1648 грамм неба

      — Так что, расскажешь мне всё, или продолжим играть в молчанку? — спрашивает уже в какой раз за прошедшие двадцать минут Чонгук у Тэхёна, сидящего сейчас вместе с ним в машине впереди, насупившись и упрямо качая головой, хмуря брови, когда очередной похожий вопрос разрезает тишину между ними в салоне, в котором вкусно пахло кедром и немного ароматом альфы.       Зачем Тэхён согласился поехать к Чонгуку домой в такой поздний час, когда Сеул медленно поглощается в ночную бархатную темноту, разбавленную тысячами огней, наврав отцу, что останется сегодня ночевать у Сокджина, якобы отмечая успешную сдачу первого экзамена, добровольно сев в машину Чона, замерев на переднем сиденье статуей, наблюдая за потоком машин через лобовое стекло, не смея и рта раскрыть, омега не знает. С чего он вообще взял, что Чонгук позволит ему остаться у себя на ночь? Предпосылок на то никаких не было, но это чонгуково «поехали со мной» такое сладкое и манящее, совершенно не пугающее и отдалённо успокаивающее, явно сыграло с ним злую шутку.       Тэхён понятия не имеет, что ему говорить по приезде и как себя вести. Во-первых, окей, Тэхёну немножечко страшно. Почему? Потому что Тэхён не умеет держать язык за зубами и точно чего-нибудь не того сболтнёт, и вот тогда всему придёт крах. Лухан ясно дал понять, чтобы Ким молчал, как рыба, и даже не думал что-то рассказывать Чонгуку, который точно разбираться не будет: уже на следующий день найдёт и придушит мерзкого альфу голыми руками. Это, конечно, приятно, греет душу и сердце, что твой истинный заботится о тебе и защищает, но Тэхён не хочет так! Не хочет, чтобы Чонгук как-то пострадал из-за его тупой ошибки. Во-вторых, это — тупик. Что за тупик, Тэхён сам ещё не разобрался. Он вроде как сейчас с альфой, который никогда ничего плохого ему не сделает и пальцем не тронет без разрешения омеги, едет к нему в квартиру, где, как себе мысленно уже представил Тэхён, мебель сочетается с цветом стен, в которой непременно чисто и пахнет порошком или кондиционером для белья; в которой, на первый взгляд, может казаться мало места, но если включить свет, то квартира окажется со стадион. Ничего плохого не происходит. Они не грешат. Чонгук ведёт себя, как всегда, — смиренный учитель, а Тэхён и не провоцирует. Уметь бы ещё это делать для начала…       Они останавливаются возле продуктового магазина ненадолго, но Тэхён предпочитает остаться в машине и перевести дух, силясь пешком не отправиться домой, ибо деньги на проезд он истратил сегодня все в столовой, когда чуть не умер сегодня там после встречи с Луханом. Чонгук не возражает, только передёргивает плечами, чмокает омегу в щёку, что вспыхнул сразу, как спичка, уставившись на него большущими глазами, вжавшись в мягкое сиденье, и выходит из машины с непонятной улыбочкой на губах, кидая напоследок, что купит Тэхёну мороженое. Когда оно попадает в руки к Тэхёну, то в мгновение ока исчезает ещё до того, как Чонгук паркуется возле жилого комплекса и просит опять завитавшего в облаках Тэхёна выходить.       — Ты язык проглотил? — интересуется Чонгук уже в лифте у омеги, предпринимая новую попытку разговорить, перемещая пакет с продуктами в другую руку, сдувая чёлку со лба, что нещадно лезла ему в глаза.       — Нет, — прочистив горло, хрипит Тэхён, переступая с ноги на ногу и покачиваясь с пятки на носочек. — Просто не знаю, что говорить.       — Зачем тогда согласился поехать со мной, если не настроен общаться?       — Просто.       — «Просто» что? — допытывается альфа.       — Потому что хотел побыть с тобой… — на выдохе произносит Тэхён, когда двери лифта раскрываются, доставив их на восьмой этаж, пряча горячие щёки в шарфе и устремляя взгляд в пол, но Чонгук всё равно слышит, улыбаясь как-то по-дурацки, чувствуя, как где-то внутри что-то взорвалось и тёплыми лучами разошлось по внутренностям.       