся трава была залита кровью, размывающейся по травинкам дождём.       — Тэхён! — зовёт омегу Чонгук, содрогаясь от мысли, что с Тэхёном случилось что-то страшное. Хищников в этих местах не так уж и много водится и напороться на них ученик не мог; ну не может же быть, чтобы ему так сегодня не везло!       — Сонсэнним! — осипшим от долгого молчания голосом кричит изо всех сил Тэхён, стоило только родному голосу донестись до ушей. Омега не сразу верит, что его кто-то зовёт по имени, списывая всё на свою разыгравшуюся фантазию, но, когда у самого подножия ямы появляется очертание человека, он, ни минуты не колеблясь, узнавая своего альфу, вновь, прокашлявшись и чувствуя, как по лицу побежали слёзы, а на душе весна наступила, отзывается на своё имя: — Учитель Чон, это я — Тэхён! Вы слышите меня?       — Да-да, я прекрасно слышу тебя! — отвечает ему Чонгук, радуясь, что смог найти омегу, улыбаясь широко от нахлынувшего чувства облегчения, будто стокилограммовый груз с плеч сняли, стоило только услышать голос омежки. — Подожди немного, ладно? Я тебя вытащу оттуда.       — Сонсэнним, — всхлипывает надрывно Тэхён, поднимаясь на ноги, опираясь о стену и шипя от мимолётной боли в ноге. — У меня вывих правой ноги. Я подвернул её, когда падал. Как Вы вытащите меня, если я Вам помочь никак не смогу?       — Твой оптимизм был бы мне сейчас очень полезен. Не волнуйся, одного тебя я не оставлю.       И он сдерживает своё слово. Альпинистская верёвка помогает как нельзя кстати, с помощью которой Чонгук в последствии и достаёт из ямы Тэхёна. Привязав один конец к дереву, а другой спустив омеге, приказав обвязать себе талию, Чонгук, сплюнув на руки и растерев, усевшись как можно удобнее и одним коленом уперевшись в траву, велел омеге стараться опираться ногами об землю, когда он будет тянуть его наверх. Привязал альфа верёвку хорошо — не должна порваться, пока он будет вытаскивать Тэхёна, да и омега совсем, кажется, ничего не весил, заставив Гука мысленно поставить себе галочку, чтобы посоветовать ему потом больше кушать. Не с первой попытки, так как руки жгло от трения, а ноги скользили по мокрой траве, но Чону удаётся вытащить Тэхёна, схватив его за подмышки, когда тот показывается на поверхности, как большого плюшевого мишку, потянув резко на себя, но, не рассчитав силы, заваливается на спину, а омега оказывается на нём, вцепившись в его куртку намертво, не желая похоже отпускать после.       Чонгук даёт себе пять в голове, выдыхая и прикрывая глаза, дыша часто, перемещая руки на талию Тэхёна, что… что вдруг разревелся громко, взахлёб, как ребёнок, уткнувшись холодным носом ему куда-то в шею, тем самым вызывая у Чонгука настоящую палитру чувств, вгоняющих его в ступор.       — Эй, ну перестань, всё обошлось же. Не нужно плакать, всё закончилось, — гладя содрогающегося в рыданиях омежку по спине и волосам, говорил Чонгук, в надежде утешить Тэхёна и остановить поток слёз. — Всё хорошо. Не плачь… Тш-ш, Тэхён-а, тихо, всё хорошо… — Чонгук зарывается носом в пахнущую сладостями светлую макушку Тэхёна, прижимая того к себе, забываясь совершенно, даже не думая о том, что это может быть неправильно, что он ученик, а он его учитель; сейчас важно другое. Сейчас важно, что Тэхён жив и почти невредим, что он здоров и он в его, чонгуковых, руках будет в полной безопасности. Сейчас важен лишь Тэхён, и Чонгук не смеет себя одёргивать от мысли, что от мальчишки пахнет словно домом, детством и теплом. Поразительным теплом, заставляя все солнца мира меркнуть перед ним, накрывая альфу, как пуховым одеялом, заворачивая и кутая. Это чувство какое-то новое для Чонгука, ранее неизведанное и неоткрытое, но зовущее и требующее подчинения. Чонгук соврёт, если скажет, что ему не нравится его испытывать и повиноваться ему, но всё-таки… отчего же так сердце забилось неистово, когда Тэхён оказался в его руках, — альфа не знает. Не понимает. И не хочет понимать. По крайней мере, только не сейчас, не в эту минуту, не в эту секунду…       Древняя китайская пословица гласит: «Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на Время, Место и Обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвётся».       