1648 грамм неба

      Проснулся Тэхён лишь от того, что первые, самые проворные лучики солнца скользнули внутрь приоткрытой палатки, потом по пледу, и нежно коснулись его лица, заставив открыть глаза и сладко потянуться, как это делают кошки, когда хотят поточить о что-нибудь свои коготки. Поиграв с серебристыми прядями ещё чуть-чуть, лучик, наверное, устав, стремительно выпрыгнул из палатки, оставив омегу одного вслушиваться в зарождающуюся суету этого дня.       Повалявшись ещё минут десять с глупой улыбкой в пол-лица и заобнимав свой плед и тот, которым укрывался Чонгук, пользуясь тем, что его нет и он ничего не видит, всё ещё хранившим его непревзойдённый запах белого шоколада, и попищав в него тихонько от воспоминаний сна, что кружил ему голову всю ночь, Тэхён, наконец, вылез из палатки, разминая затёкшую шею и взъерошивая волосы на затылке. Нога почти не болела, а настроение было лучше некуда; будто и не было того страшного дня, который Тэхёну пришлось пережить. Забота и дружелюбие, открытость и улыбчивость Чонгука смогли вновь победить всё серое и мерзкое, что навалилось вчера на омегу. Он смог справиться абсолютно со всем, никого не страшась, мужественно вызволив Тэхёна из их плена.       Поймав в ладошки вновь прибежавший к палатке лучик, Тэхён улыбнулся ещё шире, вспоминая свой сказочный сон, приснившийся ему и греющий замёрзшего омегу в своих уютных объятиях. И он тоже был там. До жути красивый, одетый в песочного цвета, обтягивающие крепкие бёдра, брюки и белую рубашку навыпуск, с взъерошенными чёрными кудрями, которые постоянно лезли ему в глаза от небольшого ветерка, гуляющего по пляжу, обрамлённого невысокими живописными скалами, где вместо песка под ногами было всё усеяно разноцветными стеклянными камушками, отшлифованными морскими волнами и переливающимися на солнце всеми цветами радуги. Обнимая омегу за плечи, прижимая его к себе как можно ближе, они шли по этому райскому месту босиком, слушая крики чаек, пения волн, омывающих берега пляжа, и наслаждались обществом друг друга, столь долгожданным и трепетным.       Они всё шли и шли вперёд, не уставая совершенно и любуясь красками жгуче-красных и персиковых цветов, что опустились на этот мир, готовясь к тёплой ночи, а потом случилось то, отчего у Тэхёна, только при одном воспоминании, щёки розовели, а сердце подскакивало вверх, доставая чуть ли не до глотки: Чонгук поцеловал его. Повернул к себе, уместив одну руку на щеке Тэхёна, любовно оглаживая её большим пальцем, провел после по линии подбородка, а другой обвив его талию, прижал крепко к своему телу, целуя так головокружительно хорошо, что омега не сдержался, застонал в поцелуй, чувствуя губами нахальную улыбку альфы, обвивая руками его шею и прильнув к любимому ближе. Это всё казалось таким реальным, таким обыденным, будто происходит каждый день. Однако открыв глаза и столкнувшись с реальностью, Тэхён, пребывая ещё на распутье между сном и новым днём, чувствует себя сейчас так, будто Чонгук в эту секунду и впрямь выпрыгнет откуда-нибудь и поцелует так же потрясающе, как и в мире грёз.       Кстати говоря, а где Чонгук? Поблизости его нигде нет, тогда где он? Не мог же он уйти без Тэхёна? И не ушёл.       Тэхён поворачивается резко, когда слышит звук приближающихся шагов за своей спиной, затаив дыхание, словно хищник, готовящийся выпрыгнуть из своего укрытия на долго выслеживаемую жертву. Чонгук появляется не сразу и, бухтя себе что-то недовольно под нос и отряхивая гневно от чего-то правую руку, не замечает проснувшегося Тэхёна, смотрящего сейчас только на него, как на восьмое чудо света, чуть ли не спотыкается на ровном месте, когда поднимает голову и видит омегу в нескольких шагах перед собой. Его чёрные волосы слегка кучерявились на лбу, и он, стряхнув их кивком головы, наконец, заметил улыбку до ушей у Тэхёна, причиной которой явно был он — Чонгук. И это совсем не радостное открытие. Поморщившись, он двинулся дальше, говоря отнюдь не доброжелательным тоном:       — Проснулся? Как нога? Не болит? — Тэхён не понимает, переставая улыбаться, из-за чего уже успел разозлиться Чонгук, ведь день только начался. Почему он спрашивает самочувствие Тэхёна таким тоном, будто желает, чтобы у омеги нога отвалилась вообще?       Взяв себя в руки и прочистив горло, Тэхён выдаёт сипло:       — Всё нормально, спасибо. Нога почти не болит, так что можно спокойно идти обратно в лагерь.       — Вот и отлично, — кивает Чонгук, широкими шагами двигаясь на пристывшего к траве Тэхёна, а когда оказывается рядом, у омеги дух перехватывает и он непроизвольно отшагивает назад. Аромат. Природный аромат Чонгука. Почему он горький, терпкий, имбирём обдаёт? Если Тэхёну память вчера не отшибло, пока он падал в яму, то вроде у Чона запах белого шоколада, такого сладкого и вкусного, напоминающий сгущённое молоко. Чонгук явно был чем-то недоволен, и это что-то можно было увидеть на его хмуром, словно туча, лице. От него всего веяло зимним холодом, а смородиновый цвет глаз превратился в густой чёрный, как глаза оникса у египетских богов. Будто и не было вчера того тёплого и милого Чонгука, что отогрел его и спас. Это не тот Чонгук, которого привык видеть Тэхён. Этот Чонгук — другой, совершенно непонятный, от которого только и хочется сбежать и спрятаться.       — В чём дело? — спрашивает Тэхён, во все глаза смотря на Чона, возвышающегося над ним, как скала неприступная и непреодолимая, и сразу же прикусывает себе язык, ибо понимает, что всё-таки сказал это вслух. Тёмные брови альфы вскидываются вверх, а рот искажается в кривой улыбке, от которой неприятные мурашки бегут по позвоночнику омеги. — Что случилось? Что Вас так разозлило?       — Почему ты так решил? — незамедлительно задаёт вопрос Чонгук, заставая Тэхёна врасплох. Он вдруг теряется, не зная, что ответить, и Чонгук, так ничего и не дождавшись от открывающего и закрывающего беззвучно рот Тэхёна, дёрнув плечами, обходит его стороной, направляясь к палатке, намереваясь убрать её в рюкзак и двинуться в путь. — Собирайся. Мы уходим отсюда. Нас и так уже потеряли. Не будем заставлять их ещё ждать.       — А мы… мы разве не позавтракаем перед тем, как отправиться в лагерь? — интересуется Тэхён осторожно, но давится своим вопросом, когда в его сторону прилетает такой свирепый и сверкающий недобро взгляд альфы, что скоро, кажется, зарычит, тут же забывая о еде, семеня к палатке, чтобы помочь собрать вещи. Пожалуй, он сыт. Спасибо.       Всю дорогу до лагеря они проходят в гробовой тишине. Не разговаривают, не перебрасываются редкими фразами, не улыбаются — вообще ничего. Даже птицы с насекомыми и то замолкли, погружая альфу и омегу каждого в свои глубокие мысли, не смея нагружать их головы какими-то ещё посторонними звуками.       Тэхён тщетно пытался отыскать в своей памяти, что он не так вчера сделал или сказал, чтобы сегодня лицезреть такого холодного Чонгука? Может, он его обидел как-то? Позволил себе лишнего? А разве что-то было лишнее? Вчера, сразу после того, как они поговорили, Чонгук вышел из палатки, а Тэхён завалился спать, так и не дождавшись Чона. Неужто он во сне что-то говорил, что и послужило поводом для плохого настроения Чонгука? Однако, если верить Джину, то ночью он не лунатит и не разговаривает — спит как младенец, даже не ворочаясь во сне. Тэхён уже все версии перебрал у себя в голове, отчего она успела разболеться от непрерывного потока мыслей. Спросить он не решался, иначе точно здесь жить останется, поэтому, держа свой язык за зубами, он бежал за альфой, что шёл семимильными шагами вперёд, расталкивая безжалостно ветки руками, если те встречались на пути.       Чонгук же не знал, куда себя деть от гнева, что обжигающим пламенем гулял по его венам, будоража кровь и выворачивая сухожилия, вынуждая переть, как танк, напролом вперёд, не щадя пострадавшую ногу Кима. Он всю ночь не сомкнул глаз, просидев в дальнем краю палатки, как сумасшедший в психбольнице, дрожа, как осиновый лист, но не смея больше приближаться к омеге, что завлекала своим запахом этих, не любимых уже, а ненавистных ягод клубники. Сущность волка внутри него так и рвалась пометить свою половинку, сделав своей навечно, но Чонгук не был бы Чонгуком, если бы не смог его укротить, не дав тому желаемое. Потому что желаемое не здесь, не рядом, а далеко, в домике, возможно, спит, обняв подушку, на которой спал альфа, с растрёпанными пшеничными волосами и яркими чайными глазами…       Чонгук отчасти понимал, что ведёт себя сейчас, как обиженный на весь свет школьник, которому сказали, что подарки под ёлку кладут родители, а не добрый бородатый дедушка в красной шапке, а дождь идёт не потому, что облака плачут, а потому что в тучах, состоящих из воды, капли становятся крупными и тяжёлыми. Но и объяснять как-то своё поведение он не собирался. Вот ещё! Он Тэхёну никто, чтобы оправдываться. Тот, получив грубый тон в свою сторону, заметно сник. Нежный омега…       В голове у Чонгука творилось непонятное нечто, напоминающее липкую кашу, давило на виски и заставляло злиться ещё больше. Хотелось развернуться и… и что? Что бы ты сделал, Чон Чонгук? Накричал на мальчишку? Упрекнул его во всех бедах? Выместил на нём всё своё негодование? Что?!       Альфа ненавидел в себе всю эту необратимую беспомощность ситуации и понятия не имел, как всё разрулить так, чтобы не сломать омегу, что, кажется, уже в курсе, что они истинные. Тогда почему смолчал? Почему не рассказал? Тупой вопрос, Чон Чонгук! Окажись на его месте, ты бы смог подойти и сказать взрослому альфе, своему учителю, сука, что-то типа: «Хэй, привет. Я твой истинный». Ну не бред ли?.. Да и к тому же, зная прекрасно, что у твоего альфы уже есть омега.       Дерьмо! В какое же дерьмо вляпался Чонгук! Жил себе, никого не трогал, о семье мечтал, да как поднакопить денег, чтобы свозить давно просящего Чимина в Монако. И ничего не надо было! Ни повышения к зарплате, если он поедет в эту чёртову экспедицию на остров, ни эмоций, что он получил здесь, ни… Тэхёна. На последнем пункте хотелось заорать в голос и надавать по морде тем, кто решил подкинуть такое счастье Чону. Точнее, лишнюю головную боль и убитые нервные клетки.       Ну не нужен он ему! Не нужен, чёрт подери! Тэхён милый, забавный, добрый, красивый… но это всё меркнет перед Чимином, которого Чонгук выбрал изначально. Этого мало, чтобы признать в мальчишке своего. Одного симпатичного личика мало, чтобы полюбить человека и не желать отпускать его. Чонгук любит лишь Чимина. Тэхён во всю ту картину, что так упорно строил Чонгук вместе с Чимином, совершенно не вписывается и только уродует её.        Альфа до сих пор не может поверить, что это всё происходит с ним и верить от слова «совсем» не хочет. Вот зачем так паршиво с ними обошлась судьба? Зачем Чонгуку Тэхён, когда у него уже есть Чимин? Видно, правду говорят: «У судьбы своё изощрённое чувство юмора». Сейчас Чонгук готов согласиться с этим выражением как никто другой.       Альфа не знает, что ему делать дальше. Даже в мыслях нет предположений. Он словно на распутье сейчас, и куда идти дальше совершенно не представляет. Чон очень надеется, что по возвращении в лагерь вместе с Чимином, который, кстати, тоже оказался прав в своих догадках насчёт заинтересованности Тэхёна альфой, они смогут решить, как им быть дальше и что делать с новой образовавшейся проблемой.