В том, чтобы оставить омегу одного, и речи быть не могло, после того, как тот залетел к альфе в лабораторию, кинувшись в объятия, извиняясь почему-то слишком часто. Чонгук не знает, что произошло с Тэхёном и почему его отношение к нему так резко переменилось, но понимает, что пока лишними вопросами заваливать мальчишку не надо. Лучше отстать от него и дождаться, пока он сам всё расскажет, нежели щипцами из него ответы вытягивать. Чону хватало уже того, что тот поцелуй с Луханом завершился совершенно не так, как он себе нафантазировал, когда, злясь на весь белый свет, нёсся домой.       Они оба вроде как разобрались со всеми вопросительными знаками в их жизни, и теперь смело можно пробовать шагать дальше вдвоём, как изначально и должны были, если бы не кое-какие обстоятельства. Судьба дала им второй шанс всё исправить, и упускать его более не стоит — Чонгук усвоил этот урок. Смысла теперь отпираться и отнекиваться, что Тэхён ему безразличен и неинтересен, нет, а значит, настала пора наконец принять самого себя и внезапно, но очень бурно и безумно накрывшие его ответные чувства к омеге.       Чонгук знает, что это неправильно. Знает, что случится, если вдруг кто узнает, что он питает весьма не «учительские» чувства к своему ученику. Знает, что его карьера учителя может закончиться в одно мгновение, стоит только оповестить об этом директора Чо; знает, что будет с Тэхёном, как издеваться над ним будут, если об этом узнает вся школа, но готов рискнуть. Рискнуть всем и каждым счастливым мгновением, что случалось с ним в школе, ради Тэхёна и их личного счастья.       Квартира Чонгука оказывается почти такой, какой Тэхён и представлял, когда он входит внутрь и проходит в гостиную, переходящую в небольшую, но уютную кухню. Два стиля — минимализм и лофт; три преобладающих в интерьере цвета — коричневый, тёмно-синий и серый; минимум мебели и живых цветов, которые явно появились здесь не благодаря альфе, и одно большое окно с бамбуковыми занавесками — всё это так гармонично смотрелось, а витавший в воздухе запах мыла, порошка и кондиционера (Тэхён и это угадал) только подчёркивал это. Пол здесь из искусственного камня, а стены из натурального дерева. Много светильников и ламп. Практично, комфортно и богато.       — Здесь красиво, — бухтит себе под нос Тэхён, любопытно всё вокруг рассматривая. — Очень богатая квартира для человека, работающего учителем, — подмечает он, на что Чонгук, выгружающий продукты из пакета в холодильник, отправляя их по нужным отсекам, реагирует сразу же:       — Могу себе позволить. Ты располагайся пока, хочешь экскурсию проведу? В конце концов, теперь всем этим владеть будешь ты, привыкай.       — Я?! — давится воздухом Тэхён, примерзая к полу, когда Чонгук, закончив с продуктами, направляется к нему. Засучивая рукава рубашки, альфа встает напротив него и захватывает его ладошки в свои, заглядывая в глаза.       — И всё-таки ты мне чего-то не договариваешь. Ты уверен, что не хочешь поделиться? Обещаю, что не буду смеяться или же предпринимать что-то, если ты попросишь, — альфа притягивает омегу, заставляя обнять себя.       — В этом нет необходимости, правда, — нежится в сильных руках, о которых так долго грезил, Тэхён, слушая ровный ритм сердца Чонгука и прижимаясь сильнее. — Я со всем разберусь.       — Я в этом не сомневаюсь, но давай мы кое-что проясним, — Чонгук утягивает их на диван, отстраняя от себя омегу, чтобы увидеть его лицо и потрепать по пухлой розовой щёчке, получая в ответ по руке, а уже после продолжить: — Раз мы теперь вместе, а мы вместе, — специально выделяет это слово Чонгук громко, — то всё тяжёлое и опасное сваливается на меня, а ты же будь нежным и ласковым, стараясь не утаивать от меня ничего, чтобы потом у нас не возникло недопонимания. Смею предположить, что со мной тебе иногда будет сложно, поскольку упрямства мне не занимать, а ты…       — А я ещё упрямее тебя, между прочим! — восклицает Тэхён, улыбаясь широко и совершенно счастливо. Они вроде как сейчас начинают всё с чистого листа, и Тэхёну это жуть как нравится! Нравится, что Чонгук рядом сидит, его руку в своей держит и гладит большим пальцем тыльную сторону ладони; нравится, что он рядом и говорит с ним на подобные темы, о которых омега только во снах мог себе представлять; нравится, что Чонгук, этот большой и взрослый альфа, старается выглядеть уверенно, перебарывая свою робость сейчас с ним, и не пытается прогнать, как тогда на Чеджудо. От этого воспоминания сердце кульбит болезненный делает, но омега не позволяет плохим мыслям завладеть разумом, сосредотачиваясь и посвящая себя всего без остатка Чонгуку, гоня прочь всё чёрное и грязное, преследующее их так долго, решая пока оставить все проблемы на «потом». Ничего сейчас не важно так, как он, его истинный альфа, такой милый, с растрёпанными вьющимися волосами и насыщенным ароматом белого шоколада, так неистово стремящимся переплестись с клубникой. — Поэтому мы ещё посмотрим кто кого, Чон Чонгук.       — Будем считать, что мы сошлись на том, что пообещали друг другу поменьше показывать эту свою упёртость, — Чонгук улыбается в ответ своей омежке, чувствуя себя что ни на есть самым счастливым человеком на свете, которому подвернулась та самая фортуна, что люди ждут по несколько тысяч лет. — Но что тогда делать будем, когда вдруг столкнёмся с такой противной штукой, как ревность? Я ужасный собственник и обычно не терплю, когда кто-то лезет к моему.       — К моему… — мечтательно выдыхает Тэхён, витая где-то в облаках, меж двух миров: этим и его собственным, которые вдруг внезапно решили стать одним целым. — Так я твой? — вопрос вылетает прежде, чем Тэхён успевает подумать и проанализировать всю его опасность.       Чонгук улыбается хитро, становясь похожим на Чеширского кота, сверкая глазами по-лисьи, отчего Тэхён опять краснеет, понимая, что давать заднюю поздно и придётся как-то выкручиваться, чтоб вообще в обморок не свалиться, ибо потрясений сегодня что-то чересчур. Тэхён пока не готов ещё так кардинально менять всё.       Хотя, когда ещё-то, если не сейчас?..       — Мой, — Чонгук отшвыривает маленькую диванную подушку, что разделяла их до этого, куда-то на пол, за чьей траекторией следит и Тэхён, но его голову резко поворачивают назад, когда Чонгук цепко схватывает пальцами его за подбородок, заставляя столкнуться носами и увязнуть в черноте своих глаз. Тэхён готов поклясться, что у него кислород в лёгких заканчивается, а мозг перестаёт функционировать, когда Чон начинает говорить шёпотом, обдавая своим дыханием его губы, отчего мурашки размером с кулак бегут по всему телу. — Мой, и никому другому я не позволю больше тебя касаться. Ты весь мой: ты был рождён только для меня, ты — моя вторая половинка, идеально дополняющая меня, и ты даже представить себе не можешь, как я жалею о том, что не увидел в тебе себя тогда на острове, когда только впервые прикоснулся к тебе.       — А что же сейчас изменилось? — не выдержав, всё же прикоснулся к его щеке Тэхён, продолжая смотреть Чонгуку прямо в глаза, в которых, наконец-то, он видел только себя.       — Трудный вопрос, — Чон наклонил голову, словно задумался, поджав губы. — Может, это из-за того, что ты победил меня? Победил меня своей очаровательностью, своим добрым сердечком, своим упрямством, своей прямоугольной улыбкой и глазами, в которых иногда звёзды вспыхивают. Хм-м, скорее всего, да, — альфа целует Тэхёна в уголочек губ, в нос с милой родинкой, в лоб и уголки обоих глаз. Омега жмурится сильно, стараясь не заплакать и не умереть от переполняющих его жёлтым пламенем эйфории эмоций, распирающих его нутро и так отчаянно просящихся наружу.       — Такое ощущение, что всё, что ты сейчас сказал, словно не обо мне. О ком-то другом, кого я не знаю, — Тэхён так счастлив сейчас. Вокруг ни души: только они вдвоём и сладко убаюкивающая их тишина, чья симфония казалась такой красивой. Даже освещение в гостиной и то было на их стороне, обнимая их с альфой, словно в большое персикового цвета одеяло.       — Нет, о тебе, Тэхён, о тебе. Всё, что есть в тебе — всё захватило меня и победило, и знаешь, — Чонгук стирает большим пальцем прозрачную слезинку со щеки омежки, потянув его после осторожно на себя и усаживая себе на колени, позволяя себя обнять за шею, — главное даже не в этом. Важно то, какой ты — твой запах и голос, твоя душа и сердце, мысли и разум — это всё только моё и ничьё больше, и клянусь, мне от этого осознания крышу сносит, — альфа утыкается кончиком носа в бьющуюся остервенело венку на шее дрожащего в его руках Тэхёна, наполняя ароматом клубники лёгкие до краёв, целуя её после невесомо.       — Чонгук, я сейчас в обморок упаду, — шепчет тихо омега, запуская пальцы в тёмные волосы мужчины и сжимая их легонько, краем уха слыша шипение со стороны альфы.       — Я тоже, — честно признаётся Чонгук, чувствуя, что ещё немного — и точно не сдержит в себе волка, всенепременно хотящего пометить свою омегу и насладиться ею. А Тэхён такой невинный, такой хороший и сладкий, до чесотки в руках и до невыносимого жгучего желания в паху. — Скажи мне, чего ты хочешь? Если скажешь прекратить — я прекращу, уйти…       — Нет! — Тэхён сам не ведает, что творит, как это правильно называется и почему так ужасно не хочется покидать этот кокон рук, словно боясь больше никогда в него не попасть. Ким — неглупый мальчик. Не маленький и прекрасно знает, чувствует пятой точкой, чего хочет Чонгук. Как хочет. И у омеги от мыслей, что может случиться дальше, если он не оттолкнёт Чона, у самого мокро между ног становится, а в животе непонятная спираль закручивается. Нет причин убегать и паниковать: с ним его истинный, и он больно не сделает.       Тэхён хочет себе метку. Давно хочет, чтобы больше никто не мог смотреть в его сторону, и наконец привязать себя к Чонгуку, как он и хотел на протяжении двух лет беганья за ним, когда ждал в сторонке своей очереди. Теперь преград нет. Нет ничего, что помешало бы Тэхёну стать для Чонгука всем, и для этого всего-то нужно побороть свой страх и стыд — дать волю своим чувствам.       И он делает это.       Тэхён тянется к Чонгуку, крепко обнимая его за шею, но не успевает первым добраться до губ альфы, как тот опережает его, беря первенство и становясь хозяином положения, притягивая омегу к своей груди ближе. Под веками петарды взрываются, а звуки, окружающие их, перестают существовать. Тэхён забывает обо всём на свете, даже собственное имя, когда получает своё — Чонгука. В момент, когда альфа накрывает его губы своими, сминая их поочерёдно, у Тэхёна внутри фейерверки взрываются, разнося по венам свои искорки, заставляя не знавшие прежде чувства омеги обнажить себя, приказывая добровольно отдать себя им, что Тэхён и делает, размыкая губы и впуская себе в рот язык Чонгука. Тэхёново сознание медленно покидает его, когда он несмело касается своим языком языка альфы, что нежно хозяйничал у него во рту, и глухо стонет, когда Чонгук сначала проводит языком по его нижней губе, а после небольно прикусывает, оттягивая на себя.       Тэхёну невыносимо жарко и душно. До звёздочек и сиреной воющего сердца хорошо и приятно! Где-то на периферии сознания Тэхён понимает, что обратной дороги уже нет, и всё, что ему сейчас остаётся, так это довериться рукам своего истинного и откинуть всё то, что было до сегодняшнего вечера. Он не будет жалеть. Ни за что на свете! Тэхён хочет. И Тэхён своё получит.       