И это очень верно… ⚜️       — А потом я разжал капкан, и лисёнок был спасён. Он сразу же убежал, а я решил избавиться от капкана, но, как Вы поняли, у меня это не получилось, — рассказывал Тэхён о всех своих приключениях Чонгуку, завёрнутый им же, как в кокон, в плед, что, наконец, согрел омегу, пробывшего в сырой яме больше пяти часов. Казалось тогда, что ноги вообще отказали, так как любое движение предоставляло дискомфорт, и Тэхён, изредка только выпрямляя спину, сидел в одной и той же позе, совершенно не двигаясь. Находясь в этой вонючей яме, Тэхён чего только себе не навыдумывал страшного, что наверняка пришло бы к нему, если бы не Чонгук, нашедший его первым.       Когда альфа вытащил его, Тэхён был неимоверно счастлив. Ему будто вторую жизнь даровали, которую теперь он точно не профукает. Не выдержав, Тэхён, вцепившись в Чонгука, дал волю слезам, надеясь, что вместе с ними уйдут все обиды и горечь, все воображаемые картинки одиночества и холода, которого он здесь натерпелся на сто лет вперёд. То, что Чонгук смог найти его — настоящее чудо, ибо дело это было непростое, словно найти иголку в стоге сена. От осознания, что Чонгук не побоялся пойти за ним в такую мерзкую погоду, грозясь заболеть, прошёл столько километров, убив время в никуда, но всё же поступив как настоящий мужчина и учитель, не сдался, ставя жизнь ученика выше своей, плюя на усталость, нашёл его и спас от не самой приятной участи, Тэхёну ещё больше плакать хотелось и бесконечно благодарить своего принца, чем он и занимался последние полчаса, прыгая на месте от холода на одной ноге, пока Чонгук устанавливал им палатку возле раскидистой ёлки, чтобы дождь не так сильно их беспокоил ночью.       Когда палатка была установлена и полностью пригодна для проведения ночи, Чонгук сделал всё, чтобы согреть омегу и успокоить. Осмотрел ногу, сказав, что ничего серьёзного нет и уже завтра он сможет спокойно передвигаться, обработал ранки на руках, смотря строго на Кима, если тот вдруг хныкать начинал о всколыхнувшейся боли; сам виноват, что «пообижаться» вздумал не вовремя. Закутал в плед, подоткнув под ноги, чтобы ещё теплее было, напоил горячим чаем из термоса и накормил сэндвичами, которые Тэхён уминал за троих, стараясь не смотреть на альфу в это время вообще, поскольку этот его тёмный и проницательный взгляд не предвещал ничего хорошего для него. И правда, стоило Тэхёну завершить с кушаньем, как дамбу сорвало на раз-два: Чонгук напустился на него с упреками и ругательствами, как отец на нашкодившего ребёнка, говоря всё железным тоном, не щадя бедного омежку, что прижух сразу и виновато опустил голову. Да, Тэхён в курсе, что сглупил, убежав в лес. Но Джин тоже виновен, почему все шишки только Киму?!       — Я обещаю, что больше такого не повторится, — осмелившись, поднял, наконец, глаза на Чонгука Тэхён, дуя губы и тяжко вздыхая. — Простите. Я заставил всех всполошиться и разволноваться; рискнуть своим здоровьем и пойти искать меня в незнакомый лес. Простите, мне очень стыдно.       — Я знаю, — сел по-турецки напротив Тэхёна Чонгук, заглядывая ему в глаза, стремясь увидеть там, кажется, душу. — Знаю, что тебе стыдно и очень жаль. Ладно, — смягчился в голосе Чонгук, видя, как согнулся от обиды омежка. — Случилось и случилось, проехали. В этой истории есть и доля нашей с педагогами вины. Однако впредь будь сдержаннее, если тебя кто-то обижает, понял? — Тэхён интенсивно кивает, натягивая плед до самого носа, скрывая тем самым розовеющие щёки. — Кстати, что тебе такого сказал твой друг, что ты так отреагировал?       — Э-эм… не думаю, что хочу сейчас об этом говорить, — бубнит себе под нос Тэхён, отводя взгляд, но Чонгук всё равно слышит.       — Хорошо, не хочешь говорить — не говори, твоё дело. Но легче тебе не станет, пока не поделишься. Сам же знаешь, что держать обиды в себе не всегда правильно, лучше будет, если ты пойдёшь и поговоришь об этом с кем-то. Так горечи в груди станет меньше.       — Вы просто не знаете, о чём говорите, — выпаливает скороговоркой Тэхён.       — О, вот как раз-то я знаю, спасатель лисичек, — беззлобно посмеивается Чонгук, ловя на себе убийственный взгляд Тэхёна. — Всё детство так делал. Ничего в себе не держал, рассказывал дедуле, а он потом сидел с очень важным лицом, вот таким, — Чонгук выпячивает нижнюю губу вперёд, сводя брови к переносице и делая грудь колесом, ставя руки по бокам, чем незамедлительно вызывает смех у омеги и огоньки в глазах, которых, в общем-то, и добивался Чонгук. Уж очень ему это «явление» полюбилось. — А потом учил, показывал мне, что да как. Помогало всегда. Почему не может помочь и тебе?       — Не знаю, наверное, потому что у меня сложнее, — задумывается Тэхён, но быстро переключается на другую мысль, лампочкой загоревшейся в его голове. — Извините, сонсэнним, а почему дедуле? Почему не папе, к примеру?       — К сожалению, моему отцу не было времени до меня и моих проблем, так как он с мамой были в разъездах по миру, — вздыхает Чонгук, вспоминая сразу моменты, когда родители вновь уезжали на свои раскопки, оставляя его одного у деда, обещая вернуться к Рождеству, но так и не появляясь.       — Что значит «по миру»? — любопытство у Тэхёна от природы. С ним уже ничего не поделаешь.       — Мои родители археологи, — вызывая удивлённое «О!» из уст омеги, говорит Чонгук, сцепляя руки в замок. — Я с ними почти не виделся в детстве, так как их больше заботила работа, чем я. У них прям азарт и фетиш был какой-то на все эти ковыряния в земле. Я же жил у деда и, знаешь, я рад, что всё так сложилось. Сейчас я уже спокойно отношусь к тому, что годами могу не видеть отца с мамой, но главное — они счастливы, значит, и я тоже. Верно же? — Чонгук дарит одну из своих самых ослепительных и милых улыбок Тэхёну, отчего у Кима сразу сердце в животе где-то булькать начинает, а мысли путаются клубком. — Та-ак, — тянет гласные и хлопает в ладоши альфа. — А почему это мы обо мне резко заговорили?       — Так Вы сами начали, — улыбается прямоугольно Тэхён, светясь сейчас, как гирлянда в Новый год, наверное. — К тому же, чем ещё нам здесь заняться, когда идёт дождь и идти куда-то смысла нет?       — Ну раз уж мы так «разоткровенничались», — усмехнулся Чонгук, — может, и ты расскажешь о себе что-нибудь? А то это нечестно как-то будет, знать о ком-то больше положенного.       — Даже если он мой учитель? — задаёт вопрос быстрей, чем успевает подумать, Тэхён, чувствуя, как вновь уши гореть начинают.       — Особенно, если он твой учитель, — после долгих секунд подмечает Чонгук, отмахиваясь от мысли, что он позволяет себе лишнего, рассматривая мальчишку слишком пристально и разговаривая с ним на подобные темы. Даже с Чимином он своих родителей не обсуждает, что же тут случилось с ним? Разве это не первый раз, когда ему захотелось абстрагироваться, притворившись обычным парнем, а не учителем с кучей обязанностей и правил, заводящим тему на любой вкус и цвет? Почему казалось, что омега поймёт, подхватит и уж точно не пойдёт кому-то рассказывать услышанное?..       