⚜️

      — Чонгукк-и, — альфа не сразу реагирует на своё имя, выползая из-под вороха одеял и садясь в позу лотоса на импровизированной постели, взъерошивая волосы на раскалывающейся голове. Он не сразу понимает, что в комнате уже не один, а с Чимином, что сел рядом, положив голову ему на плечо и переплёл их пальцы. На сердце тепло и спокойно мгновенно становится, стоит только вдохнуть в себя аромат черешни, соединяющийся с белым шоколадом, что создаёт неповторимую, такую любимую Чонгуком палитру, всегда успокаивающую и мягко обволакивающую его.       Но, наверное, не в этот раз…       — Чонгукк-и, что случилось? — спрашивает Чимин обеспокоенный поведением альфы, что пришёл в лагерь сам не свой: не разговаривая ни с кем и, никого не слушая, прошмыгнул бегом в домик, словно спрятаться от кого-то желал, даже не поел толком, сразу умылся ледяной водой, отказавшись от только что согретой, и завалился спать, накрывшись одеялом с головой. Говорить что-либо он не желал, видимо, поэтому оставив его одного, Чимин пошёл помогать учителям готовить обед, но, даже по прошествии шести часов, Чонгук не вышел из домика, игнорируя, кажется, всех, и даже Сохи, что так и рвалась в их комнату, чтобы высказать слова благодарности, что он, рискуя собственным здоровьем и жизнью, нашёл и спас ребёнка, вернувшись в лагерь целыми и невредимыми. Но если только снаружи…       Альфа продолжал лежать камнем на постели, всё больше и больше пугая Чимина своим молчанием и ничегонеделанием. Что случилось? Что произошло в лесу? Что случилось с Чоном такого, отчего он лежит сейчас одинокой скалой, которая, кажется, скоро завоет от отчаянного состояния.       — Ты ничего не ел после того, как пришёл. Мы там такой обед забабахали в честь отъезда, что пальчики оближешь. Я даже твои любимые грибы шиитаке положил туда, чтобы запах был ещё более привлекающим, а ты есть не хочешь, почему? Сидишь здесь полдня уже, как бука, на улицу не выходишь, а я волнуюсь вообще-то. Что случилось, Гукк-и?       — Ничего, — отзывается несвойственно ему тихо Чонгук. — Или случилось, — добавляет он после минутного молчания.       — Так расскажи мне. Мы вместе решим, как справиться, — целуя альфу в щёку, говорит Чимин, тем самым заставляя Чонгука повернуться к нему лицом. Чонгук тут же берёт его маленькие ладошки в свои, покрепче сжимая, чтобы не сбежал, готовясь мысленно к предстоящему, самому нелёгкому диалогу в жизни Чона. Так, как говорят подростки, «крипово» ему ещё не было. И вроде бояться нечего, ведь перед ним Чимин, который точно не отвергнет и не разозлится, потому что он же ничего себе лишнего не позволил, да?..       Чимин был прав насчёт Тэхёна. Всегда прав и стоило прислушаться к нему ещё тогда, в Сеуле, когда только рассказал о мальчишке, пролившем на себя щёлочь. Нужно было сразу послушаться Чимина и присмотреться к ученику, что так яро просился именно к нему на консультации, готовый, кажется, тогда привести тысячу и один аргумент, почему Чонгук должен взять его к себе. Но разве тогда были какие-то основания? В смысле, разве Тэхён как-то проявлял себя не так, как положено ученику к учителю? Он был ниже травы и тише воды, сидел себе рядом с Джином за одной партой и отвечал несвязанно, если спросят. Да и Чонгук бы никогда ещё и не узнал его, если бы не настойчивость и упёртость мальчишки. Вывод: Тэхён был давно в курсе, что они с Чонгуком истинные. Узнал раньше, понял, увидел — неважно! Важно другое: он не стал лезть в отношения Чонгука и Чимина, отсиживаясь в стороне, но… что сейчас-то случилось? Зачем попросился на консультации? Хотел, чтобы, наконец, и альфа узнал в нём свою омегу? Но это глупо. Глупо «просить» то, что никогда не получишь.       — Ну, — убирая волосы с его лба и пихая в плечо, просит Чимин. — Ты собираешься говорить что-то, или мы так и будем в молчанку играть?       — Это сложно, — начинает издалека Чонгук, опуская глаза в пол. — Просто это так резко навалилось на меня, что теперь я не знаю, как быть. Точнее, нам. Я не хочу никого расстраивать, обижать, делать больно, но придётся, потому как это неизбежно, и я… не знаю… со мной никогда такого не было… Я правда…       — Так, стоп! — останавливает порывисто его несвязанное бормотание себе под нос Чимин, хмуря брови и напрягаясь. — Скажи прямо: что произошло?       Чонгук молчит опять с минуту, борясь со всеми его внутренними демонами и, глотнув в себя побольше воздуха, выдаёт могильным голосом, заставляя Чимина, сидящего рядом, покрыться холодными мурашками с ног до головы:       — Я нашёл своего истинного, Чимин-и. И этот истинный — Тэхён. Ким Тэхён. Тот самый Тэхён, на которого ты показывал пальцем и просил «присмотреться».       