Чонгук тонет в Тэхёне. Тонет и не желает спасенья. Он запутывается в его омежьих чарах, желая только одного, — присвоить себе. Губы у Тэхёна на вкус слаще мёда, попробовав которые, после нельзя стать независимым от них. Это уже просто-напросто невозможно контролировать. Ким Тэхён — его личный сорт героина, на который он не хило так подсел на долгие века вперёд. Не отрываясь от омеги, Чонгук шепчет его имя, спускаясь поцелуями-бабочками вдоль подбородка к открытой шее, сначала легонько прикусывая то местечко, где вскоре будет красоваться его метка, а после оставляя там засос, ловя тихий стон Тэхёна губами и жадно целуя его, сжимая одной рукой его тонкую талию, а другую уместив на бедре.       Как они оказываются в спальне на шёлковых, приятно ласкающих разгорячённую кожу, простынях, Тэхён не помнит. Кажется, его сюда принёс Чонгук. Чонгук, который по пути сюда, умудрился как-то стащить с него свитер и форменную белую рубашку, кинув на кровать и нависнув сверху, давая себя тоже раздеть. Тэхён не может сдержать тихого восхищённого вздоха, когда его взору открывается крепкое подтянутое тело альфы: красиво перекатывающиеся мышцы, обрисованные тусклым светом лампы, и явно выделяющиеся кубики пресса, по которым омега проводит рукой, останавливаясь у кромки брюк. Омега хотел уже было продолжить своё смелое исследование, но его руку откидывают в сторону, вжимая в матрас, утягивая в мокрый и сладкий поцелуй. Когда очередь доходит до штанов, Тэхён тушуется жутко, но Чонгук, успокаивая его поцелуями, всё же добивается своего: никому ненужная одежда летит на пол, оставляя омегу в одном нижнем белье.       Тягуче сминая губы истинного, Чонгук перемещает руки на мягкие ягодицы и бесстыдно сжимает их до красных отметин, отчего Тэхён громко стонет в поцелуй. Языки сплетаются в жгучем танце, и Ким, пользуясь этим, окольцовывает шею Чонгука руками, запуская пальцы в вороньи волосы, и притягивает ближе, чтобы кожа к коже. Воздух в комнате густой и спёртый, от чего кислорода в лёгких становится слишком мало, а мозги отключаются. Свет гаснет, но Тэхён всё равно видит его. Видит и понимает, что влюбляется ещё больше. Это, наверное, смешно звучит, потому что — ну куда ещё-то? Однако, да. Тэхён клянётся сам себе, что больше никому не позволит касаться этих губ, плеч, волос — только ему можно! Он закопает любого, если кто посмеет взглянуть на его альфу.       — Тэхён… Тэхён… — как в небытие шепчет Чонгук, зацеловывая идеальное тело под собой, такое отзывчивое и податливое, стараясь не упустить ни краешка. У альфы голова кругом идёт, стоит только оторваться от омеги и заглянуть в его затуманенные глазки, в которых сейчас те самые, по которым так скучал Чонгук, звёзды зажигаются. В груди что-то щекочет, ломится наружу, стараясь пробить грудную клетку, и Чон понимает, что это такое. Он так долго ждал этого! Так давно хотел почувствовать на себе, и вот сейчас, когда все чувства достигли своей точки невозврата, омегу хочется сожрать, высосать из него все соки и навсегда присвоить себе. Его омега с лёгкостью может лишить разума и силы воли, и, кажется, Чонгук вновь склоняется перед ним, понимая, что Тэхён слишком крепко держит своими изящными руками его сердце, не собираясь возвращать его своему хозяину.       Запах клубники усиливается, вышибая из головы остатки разума, и Чонгук стягивает с него медленно, как с маленького мальчика, оставшуюся часть одежды, целуя острые коленки. Тэхён вмиг вспыхивает пламенем смущения, которое стремительно разгорелось, поглощая его внутри, угрожая испепелить. Ещё никому он не позволял смотреть на себя и тем более раздевать. Хочет было сдвинуть колени, заёрзав на кровати, но от пьянящего природного аромата альфы Тэхён теряет голову, чувствуя, как там всё становится мокро и начинает зудеть. Никогда в жизни Тэхён не испытывал такого удивительного желания, которое охватило сейчас, именно в этот момент — отдать себя.       — Чонгукк-и… пожалуйста… — сам не зная, чего просит, Тэхён тянет к Чонгуку руки в попытке затащить на себя и ощутить эту необходимую столь сейчас тяжесть тела на себе. А кто такой Чонгук, чтобы не повиноваться? Он целует, вновь пробуя на вкус и восхищаясь, упиваясь клубничными губами, забирая себе по праву все вздохи и красивые стоны.       — Хороший мой, не нужно прятаться от меня, — елейно тянет Чонгук, сдавливая требовательно чужие горячие бедра. — Откройся мне, — целуя плоский живот, просит Чонгук, и его бархатистый голос мёдом скользит по венам Тэхёна.       Тэхёну невероятно стыдно, отчего он густо краснеет, выполняя просьбу, становясь похожим на варёного рака, закрывая ладонями пылающее лицо и тихонько воя в них, когда чувствует горячее дыхание альфы прямо там, а после и язык, пытающийся проскользнуть в горячие стеночки, и весь мир вдруг переворачивается с ног на голову, унося куда-то далеко-далеко, в неотмеченную ни на какой карте страну, которой правят только чувства. Ноги разъезжаются, отказываясь держать, а по мышцам живота бежит огонь чистого наслаждения. Ласки неожиданно прекращаются; становится жутко холодно, будто кто-то взял и своровал солнце, спрятав его в тёмный чулан, и Тэхён, не понимая в чём дело, осмеливается открыть глаза. Минутная заминка: Чонгук быстро избавляется от остатков своей одежды, стараясь быстрее вернуться к омеге, нетерпеливо елозившему на простынях, пачкая их своей природной смазкой. Но даже так утолить своё желание быстро не получится. Оно вообще уходит на задний план, ибо единственная сейчас задача Чонгука — это не сделать Тэхёну больно. Он открывает верхний ящик тумбы, доставая оттуда гель-лубрикант, открывая его и разнося по комнате приторный запах каких-то цитрусов.       — Чонгук, мне страшно, — заявляет вдруг Тэхён, большущими глазами неотрывно наблюдая за действиями альфы, удобно устроившегося между его ног. Его не смущает нагота альфы, его смущает эта вещица в руках Чонгука и её невыносимый запах, заставляющий в душе страх шевельнуться.       — Тебе нечего бояться, ты со мной. Просто расслабься. Сосредоточься на мне и, поверь, тебе это поможет. Обещаю, это единственный раз, когда тебе будет так больно, — Чонгук нависает над ним, смотрит долго и ласково, дожидаясь разрешения на дальнейшие действия; одна его рука коснулась светлых волос, что серебром переливались, благодаря свету лампы, поглаживая их так, будто они были сделаны из золотых нитей. Тэхён же тает, как мороженое на солнце, от этих смородиновых глаз, от этих трепетных прикосновений к нему, задыхается и слышит, как бьётся его сердце загнанно. — Всё будет хорошо. Мы можем всегда прекратить, помнишь же?       — Но я не хочу прекращать. Я хочу твою метку. Ты же сделаешь меня своим?       — Конечно, маленький, без метки ты от меня теперь не уйдёшь.       Чонгук бережно, дрожа мелко, подтягивает омегу ближе, нервничая, наверное, больше самого Тэхёна. Выдавливает прозрачный гель на пальцы и на пробу проникает одним пальцем в омегу, что сдавленно мычит куда-то в согнутый локоть. Узкий, слишком узкий, думает Чонгук, смазывая эластичные гладкие стеночки неразработанного ануса аккуратно. Доставлять боль Тэхёну совершенно не хочется, и, отвлекая его поцелуями, куда только Чон дотягивался, добавляет второй палец к первому, растягивая омежку на манер ножниц, а после и третий.       Первый, но такой сладкий и высокий стон эхом проносится по комнате, лаская слух Чонгука, заставляя улыбнуться довольно, когда пальцами проезжался по заветному комочку нервов, который он так долго не мог найти.       — Гук… Чонгукк-и… Гукк-и… — хнычет Тэхён, выгибая спину и самостоятельно насаживаясь на длинные пальцы истинного. Поначалу ему было невыносимо больно: всё жгло и ныло, стараясь избавиться от инородного предмета, но сейчас всё кажется острее и ярче, чем когда-либо, унося тебя куда-то в мир полнейшего удовольствия, заставляя губы кусать от нетерпения и пальцы на ногах сгибать.       