То, что Тэхён хороший и добрый мальчишка — это и так понятно с первых минут общения с ним. Он начитанный и грамотный; он смелый и храбрый, потому что не каждый разбежится спасать лисицу из капкана, рискуя быть покалеченным этим зверем; он может очень долго возмущаться и потом мило дуться, когда его начинают отчитывать; от него теплом домашним веет, пахнущим солнцем, полевыми ягодами и родным чем-то; чем-то, что когда-то у Чонгука безжалостно отобрали, не обращая внимания на просьбы оставить и не отбирать, плюя на его кровавые слёзы. Это родное было каким-то кротким, ласковым, с кучей галактик и созвездий, с кучей ватных облаков на чистом небе летом, до которых руку протяни — и почувствуешь всю их мягкость и податливость. Это несколько пугало его своей неясностью, ибо раньше он в себе такого не замечал. С Тэхёном не хотелось быть напыщенным учителем — с ним хотелось просто быть, как все, болтая о чём угодно, не чувствуя при этом какого-либо дискомфорта и разницы в возрасте.       — Рассказать… о себе? — Тэхён нахмурился, выискивая в своей памяти что-нибудь светлое и яркое из той жизни, в которой когда-то он жил вместе с папой. — Мой папа Бэнён простой кондитер, а отец автомеханик, копающийся в этих железяках, по его словам, с младенчества, — омега улыбнулся уголками губ, теребя край пледа. — Папа очень многому научил меня, и сейчас только благодаря ему я умею готовить и выполнять другие омежьи обязанности по дому. Он у меня очень добрый и улыбчивый, полная противоположность отцу, Хеншику: заставить его улыбаться очень непросто и с первых минут знакомства с ним, кажется, что он плохой человек, но это, конечно же, не так, — было. Так было, пока Бэнён не ушёл из этого мира, оставив альфу одного воспитывать сына-омегу. — Больше мне нечего рассказывать. Дальше, уверен, будет неинтересно.       — Кондитер — это здорово, — хмыкает Чонгук, — всегда можно булочки поесть с пирожными, — добавляет он, расплываясь в улыбке и вызывая ответную у Тэхёна. — А я вот тоже умею готовить. Не так, конечно, как ты, наверняка, но в студенческие годы меня неплохо хвалили за мои навыки. Даже за горелки.       — Я уверен, что у Вас всё очень даже хорошо получается, — рассмеявшись, подбодрил его Тэхён, получая в ответ кивок и поклон.       — Я знаю, — тоном, не терпящим возражений, с гордо поднятой головой, поиграв бровями, выдал Чонгук, изображая из себя великого шеф-повара, отчего Тэхён не сдерживается и смеётся ещё больше.       Разговаривают они ещё сравнительно недолго, а после, когда дождь стихает, Чонгук выходит на улицу проверить палатку, крепко ли стоит. Тэхён же укладывается спать, завернувшись в плед с головой, улыбаясь как-то по-дурацки, абсолютно счастливо и ярко, стараясь не запищать, как маленькая девочка, и не захлопать в ладошки. Так сладко на душе сейчас, что аж приторно, но Тэхён не смеет жаловаться: эта сладость долгожданная и трепетная, тягучая, как карамель, и невероятно вкусная. Омега чувствовал себя самым счастливым сейчас, не только потому, что альфа рядом и доверил ему сегодня частичку себя, а также из-за их мимолётного диалога. Это было даже более странно, чем удивительно: Чонгук разговаривал с ним, как со своим сверстником, откинув занудство учителя, которое он демонстрирует в школе, шутя и смеясь так, словно они уже знают друг друга сто лет. Будто вновь встретились через несколько веков…       Раньше Тэхён думал, что разговаривать с предметом своего обожания ему будет трудно, непривычно и вообще смущающе: всё-таки Чонгук взрослый мужчина, а он подросток, ребёнок в его глазах. Будет много напряжения летать между ними и придётся тщательнее подбирать слова, чтобы не показаться сонсэнниму невоспитанным невеждой. Чонгук же превзошёл все его ожидания: с ним просто и легко, с ним уютно и ни капельки не страшно, с ним замечательно и до звёздочек в глазах прекрасно. Альфа обладал удивительной способностью располагать людей к себе, заставляя не чувствовать их неловко во время общения с ним, и Тэхён был поистине благодарен этой его черте «начинать первым», потому что сам бы он точно не осмелился, даже из-под палки.       