Чимин, кажется, не слышит его сейчас. Чонгук продолжает что-то говорить, объяснять, а у омеги в горле пересохло, и глаза стали стеклянными. Что он только что услышал? Чонгук нашёл кого?.. Истинного? То есть, того самого истинного, о которых сказки пишут и дорамы снимают? Блеснув глазами, Чимин почувствовал такой приступ гнева в душе, что сам испугался. Он мог бы сейчас запросто пойти и убить этого Тэхёна, чтобы не вздумал больше свои руки распускать и смотреть на его альфу. Это что же получается? Всё это было специально? Специально, чтобы привлечь внимание Чонгука и охмурить его? Эта ранняя просьба на консультации, эта обязательная поездка на остров, и это внезапное исчезновение тоже? Господи, какой предусмотрительный этот Тэхён оказался! Всё рассчитал. Наверняка уже напредставлял себе дом у моря, альфу рядышком, детишек пятерых и собаку под боком, совершенно наплевав на то, что у Чонгука уже есть он — Чимин. И что Чимин его любит и не позволит прибрать к рукам так просто. Действительно лисица, нацепившая на себя перья и пробравшаяся в их мирный курятник. У омеги внутри бурлило всё от негодования, а желание пойти и приложить соперника ко всем горизонтальным поверхностям становилось уже больной мечтой какой-то.       — И что теперь? — пытаясь успокоить своё разгневанное сердце, Чимин остановил поток слов Чонгука, что замер с открытым ртом, уставившись на омегу, что выглядел сейчас так воинственно и обжигающе, что руку протяни — без неё останешься. — Ты теперь уйдёшь к нему? Оставишь меня и пойдёшь играть свадьбу со своим истинным? Чего ты молчишь? Отвечай давай! — бесцветным голосом кричит Чимин.       — Чимин, — Чонгук тянется к нему с лёгкой улыбкой на губах, целуя в нос. — Чимин-и, иди сюда, — он захватывает в свои объятия податливого Чимина, что сразу обвивает его талию руками, утыкаясь носом в грудь. Вдохнув запах его волос, Чонгук немного расслабляется, унимая колотящееся сердце. — Я никуда от тебя не уйду. Как вообще ты мог подумать, что я смогу тебя бросить, даже если найду истинного? Тэхён милый, но он не ты. Я не хочу играть с ним никакую «свадьбу». Он ещё ребёнок, — говорит Чонгук, чувствуя себя сейчас так легко-легко, освободившись ото всех цепей и замков, что сковывали его со вчерашней ночи, вздохнув, наконец, полной грудью, наполняя лёгкие до краёв черешней, по которой он так соскучился.       — Ты точно не оставишь меня? Не выпнешь за дверь, не изменишь? Впредь, вспоминай обо мне, когда видишь этого, чтобы знать как больно мне будет, если ты оступишься... — хнычет ему куда-то в шею Чимин, прижимаясь как можно ближе к горячему телу альфы.       — Перестань! Зачем мне это нужно, глупый, — как им тепло сейчас вместе. Дыхание, щекочущее Чонгуку грудь, запах его кожи, биение его сердца — это всё такое родное Чонгуку, это всё — принадлежит лишь одному ему, от чего он ни за что не откажется.       

⚜️

       — Ну что? Теперь на моей голове нет гнезда? — спрашивает Тэхён у Сокджина, сидя на коленях возле небольшого зеркала с расчёской в руках, пытаясь придать своим только что высушенным волосам, что после душа ёжиком торчали в стороны, совершенно не слушаясь, как бы их Тэхён не приглаживал, божеский вид. — По-моему неплохо вышло, — закончив с укладкой, улыбнулся своей работе Тэхён, растрепав немного чёлку.       — Да, очень даже хорошо, — валяясь на подушках и лакомясь солёной палочкой, которых съел почти всю пачку, отвечает другу Сокджин, наблюдающий за Тэхёном, что прихорашивается отчего-то у зеркала полчаса как минимум уже. — Я смотрю, ты так настрадался в яме, когда сидел там в одиночестве, что даже зеркала полюбил и косметику.       — Не говори ерунды, — пыхтит Тэхён, забирая у Джина недоеденную соломинку и отправляя её себе в рот. — Хотя вообще-то это не смешно ни капельки. Я думал, умру там, так и не увидевшись больше ни с тобой, ни с отцом, ни бабулей. Вообще ни с кем.       — Ну извини. Больше не буду напоминать.       Сразу после того, как Тэхён очутился в лагере, он побежал на поиски Сокджина, желая видеть только одного его сейчас. Он нашёл его не с первой попытки, так как омега сидел на заднем дворе домиков и снова плакал, а уж когда увидел Тэхёна перед собой, набросившегося на него с объятиями, то ещё больше разошёлся, прося прощения у Кима охрипшим от рыданий голосом. Тэхён тоже не сдержался и заплакал, сразу же прощая своего любимого друга, забывая обо всех обидах и горьких словах, что тогда ему были сказаны Сокджином.       Вернулись они вместе, решив сначала поесть, а уже потом заняться отмыванием Тэхёна, который выглядел как чушка в своей перепачканной землей куртке. Как стыдно-то! Чонгук видел его таким чумазым, и это не есть хорошо. Но разве он виноват был в том, что испачкался, верно? Одежду отправили всю в стирку, а Сокджин, пока Тэхён плескался в душе, нашёл в своём гардеробе чёрные брюки-карго, широкую немного в плечах омеге, в большую чёрную клетку, хлопковую рубашку горчичного цвета и тёплые носки, вручив всё это после Тэхёну, заставив надеть под строгим взглядом. Выглядел он теперь настолько мило в этой одежде, что хотелось затискать, как большого плюшевого мишку. Теперь никакая болезнь не страшна, а то не хватало ещё, чтобы они с насморком домой приехали. Это, кстати, не могло не радовать, потому что и Джин, и Тэхён уже, на удивление, соскучились по шумному Сеулу; теперь зелёного мира им хватит на долгие месяцы вперёд.       