Хочется ещё. Хочется больше, чем просто пальцы…       Чонгук, будто читая мысли омеги, выходит из растянутого ануса, добавляя больше смазки и смазывая липкой жидкостью собственный член, изнывающий от желания почувствовать весь жар и узость его омеги. Чонгук придвигается ближе, вклиниваясь в колыбель омежьих мягких бёдер, и с размаху проникает внутрь, почти не встретив сопротивления. Тэхён замирает, но тут же вскрикивает, не сумев сдержать слёз, что тут же сцеловываются Чоном. Чонгук проник ещё глубже, заставляя его принять себя. Омега был полностью растянут и заполнен им.       Вцепившись в подушку перед собой, чтобы не усыпать сладкую, покрытую лёгкой испариной кожу Тэхёна новыми отметинами, альфа начинает размеренно двигаться, стараясь найти нужный угол. Сначала медленно, мягко, позволяя прочувствовать всё, а после переходит на бешеные, резкие и размашистые толчки, при которых слышится пошлое хлюпанье естественной смазки и шлепки двух тел. Тэхён стонет громко, когда неприятные ощущения сходят на «нет», на смену которым приходят ранее неизведанные им, поглощающие тебя в пучину страсти, буйным и горящим диким пламенем, поджигая омегу на этом костре.       Тэхён на атомы, кажется, рассыпается, когда до ушей доносится рык альфы, а член проезжается по простате. Вот оно! Тэхёна дугой выгибает, он стонет, голос чуть ли не срывая, когда Чонгук перехватывает омегу поперёк живота, грубее вгоняя член в его тело и вгрызается в плечо, оставляя после себя вереницу багровых засосов, что на утро расцветут фиолетовыми бутонами на молочной коже.       Тэхёну кажется, что ещё немного, и он умрёт прямо здесь и сейчас в умелых руках Чона, но альфа не позволяет ему этого сделать, не то чтобы подумать о быстрой смерти: он выходит из него, поворачивает боком к себе и, приподняв ногу под коленкой, вновь врывается в омегу, вышибая из груди весь кислород. Тянется к твёрдым соскам, сжимая их до мелкой колючей боли.       — О боже! — вскрикивает Тэхён, жмурясь до искр перед глазами, впиваясь правой рукой пальцами в предплечье мужчины, а левой сжимая простыни.       Чонгук чувствует, как внутри его омеги всё сжимается, становится до одури горячо. Тэхён весь извивается на кровати, как угорь, сходя с ума окончательно, балансируя где-то меж двух миров: реальным и неба. У Чонгука в животе всё в один большой узел закручивается от почти болезненного возбуждения, а в основании члена всё набухает, стремясь сцепить с собой омегу. Конец близко, а так не хочется прекращать. Ещё чуть-чуть, одно мгновение, пожалуйста…       Господи-боже!       Крик омеги эхом разлетается по комнате.       Чонгук даже не слышит собственного стона, когда выходит из Тэхёна и кончает ему бурно на живот, смешивая свою сперму с его. Тэхён под ним дрожит и дышит загнанно; весь влажный и раскрасневшийся, с метками по всей шее и плечам.        С меткой его истинного.        — Пообещай мне, — просит Тэхён, когда они приходят в себя, лежат плотно прижавшись к друг другу, наслаждаясь теплом между ними, — что всю оставшуюся жизнь я буду спать только в твоих объятиях.       — Обещаю тебе, — прошептал Чонгук, касаясь губами его губ, — что буду любить тебя до тех пор, пока хожу по этой земле. И после тоже…

⚜️

      Чонгук просыпается первым, неохотно выпутываясь из цепких объятий Тэхёна, что даже не проснулся ни разу за всё то время, которое альфа потратил на водные процедуры и собирание на работу. Если же Тэхён спокойно может сегодня отдыхать, поскольку ему только завтра сдавать экзамен по корейскому языку, то у Чонгука же день сегодня весь расписан от и до. Мало того, что у него консультаций только три нужно провести, но ещё один урок анатомии и четыре химии. В дополнение ко всему шла очередная подготовка ко «Дню науки», что все нервы уже съела альфе. Поэтому, тихо собравшись и разложив аккуратно разбросанную вчера одежду на кресло, Чонгук, целуя омегу в висок, зарылся носом в его мягкие волосы на несколько секунд, наслаждаясь запахом клубники вперемешку с его — белым шоколадом. Боевой настрой идти дальше, как и настроение, сразу же поднялось, и Чонгук, укрывая открытое покатое плечо с его меткой одеялом, выходит из комнаты, тихонько прикрывая за собой дверь.       — Мне кажется, или ты лампочку беспроводную проглотил? — спрашивает у Чонгука Намджун, которого Чон решил подкинуть до работы на вселенское удивление того.       — В смысле? — не понимает его Чонгук, паркуясь возле школы и отстегивая ремень безопасности.       — Да в прямом, — басит Намджун, поправляя очки и здороваясь с учеником, прошмыгнувшим мимо него. — Светишься хлеще, чем фонари на башне Намсан. В чём дело? На твоём месте, наоборот, ходить потухшим надо — омега как-никак изменщиком оказался — а ты? Тебя всё устраивает?       — Намджун, — закидывает ему на плечо руку Чонгук, улыбаясь ярко, по-кроличьи. — Я тебе обязательно всё расскажу, но чуть позже, окей? Сейчас разберусь с проектом, и мы, как в старые добрые времена, завалимся в какой-нибудь бар и посидим там.       — Серьёзно? — таращится на него в изумлении альфа, вызывая тем самым смех у Чона. — Ты не шутишь?       — Совсем нет.       — Хорошо-о-о, — тянет гласную Джун. — Но позволь спросить последнее. Можешь только кивнуть, я пойму, если что. Это Ким Тэхён?       — Это Ким Тэхён, — повторяет Чонгук, представляя у себя в голове красивую мордашку истинного, заспанного всего и взъерошенного, с припухшими, но тем не менее не утратившими сладость, губами.       Хорошее настроение учителя Чона не улетучивается на протяжении всего рабочего дня, что не уходит от глаз и его учеников, в самую первую минуту заметивших перемены. Даже замечания директора Чо в адрес его проекта Чонгук прослушивает, переписываясь в это время с Тэхёном по телефону, что остался у него на квартире и сейчас, если верить омежке, готовит ему что-то нереально вкусное, а от месячного запаса быстро заваривавшейся лапши он уже избавился. За это же он непременно получит, думает Чонгук, когда отправляет ему гневные красные смайлики, говоря ему готовиться к взбучке. В ответ — здоровенное трепещущее фиолетовое сердце и смайлик, показывающий язык. Глупо, но Чонгук готов завизжать ультразвуком в ладошки от томящейся нежности в сердце к своей омежке.       Кто бы мог подумать, чтобы Чонгук — сама практичность и строгость закона — вдруг возьмёт и влюбится в мальчишку младше его на девять лет. Видимо, даже в самых прочных и, кажется, сложных программах есть свои сбои. Чонгук вот словил такой, избавиться от которого не получилось и не получится уже точно. После вчерашнего так определённо… Перед глазами до сих пор стоит картина призывно приоткрытых блестящих от их общей слюны губ и широко расставленные гладкие длинные ножки, так отменно смотрящиеся на его талии. Блять!..       Чонгук прокашливается, изо всех сил старясь не возбудиться и позорно не отправиться дрочить в туалет на школьника. Он спокойно дослушивает речь директора, прощается с ним и спешит к себе, чтобы забрать вещи и уехать отсюда скорей, к Тэхёну, что хозяйничал сейчас у него на кухне.       Чонгук невероятно рад, что закончить сегодня получилось пораньше и ещё можно заскочить в цветочный магазин или же кондитерскую, чтобы порадовать своё чудо, и хочет уже было покинуть пустую учительскую, как останавливается на месте, когда замечает в дверном проёме не абы кого-то, а самого Лухана, смотревшего на него, как на навозного жука, которых он днями напролёт словно топчет, засунув руки в карманы брюк и выпятив грудь.       — Не понимаете зачем я здесь? — спрашивает Лухан, руша между ними тишину, видя недоумение на лице учителя химии.       — Более чем, особенно здесь, куда ученикам заходить запрещено, — скептически осматривает его Чонгук, пытаясь понять цель столь неожиданного визита.       — Так я расскажу почему, — услужливо говорит Лухан, расплываясь в кривой улыбке и захлопывая за собой дверь.