Засыпая с умиротворённой улыбкой на губах, Тэхён даже не слышит, как Чонгук возвращается обратно в палатку, тихо укладывается рядом, накрываясь своим пледом.       Сегодняшний день можно смело отправлять в список одних из самых выматывающих дней жизни Чон Чонгука. Сначала Чимин донимал с утра пораньше своими «речами о Тэхёне», потом этот самый Тэхён потерялся, взбаламутив всех в лагере, не хило так потрепав нервишки, дальше этот дремучий лес и дождь для полного счастья. Вишенкой на торте оказался омега, угодивший в яму и подвернувший ногу. Хотя скорее, его нужно считать призом, который пират, после долгого и тернистого плавания, наконец, нашёл. В каком-то смысле, Чонгук сейчас и ощущал себя этим одноглазым разбойником, нашедшим своё сокровище, к которому он так долго шёл.       Поначалу его это злило: хотелось рвать и метать, сбивать кулаки в кровь к херам. Хотелось найти Тэхёна и навешать ему таких знатных люлей, чтобы в следующий раз думал, когда в лес решит пойти гулять. Мечтая найти Кима первым, чтобы никто не увидел, скажем так мягко, как он будет его убивать, Чонгук, движимый этой мыслью, упрямо шёл вперёд, не унывая и не сдаваясь, гонимый своим желанием. Тем не менее, когда омежка угодил ему в руки, он не смог что-либо сделать, ибо радость от своей находки захлестнула его, с головой потопив в своём море, отодвинув на второй план все хотения, но любезно предоставляя свои: обнять, защитить, беречь, не отпуская от себя ни на шаг больше.       Когда Чонгук впервые услышал от Мингю имя пропавшего, у него душа засохла в этот миг, превратившись в бескрайнюю пустыню. Чувство потери чего-то чрезвычайно важного не отпускало его из своих тисков, вынуждая егозить на одном месте от нетерпения, пойти и приволочь обратно, за шиворот, это что-то, что могло остановить это противное скрежетание, как скрип старых несмазанных качелей, в груди, отчего нестерпимо хотелось расцарапать в кровь, добраться до этого чего-то и выкинуть, вздохнув полной грудью. От нетерпения, которое альфа раньше в себе сдерживал, Чонгук чуть не свихнулся, дожидаясь других учителей, рвясь, как собака цепная, на поиски Тэхёна. Всю дорогу он не придавал этим непонятным мутным чувствам важности, но, когда до ушей донеслось слабое «сонсэнним», у него сердце в пятки ушло, а глаза защипало. Ибо было в этой «находке», которую он так жаждал всем сердцем и разумом, увидеть и заключить в свои объятия, что-то такое, что Чонгук никогда раньше не видел, не встречал, не знал и не читал об этом в учебниках. Это были какие-то неозвученные, смазанные ощущения, но меж тем, они манили к себе, завлекали и дурманили голову, как русалки в мифах своих жертв.       И кто он такой, чтобы им сопротивляться? Чонгук даёт себя на растерзание им, чем они и пользуются, крепко сжав его в своих, отчего-то горячих руках, добровольно ступая в эти зыбучие пески.       Что это? Как это называется? Почему у него нет ни названия, ни имени? Почему Чонгук сейчас находится в полном смятении и непонимании? Почему так не хочется уходить от этих эмоций, а вновь ощущать их на себе? Колдовство ли это или же что-то другое, Чонгук не знает и не понимает.       И, наверное, пока не хочет понимать.       Повернув голову к сладко спящему, словно младенцу, омеге, Чонгук, перевернувшись на бок и уложив голову на согнутый локоть, уставился на Тэхёна, позволяя себе бесстыдно рассматривать своего спящего ученика. Неужели это он имеет такое сильное влияние на мозги Чонгука?       Что там Чимин говорил? Присмотреться? Или не так? Или Гук уже забыл? Или нет…       Плевать.       