Понемногу-помаленьку собирая свои вещи обратно в рюкзаки, чтобы завтра долго не возиться, Тэхён, смеясь от очередной шутки Сокджина, не слышит даже, как им в дверь кто-то стучит и зовёт по имени. Когда на пороге появляется Сонджон, омега их шумного физрука Мингю, веселье в миг прекращается и всё внимание переключается на учителя.       — Прошу прощения, что прерываю, но, Тэхён, — мужчина обращает свой взор на сразу сменившегося в лице парня. — Тебя хочет видеть учитель Чон.       «Тебя хочет видеть учитель Чон». Сокджин вопросительно смотрит на такого же ничего не понимающего Тэхёна, пытаясь найти ответ в его глазах, что сразу заблестели от услышанного «учитель Чон». Зачем вдруг альфе захотелось встретиться с омегой, если они расстались всего ничего, да и сам Чонгук пришёл какой-то дёрганный и ужасно чем-то расстроенный, что, конечно же, не ушло от внимательного Сокджина. Почему он сам не пришёл «увидеться», если так захотелось, что аж посыльного отправил? Или этот разговор только для двоих?       Чувствуя что-то неладное в этом пресловутом «видеть», Сокджин, собираясь вслед за Тэхёном, ворчащего на него, мол, зачем, но игнорируя его, Ким шёл рядом, пообещав остаться возле входного крылечка дожидаться друга.       — Если что, сразу бей по морде, не жалея сил, — урчит тихонько на ухо Тэхёну Джин, когда они достигают пункта назначения, вызывая у того звонкий смех.       — Да ладно тебе, Джин-и. Не убивать же меня там будут.       — Неважно. Кто его знает, что там у твоего принца на уме. Но, — грозит пальцем Сокджин, — я ему яйца вкрутую сварю, если он вздумает обидеть тебя. Так и передай.       — Боже, я пошёл, — качая головой от красноречий друга, входит внутрь Тэхён, безошибочно шагая к комнате сонсэннима по тому плану, который ему выдал учитель Сонджон, когда он зайдёт в домик. Дверь перед ним ожидаемо закрыта, и Тэхён чувствует, как непонятная тревога сковывает его сердце, перемешивая весь здравый рассудок; будто зайди он туда — и лишится непременно чего-то чрезвычайно важного, без которого жизнь станет одним бессмысленным существованием. Будто до этого он и не жил вовсе. Он понятия не имеет, зачем Чонгук вдруг позвал его, и от этого ещё тяжелее. Может, хочет извиниться за своё поведение в лесу?..       Дверь будто тоже смотрит на него неприветливо, но он, гоня от себя эти щекочущие сердце чувства, храбро стучит несколько раз в дверь. После кроткого «входи» Тэхён, мысленно несколько раз мужественно вздохнув, робко входит в тускло освещённое помещение, нерешительно шагая вперёд с опущенной головой, останавливаясь возле подножия деревянных ступенек, сцепляя руки в замок и, наконец, отважившись, поднимает голову вверх.       Чимин и Чонгук. Они стояли рядом. Слишком рядом. Альфа бережно прижимал к себе омегу, что удобно уместил свою голову на широком плече, смотря на забывшего как дышать Кима по-тёмному, обжигающе, с нездоровым блеском в глазах. Тэхён мгновенно преображается, нервно теребя край рукава рубашки, кусая изнутри щёку, чтобы не завопить на Пака, посылая ему точно такой же хлёсткий и пронизывающий взгляд.       — Чимин, оставь нас. Подожди меня на улице, хорошо? — Чонгук невесомо целует свою омегу в висок, мягко отстраняя его от себя. Чимин смотрит на него недолго, кивает и отлипает от него, со вздёрнутым подбородком шагая к двери, бросив напоследок убийственный взгляд исподлобья Тэхёну, что вообще не понимал, что тут происходит и что себе эти учителя позволяют прямо у него на глазах, провожая Пака до самой двери глазами, вздрогнув после от сильного хлопка закрывшейся двери.       — А… — Тэхён хочет спросить, что всё это значит и зачем ему это продемонстрировали, но забывает весь алфавит, когда резко поворачивается лицом к Чонгуку, внезапно очутившемуся рядом с омегой, отчего у Тэхёна дух перехватывает, а во рту пересыхает.       Чонгук смотрит на него несколько долгих секунд, хотя Тэхёну кажется, что целая вечность прошла, всматривается, кажется, в самую душу своего ученика, заставляя его потупить голову в сторону и раскраснеться ожидаемо.       — Садись, — Чонгук плюхается на пол сам и Тэхёна за руку берёт, за собой тянет. Тэхён садится, смотря на Чонгука так, будто у него выросла ещё одна голова, не веря ни руке своей, что была стиснута Чоном, ни глазам, что видели это. Это что — сон? Он опять спит? Это всё реально? — Не бойся, — улыбаясь приветливо, легонько сжимая ледяную узкую ладонь в своей широкой, говорит Чонгук, собираясь убрать это замешательство, нависшее между ними, стоило им только остаться одним в комнате. — Я позвал тебя просто поговорить, а не убивать, поэтому лицо попроще, окей? — хлопая Тэхёна без всякого стеснения по щеке, которая ещё больше стала красной, продолжает уверенно Чонгук, забавляясь, кажется, предсмертным состоянием омеги, что душу уже всевышнему отдал. Смотрит подозрительно, зашуганным воронёнком, неверяще, стуча сердцем так, что даже Чонгук слышит эту бешеную серенаду.       До Тэхёна не сразу доходит, что это всё реально и происходит сейчас с ним, а не с кем-то другим, не реагируя на действия альфы совершенно. Не верит ни руке, что так правильно, так «на своём месте» смотрится в руке Чонгука, ни самому альфе, сидящему рядом и касающегося его колена своим. Это всё похоже на очередную его фантазию, где Чонгук, наконец, признаёт в нём своего омегу, и они… Подождите. Признаёт?!       Тэхён просыпается будто, выдёргивая свою ладошку из чонгуковой, всё ещё хранившей его тепло, пряча за спиной и спрашивая, наконец, обретя способность говорить и соображать:       — О чём Вы хотели поговорить, сонсэнним? — вышло не совсем твёрдо, но хотя бы что-то, чем сидеть и молчать, как рыба.       — Тэхён, — сглатывая ком в горле, начинает Чонгук, смотря в упор на Кима. — Перед тем как начать, я хочу попросить тебя не вести себя так. Я не монстр и издеваться над тобой не буду. Веди себя естественно, будто мы знакомы уже несколько лет. Забудь на некоторое время о формальности. Я не хочу общаться с тобой в таком тоне.       — О чём общаться? — цепляясь за эту фразу, спрашивает Тэхён.       — О нас, — так просто, так одним махом и без труда, а у омеги в этот момент голова пошла кругом, а руки задрожали.       — Н-нас? — Тэхён издаёт какой-то невразумительный звук, пугаясь его и закрывая ладошками быстро рот, вызывая добрую усмешку на лице Чонгука, от которой парень ещё больше тушуется.       — Да, ты не ослышался. Именно «нас». Но начнёшь ты, а я продолжу.       — Что начну? — Тэхён действительно не понимает, что происходит, ощущая себя круглым дурачком. О чём говорит этот странный Чонгук, неожиданно позволяющий себе слишком много, не отводящий полного непонятных искорок взгляда от Тэхёна, разговаривающий с ним словно не на родном языке, а на инопланетном. Сначала зовёт увидеться, потом целует Чимина прямо у него на глазах, наверняка заметив, как скривился в этот момент омега, теперь вообще тактильный до безобразия, хоть плачь. И Тэхён заплачет, если немедленно не разузнает, что это задумал Чонгук, который для него словно далёкая и неизведанная галактика, чёрная дыра, в которой он тонет и чувствует на себе весь холод, исходящий от его слов, что только кажутся приветливыми, ибо, на самом деле, в них нет тепла. Ни в словах, ни в прикосновениях. Будто специально это делает, чтобы только больше раскрепостить Тэхёна и не чувствовать неловкость. Но зачем? Почему? Слишком много вопросов и так мало ответов, боже!       — Ты знаешь, — чонгуков голос звучит необычайно низко, доходя до обескураженного Кима, как из-под толщи воды. — Ты ведь всё знаешь уже давно, верно? Так расскажи мне, — рассказать «что»? — Расскажи, когда ты увидел меня? Как ты понял, что я твой? Что я твой истинный.       Несколько минут уходит на то, чтобы понять смысл только что сказанных ему Чонгуком слов. Тэхён не верит услышанному, будто уши заложило, а в голове всё зазвенело. Он смотрит на Чонгука совершенно растерянно, потеряно, и альфа, видя его попытки сложить буквы в предложения, повторяет свой вопрос уже медленнее, с расстановкой. Когда озарение наступает, словно Тэхёна холодной водой из ведра окатили, омега давится воздухом и таращится на спокойного, как удав, Чонгука, донельзя изумлёнными глазами.       Как? Что? В смысле: чего?! Он узнал. Когда? Каким образом? Тоже понял? Или… или…       Чонгук кашляет в кулак, всё ещё дожидаясь своего ответа, а Тэхён не то что будто забыл, как с папой учился читать и писать, — вытащить из себя хотя бы какой-то звук не может. Ему жарко, ему душно. У него сердце колотится, как ненормальное, а живот крутит недобро. У него голова абсолютно не варит и воспринимать здраво что-то сейчас он не может. Ему нужен Сокджин, все его заботливые речи, успокаивающие даже самую страшную бурю, а не Чонгук со своим пригвождающим взглядом к полу, требующим сидеть на месте и не дёргаться, даже не думая о побеге, который омега распланировал чётко в голове, порываясь уже встать было и сигануть к спасательной двери, но был остановлен вновь рукой Чонгука, схватившего его за локоть и вернувшего, как бесформенную куклу, обратно на прежнее место.       Не так, конечно, он представлял себе это событие, если вдруг Чонгук узнает о их истинности. По его сценарию, омега уже визжать должен от радости и нежиться в сильных руках, но в реальности же ему хочется визжать от ледяных искорок, витавших между ними, неприятными снежинками оседая на кожу, въедаясь в неё змеёй ядовитой. Это напрягало и заставляло сердце сжиматься от страха, от мысли, что что-то могло сейчас случиться. Если уже не случилось…       — Это было два года назад, — тихо начинает себе под нос Тэхён, не в силах терпеть на себе смородиновый взгляд. — Я тогда опаздывал на английский и бежал сломя голову на урок. Остановился передохнуть, а там Вы, возле камелии с улиткой разговариваете, то есть, в баночку зазывали, чтобы ученикам показать в качестве примера, — он улыбается собственным словам, воспоминаниям всплывших в памяти так ярко и отчётливо. — Вы тогда мимо прошли просто, а я всё понял…       — Тогда почему не остановил? Почему не сказал? — перебивает Чонгук, поднимая его голову за подбородок и встречаясь с ним глазами, в которых сияли сейчас те самые огонёчки, которые его так завораживали.       — А Вы бы смогли, окажись на моём месте? Мне тогда всего пятнадцать было. А у Вас, как позже я узнал, уже омега был, с которым Вы живёте вместе, — Тэхён прав. Не осмелился бы. Даже в мыслях бы не возникло рушить чьё-то счастье.       — И все эти два года ты скрывал, что мы истинные, лишь потому, что боялся быть отвергнутым? — Чонгук отстраняется от него, вздыхая тяжело, а у Тэхёна сердце задрожало и упало куда-то на бок.       — Да. Мне ничего больше не оставалось, — только мечты, фантазии и сны, в которых обязательно он приходит к нему и берёт за руку, спасая от одиночества и мира, в котором он живёт с тех пор, как умер папа. В чёрством, сухом, без солнца, без людей, которые обнимали бы и говорили, что он «молодец», что его любят и не оставят. В которых обязательно Чонгук подарит ему всё и немного больше, всего себя полностью и любовь, которая отогреет омегу, приласкает и покажет все цвета мира, которые были утеряны с того страшного дня, когда им позвонили и сказали, что Ким Бэнён погиб в самолёте, так и не долетевшем до Парижа.       — Прости, что я заметил это слишком поздно, — Чонгук обязан извиниться. Извиниться за все испытанные страдания и принесённые после. — Тебе наверняка было больно видеть меня с другим омегой, но я…       — Н-но? — Тэхёна пугает это «но», что резко ударило ему под дых, вышибая из лёгких кислород. Разве есть какое-то «но»? Они ведь всё выяснили, узнали в друг друге свою предназначенную половинку и «но»?       — Тэхён, я не могу быть с тобой, — омега смотрит на него, как на идиота, явно не улавливая сути слов, что эхом поскакали по его телу, доставая до сердца и больно в него, со всего размаху, ударяя, оставляя после себя глубокую яму, в которой Тэхён сразу тонет, захлёбываясь. — У меня есть Чимин, и я не брошу его потому, что кто-то там наверху решил подкинуть мне истинного, — подкинуть? Подкинуть можно котёнка, собачку, но не человека. А те, кто поступают так — бесчеловечны попросту. — Я люблю только его, — Тэхён не верит, что это говорят ему. Эти слова кажутся ему такими ужасными, безобразными и омерзительными. Ему отчаянно хочется верить, что Чонгук сейчас просто шутит так не смешно, что он прижмёт его к себе и скажет, наконец, что любит больше жизни, как он его. — А ты… я ничего не чувствую к тебе, чтобы признать своим. Я понимаю, это больно, но ты должен с этим справиться, пережить как-то, не знаю… — альфе становится дурно, когда Тэхён, до этого молчавший, смотрящий куда-то сквозь него, поднимает свои глаза, в которых столько боли хлещет, что Чонгук болезненно испускает вздох, но не останавливается, безжалостно продолжая дальше: — Ты красивый омега, и у тебя всё ещё впереди. Ты сможешь найти себе альфу, который полюбит тебя так же сильно, как и ты его. Тэхён, я…       — Значит… — Тэхён прерывает его, не желая слушать далее; он знает, что ему скажут. Понимает. Не маленький. Особенно теперь, когда с него нахально были сорваны розовые очки. — Значит, Вы отказываетесь от меня? — мир останавливается вокруг них и, казалось, не существует больше ничего, кроме той тишины, что окутывала сейчас альфу и омегу. — Но, — всхлип, — но это же… так не бывает, — Тэхёну плохо. Тэхёну страшно. Его на части рвёт изнутри, кислотой серной разъедает, усмехаясь гадко, хорошо заточенным ножом шагая дальше, полосуя внутренности на пути к сердцу, что уже сжалось, забившись в угол, умоляя не трогать себя и обливаясь кровавыми слезами. — Ты… ты не можешь так поступить со мной, отделавшись извинениями и прочей лабудой! — Тэхён не помнит себя. Он кричит истерично, впиваясь заплаканными глазами в Чона, что даже бровью не повёл от его слов, от которых омеге самому удавиться хотелось. — Я люблю тебя, а не какого-то другого альфу, и мне никто не нужен! — слетает всё же с катушек Тэхён, пламенея. — Они все мне противны, я даже запах их не могу переносить, потому что выворачивать сразу начинает.       — Тэ…       — Ты не можешь так поступить, Чон Чонгук. Ты не можешь просто взять и отмахнуться от меня, как от комара, — Тэхён становится бледнее мела, похожий больше на сумасшедшего, чем на здорового человека. Его крупно трясёт, по щекам текут бесконечные слёзы, сияющие при свете китайских фонариков, которыми всюду увешана комната. Сейчас он выглядел так, будто его приносят в жертву, с мутными глазами и дрожащими губами. — Я твой истинный, ты должен...       — Остановись! — Чонгук резко прерывает весь его поток слов громче, чем хотел, отчего омега чуть ли не подпрыгивает на месте, сжимаясь весь, словно от удара. Пора прекращать этот плаксивый концерт. — Хватит истерить и лить слёзы попросту. Я не могу себя, как по взмаху волшебной палочки, влюбить в тебя и остаться с тобой, — Чонгук на грани. Он ненавидит оправдываться и омежьи слёзы. Он не знает, как с ними обходиться и бесится, когда что-то идёт не по его плану. — У меня есть Чимин, и именно его я выбрал, а не тебя. Я не собираюсь оговариваться, потому что мне далеко наплевать, как там распорядилась судьба. Я не буду ей подчиняться, я не стану…       — Чонгук… пожалуйста… — Тэхён ничего перед собой не видит, кроме огромных размытых пятен, кружащих перед ним роем пчёл, что жужжали так громко, пересиливая остальные звуки вокруг. Почему это с ним происходит? Что он кому такое плохое сделал, что сейчас его выкидывают на улицу, под ливень? Кому насолил, что теперь платится таким образом?       Почему так больно? Почему внутри всё скребёт и зудит? Почему всё тухнет, рушится, разбивается? Почему…       — Прости, Тэхён, но тебе придётся прекратить мечтать обо мне. Ещё с самого начала было понятно, что нам не быть вместе. Обижайся на меня, сколько хочешь, но своего мнения я не изменю, ибо просто банально не хочу. Это всё не нужно нам, понимаешь? Ни тебе, ни мне, ни кому-то ещё. Ты справишься со всем, я уверен.       — Не хочу… не могу…       — Не капризничай и просто прими это как должное. Вычеркни меня из своей жизни и начни жить её заново, без меня, — и неважно, что Чонгук для омеги это «то, что заставляет сердце биться». — Я не нужен тебе, Тэхён. И ты мне — тоже. Не нужен… — оглушительный крик застревает в горле, когда Тэхён, плотно прижимая к своему рту ладони, зажмуривается, неверяще мотая головой из стороны в сторону. Внутри всё рвёт на части, поджигается на огнище и искрами развеивается по ветру, а сердце, которое скручивает, хочется достать и выкинуть на дно реки, чтобы больше ничего не чувствовать. Никогда! Он, как побитый и выброшенный на улицу зверёк, скулит что-то бессвязно, качаясь туда-сюда, хихикает чему-то своему, и Чонгук теряется, не зная, как ему поступить: броситься успокаивать или же оставить всё как есть, пройдя мимо, сделав вид, что ничего не было, и он просто не заметил. У него самого уже внутри всё воет, пульсирует болезненно, но он по-прежнему мастерски владеет эмоциями, следя за тем, чтобы они не проскочили на его лице, полный безразличия и морозного холода.       Боль в груди становилась почти невыносимой, заполняя там всё пространство и выпуская из своих ядовитых шипов самый страшный, удушающий яд. И это последняя капля. Тэхён срывается с места, игнорируя оклики Чонгука, выскакивая на улицу стремительно, словно стрела, выпущенная из револьвера. Горло дерёт от частых всхлипываний, а глаза застелили слёзы, обжигающие щёки, и разодранное сердце в клочья.       Тэхён хотел узнать как это — чёрное солнце? И узнал. Это когда земля под ногами разверзнется, а оттуда кошмары самые страшные выбираются, разгоняя всё доброе своими руками гнилыми, нагло скалясь; это когда все цветы и деревья на планете чахнут, превращаясь в пепел; это когда воздух пропитан серостью и туманом, окутывающим тебя, душа в своих тисках безжалостно. Это когда человек, которого ты любишь и боготворишь, отвергает тебя, отплёвывается от тебя, проходит мимо, не зная будто вовсе, предпочитая вместо тебя другого: красивого и любимого. Это когда твои, так и не успевшие получить ни грамма зыбкой надежды мечты, рушатся, превращаясь в гору руин, никому ненужную и забытую. Вот что это значит: чёрное солнце.       Он не видит ни Чимина, ни Джина, вопросительно уставившегося на него, ни кого-то ещё, помчавшись опрометью вперёд, подальше отсюда. Подальше от боли и разочарования, в котором его опять утопили.       — Тэхён! — кричит ему в спину обескураженный поведением друга Сокджин, не понимая, что произошло такого страшного, из-за чего его друг вылетел из домика, как ужаленный кем-то. Однако, когда на крылечке показывается Чонгук, к которому сразу липнет Чимин, становится всё до тошнотворности предельно ясно.       — Дурак! — наплевав на пристойность, тыча пальцем в Чонгука, только сейчас заметившего Джина, плевавшегося ядом в его сторону, шипит Сокджин, сдерживая себя, чтобы не ломануться вперёд и не расцарапать физиономию учителю. — Да как ты вообще мог поступить так с ним? Ты хотя бы его выслушал перед тем, как послать благополучно? Ты спросил, сколько он всякого дерьма изо дня в день переживает и что ты для него был чуть ли не спасеньем?! Клянусь, если он вздумает что-то сделать с собой — ответишь за это ты, эгоистичная сволочь!       Сокджин круто разворачивается, отправившись на поиски разбитого, словно хрустальная ваза, Тэхёна, оставляя Чонгука и Чимина одних стоять на крыльце, вслушиваясь в наступающую тишину этого вечера. Чимин что-то шепчет ему успокаивающее на ухо, обнимая и поглаживая по спине, но почему-то Чонгуку от этого совсем не легче.