Чонгук не думает ни о чём (в голове пусто совершенно), когда поднимает руку и кладёт её на щёку Тэхёна, что трепетал длинными ресничками во сне. Надо бы одёрнуть себя, наорать и дать по рукам, но что-то внутри мешает альфе это сделать, и он, как зачарованный, смотрит на красивое лицо омеги, всматриваясь в каждую его чёрточку, частичку, родинку. Он медленно очерчивает скулы, кончиками пальцев эфемерно проходится по носу с милой родинкой на самом кончике, откидывает светлые мягкие пряди со лба, открывая вид на аккуратные тёмные брови. У Чонгука же в это время мотыльки в животе не иначе как галоп начали танцевали, ибо кожа омеги на ощупь мягкая и нежная, а он сам испытывал настоящий восторг от этих простых, казалось бы, касаний. Даже с Чимином он не испытывал ничего подобного в первый раз и это… ещё больше пугает, умоляет отпрянуть и остановиться. А кто такой Чимин?..       Чонгук, не ведая, что уже творит, так как в голове один сплошной туман кружит, и не отдавая себе отчёта в том, что Тэхён может в любую минуту проснуться и напугаться от такого безумного горящего взгляда на себе, порывисто подаётся вперёд, захватывая хрупкое омежье тело в свои медвежьи объятия, умещая одну руку на его талии, а другой же поглаживая волосы, уткнувшись, довольно прикрыв глаза, в макушку Тэхёна. Мальчишка даже не просыпается, бурчит что-то быстро, причмокивая губами умилительно, и опять в сон глубокий проваливается, удобнее умещая голову на груди Чона и закидывая на него одну ногу.       Губительно. Слишком губительно. Губительно от всего: от запаха Тэхёна, от тела Тэхёна, от красоты и нежности его губительно. Чонгук урчит что-то нечленораздельное Тэхёну в волосы, целуя после и вдыхает в себя аромат спелых ягод клубники, таких сочных и красных, теряя связь с миром на несколько долгих томительных минут.       Нашёл. Альфа нашёл свою омегу, наконец, обретя покой. Будто спутник нашёл свою планету, будто звёзды нашли своё небо, будто вода нашла своё море, так и Чонгук. Вокруг, кажется, никого не существует, лишь они одни, спрятанные от дождей и морозов. Опутанные красными нитями, что в красивые узлы переплетают их судьбы. Чонгука ведёт; ведёт хлеще всякого наркомана, накачанного героином, пьянея с каждой секундой, от чувства, что светящейся золотой стрелой скользило по его венам, будоража кровь и завязывая тугой узел внизу живота.       «Моё!» — вопил разум оглушительно и беспрестанно. — «Моё-моё! Никому не позволю отобрать!»       Хотелось разбудить Тэхёна, накинуться на него с поцелуями и радостными воплями, хотелось пойти и рассказать всем, что он нашёл своего омегу, небом ему присланного, идеально дополняющего его. Похвастаться, растрезвонить, разболтать: всё! В первую очередь, конечно же отцу и матери, потом деду, дальше Намджуну и его мужу Юнги, Чимину и…       Чимин? Чи-мин. Чимин. Что-то знакомое?..       — Чимин! — Чонгук будто просыпается от дурного сна, вскакивая на месте, оставляя мяукнувшего Тэхёна одного и задышав часто. Становится душно, жарко и холодно одновременно. Голова теперь не пестрит чем-то непонятным и чужеродным, громко лишь крича Гуку, имя его настоящего омеги. По позвоночнику холодок проходится, когда он медленно, как в фильме ужасов, поворачивается к Тэхёну, морщась сразу и отползая от него в противоположный угол палатки, как от прокажённого, пытаясь выровнять дыхание и успокоиться.       — Блять, — стонет болезненно Чонгук, сокрушительно сгибаясь пополам и запуская пальцы в волосы, сдерживаясь, чтобы не вырвать их и не разораться в голос, обматерив суку-судьбу, что так лихо пошутила над ним, забавляясь, наверное, сейчас, попивая шампанское и хихикая довольно над страданиями Чонгука.       Учитель и его ученик. Взрослый мужчина и подросток. Альфа и омега. Его истинный омега. Истинный… Истинный, блять!..       Древняя китайская пословица гласит: «Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на Время, Место и Обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвётся.»       И это очень верно… Однако все ли дороги ведут «к тебе»?